быстрый поиск:

переводика рекомендует  
Война и Мир
Терра Аналитика
Усадьба Урсы
Хуторок
Сделано у нас, в России!
Глобальная Авантюра
Вместе Победим
Российская газета
 
опубликовано редакцией на Переводике 28.12.16 18:00
скаут: Lilu; переводчик Lilu;
   
 

Доктрина Обамы

Президент США рассказывает о своих самых трудных решениях в отношении роли Америки в мире.

 

Джеффри Голдберг 

Фотографии - Рувен Афенадор

Апрель 2016

Пятница, 30 августа 2013 года - день, когда незадачливый Барак Обама положил преждевременный конец гоподству Америки как единственной незаменимой мировой супердержавы - или же, как вариант, это день, когда проницательный Барак Обама заглянул в ближневосточную бездну и отступил от всепоглощающей пустоты - начавшийся с грозной речи, с которой от имени Обамы выступил его госсекретарь Джон Керри в Вашингтоне. Темой необычно черчиллевских высказываний Керри, с которыми он выступил в Комнате договоров в Госдепартаменте, было применение отравляющего газа против гражданского населения президентом Сирии Башаром аль-Асадом.

Обама, в кабинете которого беззаветно служит Керри, хотя и с некоторым раздражением, сам питает слабость к решительной риторике, но обычно не к воинственному ее типу, который связывают с Черчиллем. Обама считает, что манихейство и выразительно воспроизводимая агрессивность, зачастую связываемая с Черчиллем, оправдывались усилением Гитлера и временами были обоснованы в борьбе против Советского Союза. Но он также считает, что риторику не следует часто использовать как оружие, или вообще ее не использовать, на сегодняшней более неопределенной и сложной международной арене. Президент считает, что черчиллевская риторика и, что важнее, черчиллевский склад мышления привел его предшественника Джорджа У. Буша к разорительной войне в Ираке. Обама вступил в Белый дом, твердо настроенный на то, чтобы уйти из Ирака и Афганистана; он не искал новых драконов, которых следовало убить. И он особенно следил за тем, чтобы не обещать победы в конфликтах, в которых, как он считал, нельзя победить. "Если бы вы сказали, например, что мы избавим Афганистан от Талибана и построим вместо этого процветающую демократию, то президент понимает, что семь лет спустя кто-то потребует от вас сдержать это обещание", - сказал мне не так давно Бен Роудз, заместитель советника Обамы по национальной безопасности и его личный внешнеполитический секретарь. 

Но бурные высказывания Керри в тот августовский день, которые частично были написаны Роудзом, были пронизаны праведным гневом и смелыми обещаниями, включая едва скрытую угрозу неминуемой атаки. Керри, как и сам Обама, был в ужасе от грехов, совершенных сирийским режимом в его попытке подавить двухлетнее восстание. В пригороде Дамаска Гута за девять дней до этого армия Асада убила более 1400 гражданских лиц с помощью отравляющего газа зарин. Глубоко возмущенная администрация Обамы считала, что Асад заслужил серьезное наказание. На заседаниях в зале оперативных совещаний, которые последовали после атаки на Гуту, только глава администрации Белого дома Денис Макдоноу напрямую предостерегал об опасностях интервенции. Джон Керри громогласно требовал действий. "Когда ранее в истории надвигались бури, когда в наших силах было остановить невыразимые преступления, нас предостерегали от того, чтобы закрывать на это глаза", - сказал Керри в своей речи. "История полна лидеров, которые предостерегали против бездействия, безразличия, и особенно против молчания, когда это было важнее всего".    

Керри считал Обаму таким лидером. Годом ранее, когда администрация подозревала, что режим Асада планирует использовать химическое оружие, Обама заявил: "Мы дали очень ясно понять режиму Асада ... что красной линией для нас является то, что мы начнем видеть перемещение или использование химического оружия. Это изменит мою позицию. Это изменит мой расклад".    

Несмотря на эту угрозу, Обама казался многим критикам холодным и отстраненным от страданий невинных сирийцев. В конце лета 2011 года он призвал к уходу Асада. "Ради сирийского народа", - сказал Обама, - "настал момент для президента Асада уйти с должности". Но Обама мало что делал первоначально, чтобы добиться конца правления Асада.

Он отвергал требования действий частично потому, что предполагал, исходя из анализа американской разведки, что Асад падет без его помощи. "Он думал, что с Асадом произойдет то же, что с Мубараком", - сказал мне Деннис Росс, бывший советник Обамы по Ближнему Востоку, имея ввиду быстрый уход египетского президента Хосни Мубарака в 2011 году - этот момент стал кульминационным пунктом "Арабской весны". Но по мере того, как Асад цеплялся за власть, сопротивление Обамы прямой интервенции только росло. После нескольких месяцев размышлений он разрешил ЦРУ обучать и финансировать сирийских повстанцев, но он также разделял точку зрения его бывшего министра обороны Роберта Гейтса, который регулярно спрашивал на заседаниях - "Не следует ли нам закончить две войны до того, как мы начнем выискивать еще одну?" 

Сегодняшний посол США в ООН Саманта Пауэр, которая является самым предрасположенным интервенционистом среди главных советников Обамы, с самого начала выступала за вооружение сирийских повстанцев. Пауэр, которая в тот период являлась членом Совета национальной безопасности, является автором резонансной книги, сурово критикующей американских президентов за их неспособность предотвратить геноцид. Книга "A Problem From Hell" ("Проблема из ада"), опубликованная в 2002 году, привлекла внимание Обамы к Пауэр, когда он был в Сенате США, хотя они не являлись очевидной идеологической парой. Пауэр является сторонницей доктрины, известной как "Ответственность защищать", согласно которой суверенитет не является неприкосновенным, если страна убивает собственных граждан. Она убеждала его поддержать эту доктрину в речи, с которой он выступил, когда принимал Нобелевскую премию мира в 2009 году, но он отказался. Обама вообще не считает, что президент должен сильно рисковать американскими солдатами для того, чтобы предотвращать гуманитарные катастрофы, если только эти катастрофы не являются непосредственной угрозой безопасности Соединенных Штатов.   

Пауэр иногда спорила с Обамой в присутствии других чиновников Совета национальной безопасности, до такой степени, что он больше не мог скрывать свое раздражение. "Саманта, достаточно, я уже прочитал твою книгу", - отрезал он однажды.

 

Обама в Овальном кабинете, где два с половиной года назад он шокировал помощников по национальной безопасности, отменив воздушные удары по Сирии. (Фото - Рувен Эфенадор)

Обама, в отличие от либеральных интервенционистов, является поклонником внешнеполитического реализма президента Джорджа Г.У. Буша и особенно советника Буша по национальной безопасности Брента Скоукрофта ("Обожаю этого типа", - сказал мне однажды Обама.) Буш и Скоукрофт выставили армию Саддама Хусейна из Кувейта в 1991 году, и они искусно управились с распадом Советского Союза; также Скоукрофт по поручению Буша поднимал тост за здоровье китайского руководства вскоре после бойни на площади Тяньаньмэнь. Когда Обама писал манифест своей предвыборной кампании "The Audacity of Hope ("Дерзость надежды") в 2006 году, Сьюзан Райс, являвшаяся тогда неофициальным советником, посчитала необходимым напомнить ему включить в книгу как минимум одну строку похвалы внешней политики президента Билла Клинтона, чтобы отчасти сбалансировать похвалы, которыми он осыпал Буша и Скоукрофта.    

На начальной стадии сирийского восстания, в начале 2011 года, Пауэр заявляла, что повстанцы из числа простых граждан заслуживают энергичной поддержки Америки. Другие отмечали, что повстанцы являются фермерами, врачами и плотниками, сравнивая этих революционеров с людьми, которые выиграли американскую войну за независимость.  

Обама переиначил эту просьбу. "Когда у вас есть профессиональная армия", - сказал он мне однажды, "которая хорошо вооружена и поддерживается двумя крупными государствами" - Ираном и Россией - "у которых огромные ставки в этом, и они воюют против фермера, плотника, инженера, которые начали как протестующие и неожиданно оказались теперь посреди гражданского конфликта ..." Он сделал паузу. "Представление, что мы могли бы - чистым образом, который не требует использования американских вооруженных сил - изменить соотношение сил и средств на местах, никогда не являлось правдой". Сигнал, который Обама посылал в речах и интервью, был ясным: он не станет действовать как второй президент Буш - президент, который трагически перенапрягся на Ближнем Востоке, и решения которого заполнили палаты госпиталя имени Уолтера Рида тяжело ранеными солдатами, и который был беспомощен остановить уничтожение его репутации, даже когда он пересмотрел свою политику в свой второй срок. Обама в неофициальном порядке говорил, что первая задача американского президента на международной арене в послебушевский период - "Не делай глупостей".  

Сдержанность Обамы разочаровывала Пауэр и других в его команде национальной безопасности, предпочитавших действовать. Хилари Клинтон, когда она была госсекретарем Обамы, выступала за своевременную и жесткую реакцию на насилие Асада. В 2014 году, после того, как она покинула свой пост, Клинтон сказала мне, что "неспособность создать заслуживающие доверия силы из людей, которые были инициаторами протестов против Асада... оставило большой вакуум, который теперь заполнился джихадистами". Когда журнал "The Atlantic" опубликовал это утверждение, а также опубликовал оценку Клинтон, что "великим странам нужны организующие принципы, а "Не делай глупостей" не является организующим принципом", то Обама "крайне разозлился", по словам одного из его ведущих советников. Президент не понимал, как "Не делай глупостей" можно считать спорным лозунгом. Бен Роудз вспоминает, что "вопросы, которые мы задавали в Белом доме, были "Кто именно входит в это собрание совершающих глупости? Кто выступает за совершение глупостей?" Вторжение в Ирак, считал Обама, должно было научить таких демократических интервенционистов как Клинтон, которая голосовала за вторжение, опасностям совершения глупостей. (Клинтон быстро извинилась перед Обамой за свои слова, а представитель Клинтон заявил, что оба политика "обнимутся" на курорте "Мартас-Виньярд", когда они там пересекутся позднее.)   

Сирия для Обамы представляла собой склон, потенциально такой же скользкий, как и Ирак. В свой первый срок он считал, что есть лишь небольшое число угроз на Ближнем Востоке, которые, возможно, оправдывали прямую военную интервенцию США. Среди них была угроза со стороны аль-Каиды; угрозы продолжению существования Израиля ("Было бы моральной ошибкой для меня как президента Соединенных Штатов" не защищать Израиль, сказал он мне однажды); и, не без связи с безопасностью Израиля - угроза со стороны вооруженного ядерным оружием Ирана. Опасность для Соединенных Штатов со стороны режима Асада не достигала уровня этих проблем.

Учитывая сдержанность Обамы в отношении интервенции, ярко-красная черта, которую он провел для Асада летом 2013 года, была поразительной. Даже его собственные советники были удивлены. "Я не знал, что это случится", - сказал мне его тогдашний министр обороны Леон Панетта. Мне сказали, что вице-президент Джо Байден неоднократно предостерегал Обаму не проводить красную черту по химическому оружию, опасаясь, что однажды придется принуждать к ее соблюдению. 

Керри в его высказываниях 30 августа 2013 года предложил наказать Асада частично потому, что на карту были поставлены "репутация и будущие интересы Соединенных Штатов Америки и наших союзников". "Это напрямую связано с нашей репутацией и с тем, верят ли еще страны Соединенным Штатам, когда те что-то говорят. Они наблюдают, чтобы увидеть, сойдет ли это Сирии с рук, потому что тогда, может быть, они тоже могут подвергнуть мир большему риску".  

Через девяносто минут Обама в Белом доме поддержал послание Керри публичным заявлением: "Для нас важно признать, что когда убиты более 1000 человек, включая сотни невинных детей, посредством использования оружия, которое 98 или 99 процентов человечества говорит не должно применяться даже на войне, и при этом нет никаких действий, то тогда мы посылаем сигнал, что международные нормы не имеют особого значения. И это представляет опасность для нашей национальной безопасности". 

По-видимому, администрация Обамы сделала вывод, что ущерб американской репутации в одном регионе мира перекинется на другие, и что доверие к действенности сдерживания со стороны США действительно поставлено на карту в Сирии. Асаду, как казалось, удалось вынудить президента к тому, что он никогда не думал, что ему придется делать. Обама в целом считает, что вашингтонский внешнеполитический истеблишмент, который он тайно презирает, делает фетиш из "репутации" - особенно того сорта репутации, что покупается силой. Сохранение репутации, говорит он, привело к Вьетнаму. Внутри Белого дома Обама говорил, что "сбрасывание бомб на кого-то, чтобы доказать, что вы готовы сбрасывать бомбы на кого-то, едва ли не самая худшая причина для использования силы". 

Американская репутация в области национальной безопасности, как она традиционно понимается в Пентагоне, Госдепартаменте и в ряде аналитических центров, расположенных на расстоянии ходьбы пешком от Белого дома, является неосязаемой, но мощной силой - силой, которая, если ее надлежащим образом взращивать, создает безопасность для друзей Америки и поддерживает стабильным международный порядок.  

На заседаниях в Белом доме в ту важную неделю в августе Байден, который обыкновенно разделял беспокойство Обамы в отношении американского перенапряжения, страстно доказывал, что "крупные страны не блефуют". Ближайшие союзники Америки в Европе и на Ближнем Востоке считали, что Обама пригрозил военными действиями, и его собственные советники тоже так считали. На совместной пресс-конференции с Обамой в Белом доме в мае Дэвид Кэмерон, британский премьер-министр, сказал, что "История Сирии пишется кровью ее народа, и это происходит при нас". Заявление Кэмерона, сказал мне один из его советников, было предназначено для того, чтобы призвать Обаму к более решительным действиям. "У премьер-министра определенно было впечатление, что президент принудит к соблюдению этой красной черты", - сказал мне советник. Саудовский посол в Вашингтоне в то время Адель аль-Джубейр сказал друзьям и своему начальству в Рияде, что президент, наконец, готов нанести удар. Обама "понял, насколько это важно", сказал одному собеседнику Джубейр, который является теперь саудовским министром иностранных дел. "Он совершенно точно ударит".  

Обама уже приказал Пентагону составить списки мишеней. Пять миноносцев класса Arleigh Burke находились в Средиземном море, готовые выпустить крылатые ракеты по мишеням режима. Французский президент Франсуа Олланд, с наибольшим энтузиазмом среди европейских лидеров выступавший за интервенцию, также готовился к нанесению удара. Всю неделю чиновники Белого дома публично приводили аргументы, что Асад совершил преступление против человечности. Речь Керри ознаменовала собой кульминацию этой кампании.   

В то время как аппараты национальной безопасности Пентагона и Белого дома все еще двигались к войне (Джон Керри сказал мне, что он ожидает удара, в день своего выступления), президент уверовал, что он попал в ловушку - расставленную союзниками и противниками, а также традиционными ожиданиями того, что должен делать американский президент. 

Но президент занервничал. В дни после применения газа в Гуте, рассказал мне позднее Обама, он почувствовал отвращение к мысли об атаке, которая не санкционирована международным правом или Конгрессом. Американцы были не в восторге от интервенции в Сирии; как и один из иностранных руководителей, Ангела Меркель, немецкий канцлер, которую Обама уважает. Она сказала ему, что ее страна не будет участвовать в сирийской операции. И в четверг, 29 августа, британский парламент невероятным образом отказал Дэвиду Кэмерону в одобрении этой атаки. Джон Керри позднее сказал мне, что когда он узнал об этом, "про себя я подумал - Вот незадача".  

Обама также был расстроен неожиданным визитом ранее на той неделе Джеймса Клаппера, его директора национальной разведки, который прервал ежедневное совещание у президента - доклад об угрозах, который президент получает каждое утро от аналитиков Клаппера - и дал ясно понять, что разведданные об использовании Сирией отравляющего газа зарина, хотя и были полноценными, но не являлись "верным делом". Он тщательно подобрал выражение. Клаппер, глава разведывательного сообщества, травматизированного его провалами в преддверии иракской войны, не собирался давать излишние обещания наподобие бывшего директора ЦРУ Джорджа Тенета, который, как известно, гарантировал Джорджу У. Бушу "верное дело" в Ираке. 

Обама и вице-президент Джо Байден на встрече с членами Совета национальной безопасности, включая Сьюзан Райс и Джона Керри (вторая и третий слева), в декабре 2014 года. (Пит Суза/Белый дом)

В то время как аппараты национальной безопасности Пентагона и Белого дома все еще двигались к войне (Джон Керри сказал мне, что он ожидает удара, в день своего выступления), президент уверовал, что он попал в ловушку - расставленную союзниками и противниками, а также традиционными ожиданиями того, что должен делать американский президент. 

Многие его советники не осознавали глубины опасений президента; его кабинет и его союзники точно не знали о них. Но его сомнения росли. К концу дня в пятницу Обама пришел к выводу, что он просто не готов санкционировать нанесение удара. Он попросил Макдоноу, главу своего аппарата, пройтись вместе с ним по южной лужайке Белого дома. Обама выбрал Макдоноу не случайно: он является помощником Обамы, который больше всех питает отвращение к военным интервенциям США, и человеком, который, по словам одного из его коллег, "думает в категориях ловушек". Обама, обычно исключительно уверенный в себе, искал подтверждения и пытался найти способы объяснить изменение его намерений как своим помощникам, так и общественности. Он и Макдоноу оставались снаружи целый час. Обама сказал ему, что он обеспокоен, что Асад разместит гражданское население как "живой щит" вокруг очевидных мишеней. Он также указал на скрытый изъян предложенного удара: американские ракеты будут выпущены не по хранилищам химического оружия из опасения выпустить отравляющее вещество в воздух. Удар будет нанесен по военным подразделениям, которые доставили это оружие, но не по самому оружию.  

Обама также поделился с Макдоноу давней обидой: он устал наблюдать за тем, как Вашингтон бездумно движется к войне в мусульманских странах. Четырьмя годами ранее, считал президент, Пентагон "заглушил" его в отношении наращивания войск в Афганистане. Теперь, в Сирии, он снова начал чувствовать себя заглушаемым.  

Когда оба они вернулись в Овальный кабинет, президент сказал своим помощникам по вопросам национальной безопасности, что он планирует отменить боевую готовность. Что атаки на следующий день не будет; он хотел передать этот вопрос Конгрессу на голосование. Помощники в комнате были в шоке. Сьюзан Райс, являющаяся теперь советником Обамы по национальной безопасности, возражала, что ущерб авторитету Америки будет серьезным и длительным. Другим было трудно понять, что президент мог дать задний ход за день до запланированного удара. Обама, однако, был совершенно спокоен. "Если вы бывали рядом с ним, то вы знаете, когда он колеблется в отноошении чего-то, когда это решение 51 на 49", - сказал мне Бен Роудз. "Но он был совершенно спокойным". 

Не так давно я попросил Обаму описать его размышления в тот день. Он перечислил практические затруднения, которые заботили его. "У нас были инспекторы ООН на местах, которые завершали свою работу, и мы не могли рискнуть выстрелить, пока они там находились. Вторым важным фактором была неспособность Кэмерона добиться согласия его парламента".   

Третьим и самым важным фактором, сказал он мне, была "наша оценка, что хотя мы могли бы нанести некоторый ущерб Асаду, но мы не могли посредством ракетного удара ликвидировать само химическое оружие, и я бы затем столкнулся с возможностью того, что Асад бы выжил после удара и заявил, что он успешно проявил открытое неповиновение Соединенным Штатам, что Соединенные Штаты действовали незаконно в отсутствие мандата ООН, и это бы потенциально укрепило его позицию, а не ослабило ее".  

Четвертый фактор, сказал он, имел более глубокое философское значение. "Это попадает в категорию того, над чем я размышлял на протяжении некоторого времени", - сказал он. "Я пришел на эту должность с сильным убеждением, что сфера действий исполнительной власти по вопросам национальной безопасности весьма широка, но не безгранична".  

Обама знал, что его решение не бомбить Сирию, вполне вероятно, расстроит союзников Америки. Так и произошло. Премьер-министр Франции Мануэль Вальс сказал мне, что его правительство уже было обеспокоено последствиями более раннего бездействия в Сирии, когда пришло известие об отбое. "Не вмешавшись ранее, мы создали монстра", - сказал мне Вальс. "Мы были абсолютно уверены, что администрация США скажет "да". Работая с американцами, мы уже видели мишени. Это стало большой неожиданностью. Если бы мы бомбили, как планировалось, то я думаю, что сегодня ситуация была бы другой". Наследный принц из Абу-Даби Мохаммед бин Зайеф аль-Найян, который уже был огорчен тем, что Обама "бросил" Хосни Мубарака, бывшего президента Египта, сердито заявил американским гостям, что Соединенными Штатами руководит "ненадежный" президент. Король Иордании Абдалла II - и так уже обескураженный тем, что он считал нелогичным желанием Обамы дистанцировать США от их традиционных суннитских арабских союзников и создать альянс с Ираном, шиитским спонсором Асада - жаловался в частных беседах: "Я думаю, что верю в американскую силу больше, чем Обама". Сауды также были в ярости. Они никогда не доверяли Обаме - он задолго до того, как стал президентом, называл их "так называемым союзником" США. "Иран является новой великой державой на Ближнем Востоке, а США - старой", - сказал своему начальству в Рияде Джубейр, саудовский посол в Вашингтоне.    

Решение Обамы вызвало потрясение и в самом Вашингтоне. Джон Маккейн и Линдсей Грэхем, два ведущих республиканских "ястреба" в Сенате, встречались с Обамой в Белом доме ранее на той неделе и им была обещана атака. Они были рассержены внезапной сменой позиции. Ущерб был нанесен и внутри администрации. Ни Чак Хейгел, тогдашний министр обороны, ни Джон Керри не были в Овальном кабинете, когда президент проинформировал свою команду о своей позиции. Керри узнал об этом изменении только позднее вечером в тот день. "Меня просто надули", - сказал он другу вскоре после разговора с президентом в тот вечер. (Когда я спросил Керри об этом бурном вечере, он сказал: "Я не переставал думать об этом. Я посчитал, что у президента была причина принять такое решение и, если честно, я понимал его ход мыслей.") 

Следующие несколько дней были хаотичными. Президент попросил Конгресс дать разрешение на использование силы - неутомимый Керри работал главным лоббистом - и вскоре в Белом доме стало очевидно, что Конгресс не проявляет особого интереса к нанесению удара. Когда я недавно разговаривал с Байденом о решении по "красной черте", он обратил особое внимание на этот факт. "Иметь Конгресс на свой стороне важно в плане вашей способности выполнить то, что вы наметили", - сказал он. Обама "не пошел в Конгресс не потому, что хотел избавиться от неприятностей. У него были сомнения на тот момент, но он знал, что если он будет что-то делать, то ему точно лучше иметь общественность на своей стороне, или же это окажется весьма короткой поездкой".  

Явная двойственность Конгресса убедила Байдена, что Обама правильно опасался скользкой дорожки. "Что будет, если собьют наш самолет? Разве мы не пойдем туда и не станем выручать?" - спросил Байден. "Нужна поддержка американского народа". 

Посреди сумятицы появилось неожиданное спасение в лице российского президента Владимира Путина. На саммите "большой двадцатки" в Санкт-Петербурге, который проводился через неделю после изменения позиции по Сирии, Обама отвел Путина в сторону, напомнил он мне, и сказал российскому президенту, "что если он заставит Асада избавиться от химического оружия, это уберет необходимость для нас наносить военный удар". Через несколько недель Керри совместно с российским коллегой Сергеем Лавровым организовал вывоз большей части сирийского арсенала химического оружия - эту программу Асад до того времени даже отказывался признать.  

В момент, когда Обама решил не принуждать к исполнению его "красной черты" и не бомбить Сирию, он порвал с тем, что он саркастически называет "вашингтонским сценарием". Это был день его освобождения.  

Это компромиссное соглашение принесло президенту похвалу - кто бы мог подумать - от Беньямина Нетаньяху, израильского премьер-министра, с которым у него неизменно напряженные отношения. Уничтожение сирийских запасов химического оружия являлось "одним лучом света в весьма темном регионе", сказал мне Нетаньяху вскоре после объявления об этом соглашении.

Джон Керри не имеет сегодня терпения в отношении тех, кто утверждает, как и он сам когда-то, что Обаме следовало разбомбить объекты режима Асада, чтобы укрепить американский потенциал сдерживания посредством устрашения. "Там бы все еще находилось это оружие, и пришлось бы, вероятно, воевать с ИГИЛ" за контроль над этим оружием, сказал он, имея ввиду "Исламское государство", террористическую группу, также известную как ИГИЛ. "Это просто неразумно. Но я не могу отрицать, что это представление о пересечении красной черты и то, что [Обама] ничего не сделал по этому поводу, вышло из-под контроля".   

Обама понимает, что принятое им решение отказаться от воздушных ударов и позволить нарушению красной черты, которую он сам же и установил, остаться безнаказанным будет беспощадно исследоваться историками. Но сегодня это решение является для него источником глубокого удовлетворения.  

"Я очень горжусь этим моментом", - сказал он мне. "Подавляющий вес традиционных представлений и машина нашего аппарата национальной безопасности зашли достаточно далеко. Общее впечатление было таково, что на кону мой авторитет, что на кону авторитет Америки. И поэтому я знал, что нажатие на кнопку "пауза" в тот момент будет мне стоить в политическом плане. И тот факт, что я смог отстраниться от прямого давления и продумать сам, что было в интересах Америки, не только в отношении Сирии, но также в отношении нашей демократии, было самым трудным решением, которое я когда-либо принимал - и я считаю, что в конечном итоге это было правильное решение". 

Это был момент, как считает президент, когда он, наконец, порвал с тем, что он называет "вашингтонским сценарием". "Чем я вызываю нарекания? Когда речь заходит об использовании военной силы", - сказал он. "Это источник нареканий. В Вашингтоне существует сценарий, которому должны следовать президенты. Это сценарий, пришедший из внешнеполитических кругов. И этот сценарий предписывает реакции на различные события, и эти реакции обычно касаются применения силы. Когда Америке непосредственно угрожает опасность, этот сценарий работает. Но этот сценарий также может являться ловушкой, которая приведет к плохим решениям. В разгар такого международного кризиса как Сирия вас резко критикуют, если вы не следуете сценарию, даже если есть хорошие причины, почему этот сценарий неприемлем."

Я поверил в то, что для Обамы 30 августа 2013 года стало его днем освобождения, в день, когда он не поддался не только внешнеполитическим влиятельным кругам и их сценарию с крылатыми ракетами, но и требованиям раздражающих и требующих к себе слишком большого внимания союзников на Ближнем Востоке - стран, которые, как он жалуется в частных беседах друзьям и советникам, стремятся использовать американские "мускулы" в своих собственных узких и конфессиональных целях. К 2013 году недовольство Обамы уже было весьма заметно. Он негодовал по поводу военачальников, которые считали, что могут решить любую проблему, если главнокомандующий просто даст им то, что им нужно, и он негодовал по поводу внешнеполитическо-аналитического комплекса. В Белом доме широко распространено мнение, что многие из самых известных внешнеполитических аналитических центров в Вашингтоне действуют по указке их арабских и про-израильских финансовых доноров. Я слышал, как один чиновник администрации назвал Массачусетс Авеню, где расположены многие такие центры, "оккупированной арабами территорией".  

Обама беседует с российским президентом Владимиром Путины перед открытием встречи "большой двадцатки" в Анталье в ноябре 2015 года. (Джем Оксуз / Рейтер)

Для некоторых экспертов по внешней политике даже внутри его собственной администрации внезапная смена позиции Обамы в отношении принуждения к исполнению "красной черты" стало тягостным моментом, в котором он проявил нерешительность и наивность и нанес долговременный ущерб репутации Америки в мире. "Как только главнокомандующий проводит эту "красную черту"", - сказал мне недавно Леон Панетта, являвшийся директором ЦРУ и затем министром обороны в первый президентский срок Обамы, "тогда я думаю, что на кону находится доверие к главнокомандующему и его нации, если он не принуждает к ее исполнению." Вскоре после обратного хода Обамы Хилари Клинтон сказала в частной беседе: "Если вы говорите, что нанесете удар, вы должны нанести удар. Выбора нет". 

"Асад фактически вознаграждается за использование химического оружия, а не "наказывается", как планировалось изначально". Написал Шади Хамид, научный сотрудник "Института Брукингса", в статье для "The Atlantic" в то время. "Ему удалось устранить угрозу военных действий США, мало чем поступившись в обмен на это". 

Даже комментаторы, которые во многом поддерживали политику Обамы, посчитали этот эпизод катастрофическим. Гидеон Роуз, редактор журнала "Foreign Affairs", написал недавно, что управление Обамы этим кризисом - "сначала вскользь объявив о таких намерениях, а затем начав колебаться по поводу их выполнения, затем лихорадочно перебросив мяч Конгрессу для принятия решения - стало хрестоматийным примером сконфуженно непрофессиональной импровизации".  

Однако защитники Обамы утверждают, что он не навредил репутации США, ссылаясь на последующее согласие Асада избавиться от химического оружия. "Угроза применения силы была для них достаточно убедительной, чтобы отказаться от их химического оружия", - сказал мне Тим Кэйн, сенатор-демократ от штата Вирджиния. "Мы пригрозили военными действиями, и они отреагировали. Это действенность сдерживания".

В истории дата 30 августа 2013 года может остаться как день, когда Обама помешал США вступить в еще одну катастрофическую мусульманскую гражданскую войну, и как день, когда он устранил угрозу химической атаки на Израиль, Турцию или Иорданию. Или же ее будут помнить как день, когда он позволил Ближнему Востоку ускользнуть из-под господства Америки - в руки России, Ирана и ИГИЛ.

  Первый раз я говорил с Обамой о внешней политике, когда он был сенатором США, в 2006 году. В то время я был знаком в основном с текстом речи, с которой он выступил за четыре года до этого, на антивоенном митинге в Чикаго. Это была необычная речь для антивоенного митинга в том смысле, что она не была антивоенной; Обама, который являлся в то время сенатором от штата Иллинойс, выступал против лишь одной конкретной, теоретической на тот момент, войны. "У меня нет иллюзий по поводу Саддама Хусейна", - сказал он. "Он жестокий человек. Безжалостный человек... Но я также знаю, что Саддам не представляет собой непосредственной и прямой угрозы для Соединенных Штатов или для своих соседей". Он добавил: "Я знаю, что вторжение в Ирак без ясного обоснования и без большой международной поддержки только раздует пламя на Ближнем Востоке и будет способствовать худшим, а не лучшим порывам арабского мира и укрепит способность аль-Каиды вербовать в свои ряды".    

Эта речь вызвала мое любопытство в отношении ее автора. Я хотел узнать, как сенатор от штата Иллинойс, по совместительству преподаватель права, который проводил свое время в поездках между Чикаго и Спрингфилдом, пришел к дальновидному пониманию грядущего затруднительного положения, в отличие от самых опытных внешнеполитических мыслителей его партии, включая такие персоны как Хилари Клинтон, Джо Байден и Джон Керри, не говоря уже, конечно, о большинстве республиканцев и многих внешнеполитических аналитиках и авторах, включая и меня. 

С этой первой встречи в 2006 году я интервьюировал Обаму периодически, в основном по вопросам, связанным с Ближним Востоком. Но за последние несколько месяцев я потратил несколько часов, беседуя с ним о самых широких темах его внешней политики "игры с дальним прицелом", включая темы, которые он жаждет обсудить - а именно те, что не связаны с Ближним Востоком. 

"ИГИЛ не является угрозой существованию Соединенных Штатов", - сказал он мне во время одной из таких бесед. "Изменение климата - это потенциально реальная угроза всему миру, если мы что-то не предпримем против этого". Обама объяснил, что изменение климата беспокоит его в особенности потому, что "это политическая проблема, идеально рассчитанная на то, чтобы отвергнуть вмешательство правительства. Это касается каждой страны, и это сравнительно медленно развивающаяся чрезвычайная ситуация, так что в повестке дня всегда есть что-то, что на первый взгляд является более неотложным".  

На данный момент, конечно, самым неотложным из "на первый взгляд более неотложных" вопросов является Сирия. Но в любой момент все президентство Обамы может быть опрокинуто агрессией Северной Кореи или же нападением России на страну-члена НАТО, или спланированной ИГИЛ атакой на территории США. Мало кто из президентов сталкивался с такими разнообразными испытаниями на международной арене, как Обама, и проблемой для него, как и для всех президентов, было отличать просто срочные от реально важных проблем и концентрироваться на важных.  

Моей целью в наших недавних беседах было увидеть мир глазами Обамы и понять, какой, как он считает, должна быть роль Америки в мире. В этой статье переданы наши недавние серии бесед, которые происходили в Овальном кабинете; во время обеда в его обеденном зале; на борту президентского самолета; и в Куала-Лумпур во время его самого последнего визита в Азию, в ноябре. В ней также содержится информация из моих предыдущих интервью с ним и из его выступлений и обильных публичных размышлений, а также из бесед с его ведущими советниками по внешней политике и национальной безопасности, с иностранными лидерами и их послами в Вашингтоне, друзьями президента и другими людьми, говорившими с ним о его политике и решениях, и с его противниками и критиками.

 

Леон Панетта (слева) на пресс-брифинге о военной стратегии в январе 2012 года. Панетта, являвшийся в то время министром обороны Обамы, критикует неспособность президента добиться силой соблюдения красной черты в Сирии. (Aharaz N. Ghanbari / AP)

Во время наших бесед я увидел Обаму-президента, который постепенно стал более пессимистически настроенным в отношении ограничений для Америки направлять мировые события, хотя к концу своего президентства он накопил ряд потенциально исторических внешнеполитических достижений - спорных, временных, следует признать, но тем не менее достижений: установление отношений с Кубой, Парижское соглашение по климату, соглашение о Транс-Тихоокеанском торговом партнерстве и, конечно, иранское ядерное соглашение. Он достиг этого, несмотря на растущее ощущение, что более крупные силы - разрывное течение этнических чувств в мире, который должен был уже избавиться от своего атавизма; запас прочности мелких людишек, управляющих большими странами методами, которые идут вразрез с их собственными насущными интересами; постоянство страха, властвующего над человеческими эмоциями - часто сговариваются против лучших из намерений Америки. Но он также понял, сказал он мне, что в международных делах мало что можно достичь без американского лидерства.    

Обама объяснил мне это кажущееся противоречие. "Я хочу, чтобы был президент, у которого есть понимание, что невозможно все исправить", - сказал он. Но с другой стороны, "если мы не будем определять повестку дня, то тогда ничего не будет". Он объяснил, что он имел ввиду. "Дело в том, что не было ни одного саммита, в котором бы я участвовал с момента моего вступления в должность, на котором бы мы не определяли повестку дня, где бы мы не были ответственны за ключевые результаты", - сказал он. "Это касается и ядерной безопасности, и спасения мировой финансовой системы, и климата". 

Однажды во время обеда в столовой Овального кабинета, я спросил президента, как он думает, поймут ли историки его внешнюю политику. Он начал с описания сетки из четырех квадратов, представляющих основные научные школы американской внешней политики. Один квадрат он назвал изоляционизмом, который он отверг сразу же. "Мир все время скукоживается", - сказал он. "Уход нереалистичен". Другие квадраты он назвал реализмом, либеральным интервенционизмом и интернационализмом. "Я полагаю, что вы могли бы назвать меня реалистом за убеждение, что мы не можем в любой данный момент облегчить все страдания мира", - сказал он. "Нам приходится выбирать, где мы сможем оказать реальное воздействие". Он также отметил, что он достаточно очевидным образом является интернационалистом, приверженным укреплению многосторонних организаций и международных норм.     

Я сказал ему, что у меня впечатление, что различные травмы последних семи лет, если хотите, усилили его приверженность реалистической сдержанности. Не испытывает ли он неприязни к интервенционизму после почти двух полных президентских сроков в Белом доме? 

"Несмотря на все наши недостатки, Соединенные Штаты очевидно являются силой во благо в мире", - сказал он. "Если Вы сравните нас с предыдущими супердержавами, то мы меньше действуем на основе голого своекорыстия и заинтересованы в создании норм, которые приносят пользу всем. Если возможно делать добро по приемлемой цене, чтобы спасти жизни, то мы делаем это".

Если кризис или гуманитарная катастрофа не отвечает его строгим критериям в отношении того, что считать угрозой национальной безопасности, сказал Обама, то он не думает, что он должен молчать. Он дал понять, что не является настолько реалистом, чтобы не судить о других лидерах. Хотя он до сих пор исключал использование прямой американской силы, чтобы сместить Асада, но он не был неправ, утверждает он, когда призвал Асада уйти. "Часто, когда есть критики нашей сирийской политики, то они указывают на на одну из вещей - "Вы призвали Асада уйти, но Вы не заставили его уйти. Вы не начали вторжение". Представление таково, что если вы не собирались свергать режим, то вам и не следовало что-то говорить. Это странный аргумент для меня, представление, что если мы используем наш моральный авторитет, чтобы сказать "Это жестокий режим, и лидер не должен так обращаться со своим народом", то как только вы это сделаете, вы обязаны вторгнуться в страну и установить там правительство, которое вы предпочитаете". 

"Я в значительной мере интернационалист", - сказал Обама во время беседы позднее. "И я также идеалист, поскольку я считаю, что мы должны продвигать такие ценности как демократия и права человека, нормы и ценности, потому что они не только служат нашим интересам, если все больше людей принимают ценности, которые мы разделяем - таким же образом, как в экономическом плане, если люди принимают верховенство закона и права собственности и так далее, то это к нашей выгоде - но и потому, что это меняет мир к лучшему. И я готов сказать это очень банальным образом, таким образом, которым Брент Скоукрофт, возможно, не выразился бы.    

"С другой стороны", - продолжил он, "я также считаю, что мир является трудным, сложным, запутанным, подлым и наполненным невзгодами и трагедиями. И для того, чтобы отстаивать наши интересы в сфере безопасности и эти идеалы и ценности, которые нам дороги, мы должны быть расчетливыми и одновременно великодушными, и быть разборчивыми в отношении мест (для вмешательства) и признавать, что будет время, когда самое лучшее, что мы можем сделать, это привлечь внимание общественности к чему-то ужасному, но не думать, что мы можем автоматически это решить. Будут моменты, когда наши интересы безопасности будут противоречить нашему беспокойству о правах человека. Будут моменты, когда мы можем что-то сделать по поводу ситуации, когда убивают невинных людей, но будут и моменты, когда мы не можем".   

"Ирония в том, что это было как раз для того, чтобы не дать европейцам и арабским государствам подержать наше пальто, в то время как это мы вели все боевые действия, что мы сознательно настояли" на том, чтобы они взяли на себя лидерство во время операции по устранению Муаммара Каддафи от власти в Ливии. "Это было частью кампании против халявщиков". 

Если Обама когда-то и сомневался в том, что Америка действительно является незаменимой страной в мире, то теперь он больше не сомневается. Но он является редким президентом, который, как кажется, временами не терпит эту незаменимость, вместо того, чтобы проникнуться ей. "Халявщики меня раздражают", - сказал он мне. Обама недавно предупредил, что Великобритания больше не сможет иметь "особые отношения" с Соединенными Штатами, если она не возьмет на себя обязательство тратить по крайней мере 2 процента ВВП на оборону. "Вы должны платить свою справедливую долю", - сказал Обама Дэвиду Кэмерону, который впоследствии добился этой цифры в 2 процента.  

Одной из его задач как президента, объяснил Обама, является побуждение других стран действовать самостоятельно, а не ждать лидерства США. Защита либерального международного порядка от джихадистской угрозы, российского авантюризма и китайского запугивания частично находятся в зависимости, как он считает, от готовности других стран разделять это бремя вместе с США. Именно поэтому спорное утверждение - сделанное анонимным чиновником администрации журналу "The New Yorker" во время ливийского кризиса 2011 года - что его политика заключается в "осуществлении руководства, оставаясь в тени", смутило его. "Мы не должны всегда быть теми, кто находится впереди", - сказал он мне. "Иногда мы получаем то, что хотим, как раз потому, что мы участвуем в повестке дня. Ирония в том, что это было как раз для того, чтобы не дать европейцам и арабским государствам подержать наше пальто, в то время как это мы вели все боевые действия, что мы сознательно настояли" на том, чтобы они взяли на себя лидерство во время операции по устранению Муаммара Каддафи от власти в Ливии. "Это было частью кампании против халявщиков". 

Президент также, по-видимому, считает, что разделять лидерство с другими странами является способом обуздания более буйных порывов Америки. "Одной из причин, почему я так сконцентрирован на многосторонних действиях там, где наши прямые интересы не поставлены на карту, является то, что многосторонний подход контролирует гордыню", - объяснил он. Он всякий раз упоминает то, что он понимает как прошлые провалы Америки за границей, как средство для обуздания американского самодовольства. "У нас есть прошлое", - сказал он. "У нас есть прошлое в Иране, у нас есть прошлое в Индонезии и в Центральной Америке. Поэтому нам следует не забывать о нашем прошлом, когда мы начинаем говорить об интервенции, и понимать источник подозрений других людей".   

Обама и кубинский президент Рауль Кастро на саммите Америк прошлой весной (Пит Сауза / Белый дом)

В своих усилиях переложить часть внешнеполитической ответственности Америки на ее союзников Обама выглядит классическим президентом сокращения расходов в стиле Дуайта Д. Эйзенхауэра и Ричарда Никсона. Сокращение расходов в этом контексте определяется как "вывод сил, уменьшение расходов, снижение рисков и перенос бремени на союзников", объяснил мне Стивен Сестанович, эксперт по президентской внешней политике из Совета по международным отношениям. "Если бы в 2008 году был избран Джон Маккейн, то вы бы все равно увидели какой-то режим экономии", - сказал Сестанович. "Это то, чего хотела страна. Если вы вступаете в должность посреди войны, которая идет не очень хорошо, то вы убеждены, что американский народ нанял вас, чтобы вы делали меньше". Разница между Эйзенхауэром и Никсоном, с одной стороны, и Обамой, с другой, в том, что у Обамы "по-видимому, была личная, идеологическая приверженность идее, что внешняя политика поглощает слишком много внимания и ресурсов страны", сказал Сестанович. 

Я спросил Обаму о режиме экономии. "Почти все великие мировые державы становились жертвой" чрезмерных обязательств, сказал он. "Мне кажется, что это не является толковой идеей, когда каждый раз, когда есть проблема, мы посылаем свою армию, чтобы принудительно навести порядок. Мы просто не можем это делать". 

Но как только он решает, что какая-то специфическая проблема является прямой угрозой национальной безопасности, он проявляет готовность действовать в одностороннем порядке. Это один из более широких парадоксов президентства Обамы: он неустанно ставил под сомнение эффективность силы, но он также стал самым успешным охотником на террористов в президентской истории, и передаст своему преемнику набор инструментов, которым бы позавидовал искусный убийца. "Он применяет разные критерии к прямым угрозам для США", - говорит Бен Роудз. "Например, несмотря на его опасения в отношении Сирии, у него не было сомнений касательно беспилотников". Некоторые критики говорят, что ему следовало иметь сомнения в отношении того, что они называют чрезмерным использованием беспилотников. Но Джон Бреннан, директор ЦРУ при Обаме, сказал мне недавно, что у него и президента "сходные мнения. Одно из них заключается в том, что иногда вам нужно забрать жизнь, чтобы спасти еще больше жизней. У нас сходный взгляд на теорию справедливой войны. Президент требует почти полной уверенности, что не будет жертв среди мирного населения. Но если он считает, что необходимо действовать, то он не колеблется".   

Те, кто беседует с Обамой по поводу джихадистских идей, говорит, что у него есть понимание, лишенное всяких иллюзий, в отношении сил, которые приводят в движение апокалиптическое насилие среди радикальных мусульман, но он осторожен в публичных высказываниях об этом из-за беспокойства, что он усилит анти-мусульманскую ксенофобию. У него есть понимание трагического реалиста в отношении греха, трусости и коррупции и гоббсовское понимание того, как страх влияет на поведение людей. И все же он последовательно и с видимой искренностью декларирует оптимизм, что мир склоняется к справедливости. Он является в известном смысле гоббсовским оптимистом.

И противоречия на этом не заканчиваются. Хотя он известен своей рассудительностью, он также жаждет поставить под сомнение некоторые из давних допущений, лежащих в основе традиционных американских внешнеполитических представлений. Он готов до невероятной степени задавать вопросы, почему враги Америки являются ее врагами, или почему некоторые ее друзья являются друзьями. Он ниспроверг пятидесятилетний двухпартийный консенсус, чтобы восстановить связи с Кубой. Он поставил под сомнение то, почему США следует избегать отправки солдат в Пакистан, чтобы убить лидеров аль-Каиды, и неофициально он задается вопросом, почему Пакистан, который он считает катастрофически плохо функционирующей страной, должен вообще считаться союзником США. По словам Леона Панетты, он поставил под сомнение и то, почему США должны поддерживать так называемое качественное военное превосходство Израиля, которое дает ему доступ к более сложным системам вооружений, чем получают арабские союзники Америки; но он также часто жестко ставил под сомнение роль, которую играют суннитские арабские союзники Америки в подстрекании анти-американского терроризма. Он явно раздражен, что внешнеполитические господствующие взгляды заставляют его обращаться с Саудовской Аравией как с союзником. И, конечно, он с самого начала решил - в условиях большой критики - что он хочет установить контакты с самым ярым противником Америки на Ближнем Востоке, Ираном. Ядерная сделка, которую он заключил с Ираном, как минимум доказывает, что Обама не уклоняется от риска. Он поставил на карту глобальную безопасность и свое собственное наследие, что один из ведущих спонсоров терроризма в мире будет соблюдать соглашение по ограничению его ядерной программы.  

"Сбрасывать бомбы на кого-то, чтобы доказать, что вы готовы сбрасывать бомбы на кого-то, это едва ли не худший аргумент для использования силы"

Принято считать, по крайней мере, среди его критиков, что Обама стремился к заключению сделки с Ираном, так как у него есть мечта об историческом американо-персидском сближении. Но его желание ядерной сделки родилось настолько же из пессимизма, как и из оптимизма. "Сделка с Ираном изначально никогда не касалась открытия новой эпохи в отношениях между США и Ираном", - сказала мне Сьюзан Райс. "Это было намного более прагматичным и минималистическим. Целью было, очень просто, сделать из опасной страны значительно менее опасную. Ни у кого не было ожиданий, что Иран станет безопасной силой".  

  Я однажды упомянул Обаме сцену из третьей части "Крестного отца", в которой Майкл Корлеоне раздраженно жалуется на свою неспособность выйти из-под власти организованной преступности. Я сказал Обаме, что Ближний Восток является для его президентства тем, чем мафия была для Корлеоне, и я начал цитировать слова Аль Пачино: "Как раз в момент, когда я подумал, что избавился - "

"Это снова затягивает", - сказал Обама, завершив мысль.

История первого знакомства Обамы с Ближним Востоком следует кривой разочарования. Во время первого длительного всплеска его славы в качестве кандидата в президенты в 2008 году Обама часто говорил с людьми об этом регионе. Тем летом в Берлине, выступая с речью перед 200000 восторженных немцев, он сказал: "Это момент, когда мы должны помочь откликнуться на призыв нового рассвета на Ближнем Востоке".

На следующий год, став президентом, он выступил с речью в Каире, которая должна была перезапустить отношения США с мусульманами мира. Он говорил о мусульманах в своей собственной семье, и о своем детстве в Индонезии, и признался в недостатках Америки, в то же самое время критикуя тех в мусульманском мире, кто демонизировал США. Однако больше всего внимания привлекло его обещание взяться за израильско-палестинский конфликт, который в то время считался главной будоражащей проблемой для арабов-мусульман. Его симпатия к палестинцам поразила слушателей, но осложнила его отношения с Беньямином Нетаньяху, израильским премьер-министром - особенно потому, что Обама также решил проигнорировать Иерусалим во время своего первого президентского визита на Ближний Восток.   

Когда я спросил Обаму недавно, чего он надеялся достичь своей речью о перезагрузке в Каире, он сказал, что он пытался - безуспешно, как он признал - убедить мусульман более внимательно посмотреть на корни своего недовольства. 

"Мои доводы были такими: давайте все прекратим притворяться, что причиной проблем Ближнего Востока является Израиль", - сказал он мне. "Мы хотим работать, чтобы помочь добиться статуса государства и достоинства для палестинцев, но я надеялся, что моя речь сможет вызвать дискуссию, сможет создать пространство для мусульман, чтобы заняться реальными проблемами, с которыми они сталкиваются - проблемами деятельности органов власти, и тем фактом, что некоторые течения в Исламе не испытали преобразований, которые бы помогли людям адаптировать их религиозные доктрины к современности. Моя мысль была, что я сделаю сообщение, что США не являются препятствием для этого прогресса, что мы поможем любым возможным образом продвигать цели практичной, успешной арабской повестки дня, которая бы обеспечила лучшую жизнь обычным людям".    

 

Британский премьер-министр Дэвид Кэмерон и британские чиновники на ужине в Белом доме в январе 2015 года (Пит Суза/ Белый дом)

В течение первого прилива "арабской весны" в 2011 году Обама продолжал оптимистично говорить о будущем Ближнего Востока, наиболее приблизившись, чем когда-либо, к тому, чтобы перенять так называемую повестку свободы Джорджа У. Буша, которая частично характеризовалась верой в то, что на Ближнем Востоке можно насадить демократические ценности. Он приравнял протестующих в Тунисе и на площади "Тахрир" к Розе Паркс (американская общественная деятельница, инициатор движения за права чернокожих - прим. перев.) и "бостонским патриотам" (патриоты-ополченцы во время войны за независимость США - прим. перев.)

"После десятилетий принятия мира таким, каким он является в регионе, у нас есть шанс стремиться к тому миру, каким он должен быть", - сказал он в своей речи в то время. "Соединенные Штаты поддерживают набор всеобщих прав. И в эти права входят свобода слова, свобода мирных собраний, свобода вероисповедания, равенство между мужчинами и женщинами при верховенстве права и право выбирать своих собственных лидеров ... Наша поддержка этих принципов не является второстепенным интересом". 

Но в течение следующих трех лет, когда "арабская весна" отказалась от своих ранних надежд, а жестокость и нарушение нормального функционирования захватили Ближний Восток, президент разочаровался. Некоторые из его самых глубоких разочарований касаются самих ближневосточных лидеров. Беньямин Нетаньяху - отдельная категория сам по себе: Обама давно считал, что Нетаньяху мог бы добиться решения в виде двух государств, что защитило бы статус Израиля как демократии с еврейским большинством, но он слишком боится и политически парализован, чтобы это сделать. У Обамы также не было достаточно терпения в отношении Нетаньяху и других ближневосточных лидеров, которые ставят под вопрос его понимание региона. Во время одной встречи Нетаньяху с президентом израильский премьер-министр начал читать что-то вроде лекции об опасностях жестокого региона, в котором он живет, и Обама почувствовал, что Нетаньяху ведет себя снисходительно, а также избегает главной текущей темы: темы мирных переговоров. Президент, наконец, прервал премьер-министра: "Биби, Вам нужно кое-что понять", - сказал он. "Я - афроамериканский сын матери-одиночки, и я живу здесь, в этом доме. Я живу в Белом доме. У меня получилось быть избранным президентом Соединенных Штатов. Вы думаете, что я не понимаю то, о чем Вы говорите, но я понимаю". Другие лидеры также чрезвычайно его расстраивают. Поначалу Обама считал Реджепа Тайипа Эрдогана, президента Турции, чем-то вроде умеренного мусульманского лидера, который преодолеет разногласия между Востоком и Западом - но теперь Обама считает его несостоятельным и авторитарным человеком, который отказывается использовать свою огромную армию, чтобы принести стабильность в Сирию. А на полях саммита НАТО в Уэльсе в 2014 году Обама отвел в сторону короля Иордании Абдаллу II. Обама сказал, что он слышал, что Абдалла жаловался друзьям в Конгрессе США на его руководство, и сказал королю, что если у него есть претензии, он должен сказать о них напрямую. Король отрицал, что он плохо о нем говорил. 

В последние дни президент начал шутить в частных беседах: "Все, что мне нужно на Ближнем Востоке, это несколько умных авторитарных лидеров". Обама всегда предпочитал прагматичных, эмоционально сдержанных технократов, говоря помощникам: "Если бы все могли быть, как скандинавы, то все было бы легко".

Провал "арабской весны" омрачил взгляд президента на то, что США могли бы достичь на Ближнем Востоке, и заставил его понять, насколько хаос там отвлекает от других важнейших задач. "Президент признал в ходе "арабской весны", что Ближний Восток поглощает нас", - сказал мне недавно Джон Бреннан, работавший в первый президентский срок Обамы его главным советником по борьбе с терроризмом. 

Поначалу Обама считал Реджепа Тайипа Эрдогана, президента Турции, чем-то вроде умеренного мусульманского лидера, который преодолеет разногласия между Востоком и Западом - но теперь Обама считает его несостоятельным и авторитарным человеком, который отказывается использовать свою огромную армию, чтобы принести стабильность в Сирию.

Но пессимистический взгляд Обамы был закреплен провалом интервенции его администрации в Ливии в 2011 году. Эта интервенция должна была помешать тогдашнему диктатору Муаммару Каддафи убивать людей в Бенгази, как он угрожал это сделать. Обама не хотел участвовать в этой драке; Джо Байден и министр обороны в его первый срок Роберт Гейтс, среди прочих, советовали ему держаться подальше. Но сильная группировка внутри команды национальной безопасности - госсекретарь Хилари Клинтон и Сьюзан Райс, являвшаяся в то время послом в ООН, вместе с Самантой Пауэр, Беном Роудзом и Энтони Блинкеном, который был в то время советником Байдена по национальной безопасности - сильно агитировали за то, чтобы защитить Бенгази, и одержали верх. (Байден, который саркастически отзывается о внешнеполитических суждениях Клинтон, сказал с глазу на глаз, что "Хилари просто хочет быть Голдой Мейр".) Американские бомбы упали, люди Бенгази были спасены от того, что могло или не могло стать массовой резней, а Каддафи схватили и казнили.

Но Обама говорит сегодня об этой интервенции: "Это не сработало". США, считает он, тщательно спланировали ливийскую операцию - и все же эта страна все еще является катастрофой.

Почему же, учитывая то, что кажется природной сдержанностью президента в отношении военного вовлечения там, где американская национальная безопасность не поставлена непосредственно на карту, он согласился с рекомендациями своих более напористых советников вмешаться?

"Социальный порядок в Ливии нарушен", - сказал Обама, объясняя свои размышления в то время. "Вы видите массовые протесты против Каддафи. Вы видите племенные раздоры внутри Ливии. Бенгази - основной пункт сопротивления режиму. А Каддафи направил свою армию в Бенгази и сказал "Мы их перебьем, как крыс".

"И вот первым вариантом было бы ничего не делать, и в моей администрации были люди, заявившие, что какой бы трагичной ни была ситуация в Ливии, это не наша проблема. То, как я на это смотрел, заключалось в том, что это будет нашей проблемой, если в Ливии по сути дела разразится полный хаос и гражданская война. Но это не настолько в центре интересов США, чтобы имело смысл наносить односторонний удар по режиму Каддафи. В тот момент была Европа и ряд стран Залива, которые презирали Каддафи или были обеспокоены по гуманитарным причинам, которые призывали к действиям. Но в последние несколько десятилетий это было привычным в таких обстоятельствах для людей подталкивать нас к действиям, а затем не желать вносить свой вклад." 

"Халявщики?" - вставил я.

"Халявщики", - сказал он и продолжил. "Так что я сказал в тот момент, что нам нужно действовать как участникам международной коалиции. Но так как это не является центральным для наших интересов, то нам нужно получить мандат ООН; нам нужно, чтобы европейские страны и страны Залива активно участвовали в этой коалиции; мы используем свои уникальные военные возможности, но мы ждем, что другие внесут свою лепту. И мы поработали с нашими вооруженными силами, чтобы гарантировать, что мы реализуем стратегию, не отправляя наземные войска и без долгосрочных военных обязательств в Ливии. 

"Так что мы реально выполнили этот план настолько хорошо, насколько я мог ожидать: мы получили мандат ООН, мы создали коалицию, это стоило нам 1 миллиард долларов - что, когда речь идет о военных операциях, очень недорого. Мы предотвратили крупномасштабные потери среди гражданского населения, мы предотвратили то, что почти наверняка стало бы длительным и кровавым гражданским конфликтом. И несмотря на все это, в Ливии бардак".

Бардак - это дипломатичное выражение президента; с глазу на глаз он называет Ливию "дер..мовым бардаком", частично из-за того, что она впоследствии стала убежищем для ИГИЛ - по которому он уже наносил воздушные удары. Это превратилось в бардак, как считает Обама, по причинам, которые были связаны не столько с американской некомпетентностью, сколько с пассивностью американских союзников и с закоснелым влиянием межплеменной вражды. 

"Когда я возвращаюсь к этому и спрашиваю себя, что пошло не так", - сказал Обама, - "то есть пространство для критики, так как я больше доверял европейцам, учитывая близость Ливии, что они уделят особое внимание последующему развитию успеха", - сказал он. Он отметил, что Николя Саркози, французский президент, потерял свою работу на следующий год. И он сказал, что британский премьер-министр Дэвид Кэмерон вскоре перестал уделять этому внимание, "отвлекшись на ряд других вещей". О Франции он сказал, что "Саркози хотел раструбить о своих налётах во время воздушной кампании, несмотря на тот факт, что это мы уничтожили все их объекты ПВО и фактически создали инфраструктуру" для интервенции. Такого рода бахвальство было нормальным, сказал Обама, так как это позволило США "купить участие Франции таким образом, что это сделало (интервенцию) для нас менее дорогостоящей и менее рискованной". Другими словами, предоставление Франции дополнительных похвал в обмен на уменьшение риска и расходов для Соединенных Штатов было полезным разменом - за исключением того, что с точки зрения многих людей во внешнеполитических кругах, во многом это было ужасно. Если мы собираемся что-то сделать, конечно, мы должны находиться на первом плане, и чтобы в центре внимания больше никого не было".  

Обама также возложил вину на внутреннее развитие событий в Ливии. "Степень родоплеменных раздоров в Ливии была выше, чем ожидали наши аналитики. И наша способность иметь там какую-то структуру, с которой бы мы могли взаимодействовать и начать обучать и обеспечивать ресурсы, очень быстро разрушилась".

Ливия доказала ему, что лучше избегать Ближнего Востока. "Мы ни за что не должны брать на себя обязательства управлять Ближним Востоком и Северной Африкой", - сказал он недавно одному бывшему коллеге из Сената. "Это было бы существенной, принципиальной ошибкой". 

  Президент Обама не вступал в должность, будучи озабоченным Ближним Востоком. Это первый ребенок Тихого океана, ставший президентом - родившийся на Гавайях, выросший там и проведший четыре года в Индонезии - и он одержим разворотом внимания Америки к Азии. Для Обамы Азия является будущим. Африка и Латинская Америка, по его мнению, заслуживают намного больше внимания США, чем они получают. Европа, в отношении которой он неромантичен, является источником глобальной стабильности, которая требует, к его периодической досаде, американских наставлений. А Ближний Восток является регионом, которого следует избегать - это регион, который благодаря американской энергетической революции вскоре будет иметь ничтожно малое значение для экономики США.  

Не нефть, а другой экспорт с Ближнего Востока, терроризм, влияет на понимание Обамы его обязанностей там. В начале 2014 года советники Обамы по разведке сказали ему, что ИГИЛ имеет второстепенное значение. Согласно чиновникам администрации, генерал Ллойд Остин , являвшийся в то время командующим Центральным командованием, которое управляет военными операциями США на Ближнем Востоке, сказал Белому дому, что "Исламское государство" является "мыльным пузырем". Этот анализ привел к тому, что Обама в интервью журналу "The New Yorker" назвал объединение джихадистских групп в Ираке и Сирии как "команду запасных" терроризма. (Представитель Остина сказал мне: "Генерал Остин никогда не считал ИГИЛ "мыльным пузырем".) 

Бардак - это дипломатичное выражение президента в отношении того, что американская интервенция оставила после себя в Ливии; в частном порядке он называет Ливию "дер..мовым бардаком".

Но к концу весны 2014 года, после того, как ИГИЛ захватила северный иракский город Мосул, он стал считать, что американская разведка не сумела оценить степень серьезности угрозы и несостоятельность иракской армии, и его мнение изменилось. После того, как ИГИЛ обезглавила трех американских граждан в Сирии, Обаме стало ясно, что нанесение поражения группе является более безотлагательной проблемой для США, чем свержение Башара аль-Асада. 

Советники вспоминают, что Обама приводил в пример поворотный момент в фильме 2008 года "Темный рыцарь", чтобы объяснить не только то, как он понимал роль ИГИЛ, но и как он понимал более широкую экосистему, в которой возникла эта группа. "В начале фильма есть сцена, в которой встречаются лидеры банды Готема", - говорил президент. "Это люди, разделившие город между собой. Они были гангстерами, но там было подобие порядка. У каждого была своя территория под контролем. А затем появляется Джокер и поджигает весь город. ИГИЛ - это Джокер. У нее есть возможность поджечь весь регион. И поэтому мы должны сражаться с этой группой".    

Усиление "Исламского государства" укрепило убежденность Обамы, что Ближний Восток невозможно исправить - ни пока он у власти, ни в течение следующего поколения.  

  В одну дождливую среду в середине ноября президент Обама появился на сцене саммита организации Азиатско-Тихоокеанского экономческого сотрудничества (АТЭС) в Маниле вместе с Джеком Ма, основателем китайской компании электронной торговли "Алибаба", и 31-летней филиппинкой-изобретательницей по имени Аиса Майджено. Актовый зал был заполнен президентами азиатских компаний, представителями американского крупного бизнеса и правительственными чиновниками со всего региона. Обама, которого тепло встречали, сначала выступил с неформальными комментариями на трибуне, в основном об угрозе изменения климата.  

Обама не упомянул проблему, поглощавшую внимание остального мира - атаки ИГИЛ в Париже пятью днями ранее, в которых погибли 130 человек. Обама прибыл в Манилу за день до саммита "большой двадцатки", проводившегося в Анталье, Турция. Атаки в Париже были главной темой разговоров в Анталье, где Обама провел особенно напряженную пресс-конференцию по этому вопросу.  

Путешествовавший с ним журналистский пул Белого дома был неумолим: "Разве не пришло время для изменения Вашей стратегии?" - спросил один журналист. За этим последовал вопрос: "Могу ли я попросить Вас разобраться с Вашими критиками, которые говорят, что Ваше нежелание вступить в новую ближневосточную войну и Ваше предпочтение дипломатии использованию армии делает Соединенные Штаты слабее и придает смелости нашим врагам?". А затем был задан этот извечный вопрос одним журналистом Си-Эн-Эн: "Простите за выражение, но почему мы не можем уничтожить этих ублюдков?" После чего последовал вопрос: "Вы считаете, что Вы действительно достаточно хорошо понимаете этого врага, чтобы победить его и защитить родину?"

С каждым вопросом Обама постепенно все больше раздражался. Он подробно описал свою стратегию в отношении ИГИЛ, но единственным моментом, когда он проявил иные эмоции помимо презрения, было, когда он коснулся возникшего спорного вопроса политики Америки в отношении беженцев. Республиканские губернаторы и кандидаты в президенты неожиданно стали требовать, чтобы Соединенные Штаты заблокировали приезд сирийских беженцев в Америку. Тед Круз предложил принимать только сирийских христиан. Крис Кристи заявил, что всем беженцам, включая "сирот младше 5 лет", должен быть запрещен въезд, пока не будут введены надлежащие процедуры проверки.

Эта риторика, по-видимому, очень расстраивала Обаму. "Когда я слышу, как люди говорят это, что, может, нам нужно впускать христиан, а не мусульман; когда я слышу, как политические лидеры предлагают, чтобы проводилась религиозная проверка в отношении того, какого человека принять, бежавшего из разрушенной войной страны", - сказал Обама собравшимся журналистам, - "то это не по-американски. Это не то, чем мы являемся. У нас нет религиозных тестов на наше сострадание".  

"Разве сауды не являются вашими друзьями?" - спросил премьер-министр. Обама улыбнулся. "Это сложный вопрос".

Самолет президента США Air Force One вылетел из Антальи и прибыл 10 часов спустя в Манилу. Именно тогда советники президента поняли, по словам одного чиновника, что "оставшиеся дома люди рехнулись". Сьюзан Райс, пытаясь понять растущую тревогу, тщетно искала по телевизору в своей гостинице канал Си-Эн-Эн, обнаружив только Би-Би-Си и Фокс Ньюс. Она переключала между двумя каналами в поисках язвительного среди них, сказала она людям во время поездки. 

Позднее президент сказал, что он не смог учесть страх, испытываемый многими американцами, в отношении возможности атаки в парижском стиле в США. Большое расстояние, бешеное расписание и затуманенность мыслей в связи со сменой часовых поясов, которая охватывает президентское путешествие вокруг планеты, работали против него. Но он никогда не верил, что терроризм угрожает Америке соразмерно тому страху, который он производит. Даже во время периода в 2014 году, когда ИГИЛ казнила своих американских заключенных в Сирии, его эмоции были под контролем. Валери Джарретт, ближайшая советница Обамы, сказала ему, что люди обеспокоены, что эта группа вскоре перенесет свою кампанию обезглавливаний в США. "Они не приедут сюда, чтобы отрезать нам головы", - заверил он ее. Обама часто напоминает своему персоналу, что терроризм забирает намного меньше жизней в Америке, чем огнестрельное оружие, автокатастрофы и падения в ванне. Несколько лет назад он выразил мне свое восхищение "стойкостью" израильтян перед лицом постоянного терроризма, и очевидно, что он хотел бы, чтобы стойкость сменила панику в американском обществе. Тем не менее, его советники постоянно ведут арьергардные бои, чтобы не дать Обаме поместить терроризм в то, что он считает его "должным" более широким контекстом, из беспокойства, что он покажется равнодушным к опасениям американского населения.

Разочарование среди советников Обамы распространяется также на Пентагон и Госдепартамент. Джон Керри, например, кажется более встревоженным по поводу ИГИЛ, чем президент. Недавно, когда я задал госсекретарю общий вопрос - является ли Ближний Восток все еще важным для США? - он ответил, говоря исключительно об ИГИЛ. "Это угроза для всех в мире", - сказал он, группа "открыто активно настроена уничтожать людей на Западе и на Ближнем Востоке. Представьте себе, что будет, если мы не станем с ними сражаться, если мы не возглавим коалицию - что мы и делаем, между прочим. Если бы мы не делали этого, вы бы увидели падение наших союзников и друзей. Вы могли бы получить массовую миграцию в Европу, которая разрушит Европу, приведет к настоящему уничтожению Европы, покончит с европейским проектом, и все побегут в укрытие, и вы получите снова 1930-е, с возникновением национализма и фашизма и других вещей. Конечно, мы проявляем интерес к этому, огромный интерес".      

Когда я заметил Керри, что риторика президента не совпадает с его словами, он сказал: "Президент Обама все это видит, но он не делает из этого - он думает, что мы на правильном пути. Он нарастил свои усилия. Но он не пытается создать истерию ... Я думаю, что президент всегда склонен сохранять все в надлежащем равновесии. Я это уважаю".

Обама снижает интенсивность обсуждения им терроризма по нескольким причинам: по своей натуре он похож на Спока (персонаж американского телесериала "Звездный путь" - прим. перев.). И он считает, что неуместное слово или напуганный вид или же необдуманное преувеличенное заявление может повергнуть страну в панику. Паника, по поводу которой он больше всего беспокоится, это паника, проявляющаяся в виде анти-мусульманской ксенофобии или в виде вызова американской открытости и конституционному строю.

Президент также расстраивается, что терроризм продолжает мешать его более широким замыслам, прежде всего потому, что это связано с изменением баланса глобальных приоритетов Америки. В течение нескольких лет "поворот к Азии" являлся его первоочередным приоритетом. Экономическое будущее Америки находится в Азии, считает он, и вызов в связи с усилением Китая требует постоянного внимания. С самых первых дней в должности Обама концентрируется на восстановлении иногда потрепанных отношений между США и их азиатскими договорными партнерами, и он постоянно охотится за благоприятным моментом для вовлечения других азиатских стран в орбиту США. Его эффектное открытие в сторону Бирмы стало одним таким благоприятным случаем; Вьетнам и целая группа стран Юго-Восточной Азии, опасающихся китайского доминирования, предоставили другие подобные благоприятные воможности.     

В Маниле, на встрече АТЭС, Обама был решительно настроен поддерживать беседу по этим назревшим вопросам, а не по тому, что он считал контролируемым вызовом, бросаемым ИГИЛ. Министр обороны Обамы, Эштон Картер, сказал мне не так давно, что Обама сохраняет в поле зрения Азию, несмотря на то, что конфликты в Сирии и на Ближнем Востоке продолжают полыхать. Обама считает, сказал Картер, что Азия "является частью мира, представляющей наибольшую важность для американского будущего, и что ни один президент не может потерять это из вида". Он добавил: "Он всякий раз спрашивает, даже посреди всего остального происходящего - "Каковы наши позиции в изменяющемся балансе в Азиатско-Тихоокеанском регионе? Где мы находимся в плане ресурсов?" - Он очень постоянен в отношении этого, даже во времена напряженности на Ближнем Востоке".  

После того, как Обама закончил свою презентацию по вопросу изменения климата, он присоединился к Ма и Майджено, которые сидели на стульях неподалеку, где Обама собирался расспросить их в манере ведущего дневного ток-шоу - что, по-видимому, моментально вызвало приступ головокружения от перемены статуса среди зрителей, не привыкших к такому поведению их собственных лидеров. Обама начал с вопроса к Ма об изменении климата. Ма, что не удивительно, согласился с Обамой, то это очень важный вопрос. Затем Обама повернулся к Майджено. Лаборатория в скрытых закоулках западного крыла Белого дома не могла бы создать человека, более мастерски предназначенного импонировать интеллектуальному энтузиазму Обамы, чем Майджено, молодой инженер, придумавшая вместе с ее братом лампу, которая каким-то образом питается от соленой воды.

"Хочу пояснить, Аиса, то есть с помощью соленой воды устройство, которое ты разработала, может обеспечивать - я прав? - около восьми часов освещения?", - спросил Обама.

"Восемь часов освещения", - ответила она.

Обама:"И лампа стоит 20 долларов - "

Майджено: "Около 20 долларов".

"Я думаю, что Аиса является отличным примером того, что мы видим во многих странах - молодые предприниматели, предлагающие опережающие технологии, тем же самым образом, как в большей части Азии и Африки никогда не были установлены старые стационарные телефоны", - сказал Обама, потому что эти регионы сразу перешли на мобильные телефоны. Обама призвал Джека Ма профинансировать ее работу. "Она выиграла, между прочим, множество призов и привлекла много внимания, так что это не один из таких рекламно-информационных роликов, когда вы заказываете вещь, а потом не можете сделать так, чтобы она работала", - сказал он под смех аудитории.  

На следующий день, находясь на борту самолета президента США Air Force One по пути в Куала-Лумпур, я упомянул Обаме, что он выглядел по-настоящему счастливым на сцене вместе с Ма и Майджено, а затем я отошел от Азии, спросив его, радует ли его хоть что-то, связанное с Ближним Востоком.

С самых первых дней в должности Обама концентрируется на восстановлении иногда потрепанных отношений между США и их азиатскими договорными партнерами, и он постоянно охотится за благоприятным моментом для вовлечения других азиатских стран в орбиту США.

"Прямо сейчас, я не думаю, что кто-то может быть довольным по поводу ситуации на Ближнем Востоке", - сказал он. "Там есть страны, которые не могут обеспечить процветание и благоприятные возможности для своих людей. Есть жестокая, экстремистская идеология или идеологии, которые получают толчок через соцсети. Есть страны, у которых очень мало гражданских традиций, так что, когда авторитарные режимы начинают разваливаться, единственным организующим принципом является конфессиональный".

Он продолжил: "Сопоставьте это с юго-восточной Азией, у которой все еще есть огромные проблемы - огромная бедность, коррупция - но которая полна устремленных, честолюбивых, энергичных людей, которые ежедневно потом и кровью создают бизнес, получают образование и находят работу, строят инфраструктуру. Контраст достаточно разительный".  

В Азии, а также в Латинской Америке и в Африке, говорит Обама, он видит молодых людей, истосковавшихся по самосовершенствованию, современности, образованию и материальному благосостоянию.

"Они не думают о том, как убивать американцев", - говорит он. "Они думают - Как мне получить образование получше? Как мне создать что-то ценное?"

Он затем сделал наблюдение, которое, как я понял, характерно для его самого мрачного, самого инстинктивного понимания Ближнего Востока сегодня - не того понимания, которое Белый дом, все еще ориентированный на темы надежды и перемен, мог бы рекламировать. "Если мы с ними не разговариваем", - сказал он, имея ввиду молодых азиатов, африканцев и латиноамериканцев, "потому что единственное, что мы делаем, мы думаем над тем, как уничтожить или отгородить или контролировать озлобленные, нигилистские, ожесточенные части человечества, то тогда мы упускаем эту возможность". 

Критики Обамы утверждают, что он неэффективен в отгораживании ожесточенных нигилистов радикального ислама, потому что он не понимает угрозу. Он действительно отказывается трактовать ислам сквозь призму "столкновения цивилизаций", популяризованного покойным политологом Сэмюелом Хантингтоном. Но это потому, как говорят он и его советники, что он не хочет пополнять ряды врага. "Цель не в том, чтобы навязать шаблон Хантингтона в отношении этого конфликта", - сказал Джон Бреннан, директор ЦРУ. 

И Франсуа Олланд, и Дэвид Кэмерон говорили об угрозе радикального ислама в более хантингтоновских тонах, и я слышал, что оба они хотели бы, чтобы Обама использовал более прямые выражения при обсуждении этой угрозы. Когда я упомянул об этом Обаме, он сказал: "Олланд и Кэмерон используют такие фразы как радикальный ислам, которые мы не используем регулярно как способ борьбы с терроризмом. Но у меня никогда не было беседы, когда бы они сказали "Старик, почему ты не используешь эту фразу так, как ее произносят респуликанцы?"" Обама говорит, что он просил лидеров мусульман, чтобы они делали больше для избавления от угрозы воинствующего фундаментализма. "Совершенно ясно, что я имею ввиду", - сказал он мне, - "что существует агрессивная, радикальная, фанатичная, нигилистская интерпретация ислама группой - крошечной группой - внутри мусульманской общины, и эта группа является нашим врагом, и ее нужно победить".

Он затем высказал критику, которая звучала более соответствующей риторике Кэмерона и Олланда. "Существует также необходимость для ислама в целом поставить под сомнение эту интерпретацию ислама, изолировать ее и подвергнуть энергичной дискуссии в их общине о том, как ислам работает в качестве части мирного, современного общества", - сказал он. Но он добавил: "Я не уговорю мирных, терпимых мусульман вступить в эту дискуссию, если я не буду обращать внимания на их беспокойство, что на них обобщенно навешивают ярлыки".

Обама и японский премьер-министр Синдзо Абэ в Вашингтоне, в апреле 2015 года (Пит Суза / Белый дом)

В частных встречах с другими мировыми лидерами Обама говорил, что всеобъемлющего решения для исламистского терроризма не будет до тех пор, пока ислам не примирится с современностью и не пройдет через некоторые реформы, изменившие христианство. 

И хотя он спорно рассуждал, что ближневосточные конфликты "насчитывают тысячелетия", он также считает, что усиленная мусульманская ярость в недавние годы поощрялась странами, считающимися друзьями США. На встрече во время саммита АТЭС с Малкольмом Тернбуллом, новым премьер-министром Австралии, Обама рассказал, как он наблюдал, как Индонезия постепенно перешла от расслабленного, синкретического ислама, к более фанатичной, безжалостной его интерпретации; большое число индонезийских женщин, отметил он, теперь носят хиджаб, мусульманский головной платок.   

Почему, спросил Обама, это происходит?

Потому, ответил Обама, что сауды и другие арабы Залива направляют деньги и большое количество имамов и преподавателей в страну. В 1990-е сауды много финансировали ваххабитские медресе, духовные семинарии, в которых преподается фундаменталистская версия ислама, которой отдает предпочтение саудовская правящая семья, сказал Тернбуллу Обама. Сегодня ислам в Индонезии намного более арабский по своей ориентации, чем это было, когда он там жил, сказал он. 

"Разве сауды не ваши друзья?", - спросил Тернбулл.

Обама улыбнулся. "Это сложный вопрос", - сказал он.

Терпение Обамы в отношении Саудовской Аравии всегда было ограниченным. В своем первом крупном внешнеполитическом выступлении, этой речи 2002 года на антивоенной демонстрации в Чикаго, он сказал "Вы хотите борьбы, президент Буш? Давайте бороться, чтобы добиться, что наши так называемые союзники на Ближнем Востоке - сауды и египтяне - перестанут угнетать собственных людей и подавлять инакомыслие и терпеть коррупцию и неравенство". Сегодня в Белом доме можно иногда услышать, как чиновники из Совета по национальной безопасности Обамы подчеркнуто напоминают посетителям, что большинство угонщиков 11/9 были не иранцами, а саудовцами - а сам Обама ругает санкционированный государством в Саудовской Аравии мужской шовинизм, говоря в частных беседах, что "страна не может функционировать в современном мире, если она подавляет половину своего населения". На встречах с иностранными лидерами Обама заявлял: "Вы можете спрогнозировать успех общества на основе того, как оно относится к женщинам".   

Его раздражение саудами влияет на его анализ политики силы на Ближнем Востоке. В какой-то момент я заметил ему, что он менее склонен, чем предыдущие президенты, самоочевидно примыкать к Саудовской Аравии в ее споре с основным ее соперником, Ираном. Он не отрицал.

"Иран с 1979 года является врагом Соединенных Штатов, замешан в государственном терроризме и является настоящей угрозой для Израиля и многих наших союзников, занимается всякой деструктивной деятельностью", - сказал президент. "И мое мнение никогда не заключалось в том, что нам следует выбросить наших традиционных союзников" - саудов - "за борт в пользу Ирана".

Но он затем сказал, что саудам нужно "поделить" Ближний Восток с их иранскими противниками. "Конкуренция между саудами и иранцами - что помогает подпитывать опосредованные войны и хаос в Сирии и Ираке и Йемене - требует от нас говорить нашим друзьям, а также иранцам, что им нужно найти эффективный способ поделить регион и установить что-то вроде холодного мира", - сказал он. "Подход, который сказал нашим друзьям - "Вы правы, Иран - это источник всех проблем, и мы поддержим вас в делах с Ираном" - будет по сути означать, что эти межконфессиональные конфликты продолжат свирепствовать, и наши партнеры из Залива, наши традиционные друзья не могут сами потушить пожар или одержать убедительную победу самостоятельно, и будет означать, что нам придется придти туда и начать использовать нашу военную силу для сведения счетов. И это не было бы ни в интересах Соединенных Штатов, ни Ближнего Востока". 

Одной из самых деструктивных сил на Ближнем Востоке, как считает Обама, является племенной строй - сила, которую не может нейтрализовать ни один президент. Племенной строй, проявляющийся в возвращении к сектантской общине, вероисповеданию, клану и деревне отчаявшимися гражданами недееспособных государств, является источником большей части проблем Ближнего Востока, и это еще один источник его фатализма. Обама испытывает глубокое уважение к разрушительной стойкости племенного строя - часть его мемуаров "Dreams From My Father" ("Мечты от моего отца") касается того, как племенной строй в пост-колониальной Кении помог погубить жизнь его отца - что сильно помогает объяснить то, почему он настолько щепетилен по поводу избегания межэтнических конфликтов.  

"Это в буквальном смысле в моей ДНК - быть подозрительным в отношении племенного строя", - сказал он мне. "Я понимаю племенной импульс и признаю силу племенных разногласий. Я всю жизнь лавирую между племенными разногласиями. В конечном итоге это источник множества разрушительных действий". 

  Во время перелета в Куала-Лумпур вместе с президентом я вспомнил мимолетное упоминание, которое он однажды сделал мне о гоббсовском аргументе в поддержку сильного правительства как противоядия против неумолимой природы. Когда Обама смотрит на регионы Ближнего Востока, то он видит "войну всех против всех" Гоббса. "Я осознаю, что мы, будучи Левиафаном, приструняем и укрощаем некоторые эти импульсы", - сказал Обама. И тогда я попытался снова начать эту беседу с помощью неудачно подробного вопроса, среди прочего, о "гоббсовской идее, что люди организуются в коллективы, чтобы избавиться от своего первостепенного страха, страха смерти".    

Бен Роудз и Джошуа Эрнест, пресс-секретарь Белого дома, которые сидели на диване со стороны стола Обамы в самолете президента США Air Force One, едва скрывали свое веселье в связи с моей сбивчивостью. Я сделал паузу и сказал: "Могу поспорить, что если бы я спросил это на пресс-конференции, то мои коллеги просто бы выставили меня из комнаты".

"Я бы действительно заинтересовался", - сказал Обама, - "но все остальные закатывали бы глаза". 

Роудз вставил: "Почему мы не можем добраться до этих ублюдков?" - Этот вопрос, заданный президенту репортером Си-Эн-Эн на пресс-конференции в Турции, стал темой язвительного обсуждения во время поездки.

Я повернулся к президенту: "Вот да, еще и это - почему мы не можем добраться до этих ублюдков?"

Он стал отвечать на первый вопрос.

"Слушайте, я не придерживаюсь мнения, что люди по своей природе порочны", - сказал он. "Я считаю, что в людях больше добра, чем зла. И если вы посмотрите на вектор развития истории, то я настроен оптимистично.

"Я считаю, что в целом человечество стало менее жестоким, более терпимым, более здоровым, оно лучше питается, оно более сопереживающее, более способно справляться с разногласиями. Но оно чрезвычайно неодинаково. И в 20-м и 21-м веке стало ясно, что прогресс, которого мы достигаем в социальном устройстве и в укрощении наших низменных порывов и успокаивании наших страхов, может очень быстро вернуться назад. Социальный порядок начинает рассыпаться, если люди находятся в условиях сильного стресса. И тогда базовая позиция - это племя: мы/они, враждебность к незнакомому или неизвестному".

Он продолжил: "Сейчас по всему миру вы видите места, находящиеся под сильным давлением из-за глобализации, из-за столкновения культур, вызванного интернетом и соцсетями, из-за нехватки чего-то - что частично будет объяснимо изменением климата в следующие несколько десятилетий - из-за роста народонаселения. И в этих местах - наглядной демонстрацией которых является Ближний Восток, - для многих людей позицией по умолчанию является наглухо организоваться в племя и дать отпор или наброситься на тех, кто от них отличается".

"Группа наподобие ИГИЛ является квинтэссенцией всех худших импульсов в этом смысле. Идея, что мы являемся маленькой группой, которая самоопределяется, главным образом, посредством степени, до которой мы можем убивать других, которые на нас не похожи, и пытаться навязать строгое правоверие, которое ничего не создает, которое ничего не славит, которое на самом деле идет вразрез с каждым шагом человеческого общества, - это показывает степень, до которой такого рода образ мыслей все еще может внедряться и привлекать последователей в 21-м веке". 

Значит, ваше понимание силы племенного строя заставляет вас не вмешиваться? - спросил я. "Другими словами, когда люди спрашивают "Почему вы просто не доберетесь до этих ублюдков?", вы отступаете?"    

"Нам нужно определить лучшие инструменты для того, чтобы сдерживать такие настроения", - сказал он. "Будут времена, когда из-за того, что это не является прямой угрозой для нас, или же потому, что у нас просто нет средств в нашем арсенале, чтобы оказать огромное воздействие, нам, к большому сожалению, придется воздерживаться от того, чтобы бросаться очертя голову".  

Я спросил Обаму, послал бы он морских пехотинцев в Руанду в 1994 году, чтобы остановить происходивший геноцид, если бы он был президентом в то время. "С учетом скорости, с которой происходили убийства, и то, сколько времени занимает запуск машины правительства США, я понимаю, почему мы не действовали достаточно быстро", - сказал он. "В общем, нам нужно извлечь урок из этого. Я вообще думаю, что Руанда является интересным показательным примером, потому что возможно - не гарантированно, но возможно - что это была ситуация, когда быстрого применения силы было бы достаточно". 

Он связал это с Сирией: "Ирония в том, что проще, вероятно, привести аргументы, что относительно небольшая группировка, быстро размещенная при международной поддержке, привела бы к предотвращению геноцида более успешно в Руанде, чем сейчас в Сирии, где степень, до которой различные группы вооружены и являются закаленными бойцами и поддерживаются целым рядом внешних игроков с помощью большого количества ресурсов, требует намного большего числа войск".

  Чиновники администрации Обамы говорят, что у него есть ясный подход к борьбе с терроризмом: военные беспилотники, операции сил спецназа, тайная армия в 10000 повстанцев, которой помогает ЦРУ, сражающаяся в Сирии. Так почему же Обама запинается, когда объясняет американскому народу, что и он тоже беспокоится по поводу терроризма? Пресс-конференция в Турции, сказал я ему, "была моментом для вас как политика, чтобы сказать - "Да, я тоже ненавижу этих ублюдков и, кстати, я уничтожаюэтих ублюдков"." Было бы просто успокоить американцев реалистичными выражениями, что он убьет людей, которые хотят убить их. Он опасается предсказуемой реакции в направлении еще одного ближневосточного вторжения? Или же он просто окончательно и бесповоротно является Споковской личностью? 

"У каждого президента есть сильные и слабые стороны", - ответил он. "И, несомненно, что бывают времена, когда я был недостаточно внимательным к чувствам, эмоциям и политике при транслировании того, что мы делаем и как мы это делаем".   

Но для того, чтобы Америка была успешной в мировом лидерстве, продолжил он, "я считаю, что нам нужно избегать упрощений. Я думаю, что нам нужно наращивать запас прочности и обеспечить, чтобы наши политические дебаты основывались на реальности. Дело не в том, что я не ценю театральность политических мероприятий; дело в том, что привычки, которые мы - средства массовой информации, политики - приобрели, и то, как мы говорим об этих вопросах, часто настолько оторваны от того, что нам нужно делать, что для меня ублажение пиар-шумихи в теленовостях приведет к тому, что мы будем принимать решения все хуже и хуже с течением времени".

 

Обама с Джеком Ма, президентом Alibaba на саммите АТЭС на Филиппинах в ноябре прошлого года - за несколько дней до того, как ИГИЛ убили 130 человек в Париже (Арон Фэвила/АП)

Когда самолет президента США Air Force One начал снижаться для посадки в Куала-Лумпур, президент упомянул успешные действия под руководством США, чтобы остановить эпидемию эболы в Западной Африке, как положительный пример спокойного, неистеричного управления ужасным кризисом.

"В течение пары месяцев, в которые все были уверены, что эбола уничожит Землю, и шло круглосуточное освещение эболы, если бы я подпитывал панику или любым образом отошел от "Вот факты, вот что нужно сделать, вот как мы с этим справляемся, вероятность заражения эболой очень мала, и вот что нам нужно сделать внутри страны и за границей, чтобы положить конец этой эпидемии", то тогда "люди бы говорили "Обама относится к этому настолько серьезно, насколько это необходимо". Но поддержание паники посредством чрезмерной реакции могло парализовать воздушное сообщение с тремя африканскими странами, которые и так уже критически бедны, что могло разрушить их экономики -  что, скорее всего, означало бы, помимо прочего, повторное проявление эболы. Он добавил: "Это также означало бы, что мы, возможно, впустую потратили огромное количество ресурсов в наших системах здравоохранения, которые следует направить на прививки от гриппа и другие вещи, которые действительно убивают людей" в больших количествах в Америке. 

Самолет приземлился. Президент, откинувшись назад в своем офисном кресле, без пиджака и с неровно висящим галстуком, казалось, не заметил этого. Снаружи, на взлетной полосе, я увидел то, что выглядело большой частью малайзийских вооруженных сил, собравшейся для того, чтобы приветствовать его. Пока он продолжал говорить, я беспокоился, что ожидающим солдатам и высокопоставленным должностным лицам будет жарко. "Мне кажется, мы в Малайзии", - сказал я. "Она, кажется, за бортом самолета". 

Он согласился, что это так, но казалось, что он никуда не торопится, поэтому я стал настойчиво спрашивать его о его публичной реакции на терроризм: если бы он проявил больше эмоций, разве это не успокоило бы людей, вместо того, чтобы накручивать их?

"У меня есть друзья, дети которых находятся прямо сейчас в Париже", - сказал он. "И вы, и я, и целая куча людей, которые пишут сейчас о том, что произошло в Париже, гуляли по тем же самым улицам, где были убиты люди. Чувствовать страх - это нормально. И для нас важно никогда не быть благодушными. Есть разница между стойкостью и беспечностью". Он далее описал другую разницу - между принятием взвешенных и поспешных, эмоциональных решений. "Это означает на самом деле, что вас это так сильно волнует, что вы хотите сделать все правильно и вы не будете позволять себе импульсивные или в некоторых случаях надуманные реакции, которые производят хорошие эффектные реплики, но не дают результатов. Ставки слишком высоки, чтобы играть в такие игры". 

"ИГИЛ не является непосредственной угрозой существованию Соединенных Штатов. Изменение климата - это потенциальная угроза существованию всего мира, если мы не сделаем что-то по этому поводу".

На этом Обама встал и сказал: "Окей, надо идти". Он направился из своего офиса и вниз по ступенькам на красную ковровую дорожку к почетному караулу и группе малайзийских чиновников, ждавших, чтобы его поприветствовать, а затем в свой бронированный лимузин, который привезли в Куала-Лумпур раньше него. (В начале своего первого срока, не привыкнув еще к этой масштабной военной операции, необходимой для перемещения президента из одного места в другое, он с сожалением сказал своим помощникам: "У меня самый большой объем выбросов углерода в мире".)

Первая остановка президента была еще одним мероприятием, задуманным с целью продемонстрировать его поворот к Азии, на этот раз это была общая встреча со студентами и предпринимателями, участвующими в программе администрации для молодых лидеров юго-восточной Азии. Обама вошел в лекционный зал в университете Тейлора под громкие аплодисменты. Он выступил с предварительным словом, а затем обаял аудиторию во время расширенного времени для вопросов и ответов.

Но те из нас, кто наблюдал из пресс-центра, были отвлечены на новость на наших телефонах о новой атаке джихадистов, на этот раз в Мали. Обама, энергично очаровывавший восторженных азиатских предпринимателей, понятия об этом не имел. Только когда он сел в свой лимузин вместе со Сьюзан Райс, он узнал эту новость.

Позднее в тот вечер я посетил президента в его номере "люкс" в гостинице "Ритц-Карлтон" в центре Куала-Лумпур. Улицы вокруг гостиницы были оцеплены. Здание окружили бронированные автомобили; вестибюль был заполнен штурмовыми группами полиции. Я доехал на лифте до этажа, на котором толпились агенты секретной службы, которые указали мне на лестницу; лифт к этажу Обамы был заблокирован по соображениям безопасности. Два пролета вверх, в коридор, где снова агенты. Небольшое ожидание, и затем Обама открыл дверь. Его двухэтажный номер "люкс" был экстравагантным: портьеры как в Тара (Тара - родовое поместье главной героини фильма "Унесенные ветром" - прим. перев.), перегруженные деталями диваны. Номер был огромным, одиноким и клаустрофобным, все сразу.

"Выглядит как Херст-касл", - заметил я.

"Ну, это сильно отличается от "Hampton Inn" в Де-Мойн", - сказал Обама.

На заднем плане работал телеканал ESPN. 

Когда мы сели, я обратил внимание президента на главный вызов его поворота к Азии. Ранее тем днем, когда он пытался воодушевить группу талантливых и энергичных индонезийских предпринимательниц в хиджабах и бирманских новаторов, внимание было отвлечено на новую исламистскую террористическую атаку.

Будучи писателем в глубине души, он предложил: "Это, возможно, довольно легкий способ начать историю", - сказал он, имея ввиду эту статью. Возможно, ответил я, но это в общем-то дешевая уловка.  

Чиновники администрации неоднократно намекали мне, что Вьетнам может однажды принять у себя постоянное американское военное присутствие, чтобы сдерживать амбиции страны, которой он теперь боится больше всего - Китая.

"Это дешево, но это работает", - сказал Обама. "Мы беседуем с этими молодыми людьми, а тут происходит эта атака".

Полиэкранное качество этого дня стало причиной беседы о двух недавних встречах, которые были у него, одна вызвала крупный международный скандал и заголовки в прессе, а другая - нет. Ту встречу, что привлекла столько внимания, предположил я, в конечном итоге будут считать менее значительной. Это был саммит стран Залива в мае 2015 года в Кэмп-Дэвиде, целью которого было успокоить группу приехавших шейхов и принцев, которые опасались предстоящей сделки с Ираном. Другая встреча прошла два месяца спустя в Овальном кабинете между Обамой и генеральным секретарем Коммунистической партии Вьетнама Нгуен Фу Чонгом. Эта встреча состоялась только потому, что Джон Керри сагитировал Белый дом нарушить протокол, так как генеральный секретарь не является главой государства. Но цели перевешивали этикет: Обама хотел обработать вьетнамца насчет Транс-Тихоокеанского партнерства - его переговорщики вскоре добились от вьетнамцев обещания, что они узаконят независимые профсоюзные организации - и он также хотел усилить сотрудничество по стратегическим вопросам. Чиновники администрации неоднократно намекали мне, что Вьетнам может однажды принять у себя постоянное американское военное присутствие, чтобы сдерживать амбиции страны, которой он теперь боится больше всего - Китая. Возвращение американского ВМФ в бухту Камрань считалось бы одним из более невероятных событий в недавней американской истории. "Мы только что подвигли Коммунистическую партию Вьетнама признать права трудящихся таким образом, что нам бы никогда не удалось посредством угроз или запугивания", - сказал мне Обама, назвав это ключевой победой в его кампании по замене размахивания кнутом на дипломатическое убеждение.  

Я отметил, что 200 или около того молодых людей из юго-восточной Азии в комнате ранее в тот день - включая граждан из управляемых коммунистами стран - по-видимому, любят Америку. "Да, любят", - сказал Обама. "Сейчас во Вьетнаме рейтинг Америки составляет 80 процентов".  

Обама во время посещения центра беженцев в Куала-Лумпур во время поездки по юго-восточной Азии прошлой осенью. Он считает этот регион более неотъемлемой частью будущего Америки, чем Ближний Восток. (Сьюзан Уолш / АП)

Растущая популярность Америки в юго-восточной Азии означает, что "мы можем сделать действительно большие, важные вещи - что, кстати, затем будет иметь последствия повсюду", - сказал он - "потому что когда Малайзия присоединится к кампании против ИГИЛ, это поможет нам задействовать ресурсы и авторитет в нашей борьбе против терроризма. Когда у нас крепкие отношения с Индонезией, то это помогает нам, когда мы едем в Париж и пытаемся вести переговоры по соглашению о климате, на которых соблазном для какой-нибудь России или других таких стран может стать искажение соглашения таким образом, который будет неполезным". 

Обама затем привел в пример выросшее влияние Америки в Латинской Америке - выросшее, сказал он, частично благодаря снятию им препятствия для всего региона, когда он восстановил связи с Кубой - как доказательство, что его обдуманный, неугрожающий, построенный на дипломатии подход к международным отношениям работает. Движение "Алба", группа латиноамериканских правительств, объединенных антиамериканизмом, значительно ослабла во время его президентства. "Когда я вступил в должность, то на первом саммите Америк, в котором я участвовал, Уго Чавес" - покойный антиамериканский венесуэльский диктатор - "все еще являлся доминирующей фигурой в беседах", - сказал он. "Мы с самого начала приняли очень стратегическое решение, которое заключалось в том, что вместо того, чтобы раздувать его как огромного противника, проблему следует уменьшить и сказать: "Нам не нравится то, что происходит в Венесуэле, но это не угроза Соединенным Штатам".  

Обама сказал, что для того, чтобы достичь этого восстановления равновесия, США пришлось проглотить резкую критику и оскорбления вышедших в тираж несостоявшихся Кастро. "Когда я увидел Чавеса, я пожал ему руку, а он вручил мне марксистскую критику американо-латиноамериканских отношений", - вспоминал Обама. "И мне пришлось сидеть там и слушать Ортегу" - Даниэля Ортегу, радикального левого президента Никарагуа - "который в течение часа громко возмущался Соединенными Штатами. Но то, что мы были там, не принимая все это всерьез - потому что это действительно не было угрозой для нас" - помогло нейтрализовать антиамериканизм региона.  

Нежелание президента отвечать на насмешки противников Америки может быть эмоционально неприятным, сказал я, и сказал ему, что время от времени мне бы хотелось, чтобы он показывал средний палец Владимиру Путину. Это атавизм, сказал я, понимая мою публику. "Да", - ответил президент невозмутимо. "Это то, чего они ждут".  

Он описал отношения с Путиным, которые не совсем соответствуют распространенным мнениям. У меня было впечатление, что Обама считает Путина злобным, жестоким и низким. Но Обама сказал мне, что Путин не является особенно злобным. 

"По правде говоря, Путин на самом деле на всех наших встречах безупречно вежлив, очень открыт. Наши встречи очень деловые. Он никогда не заставляет меня ждать по два часа, как он это делает с кучей других людей". Обама сказал, что Путин считает, что его отношения с США более важны, чем американцы обычно думают. "Он постоянно хочет, чтобы его считали ровней нам и работающим с нами, потому что он не совсем глуп. Он понимает, что общая позиция России в мире значительно уменьшилась. И тот факт, что он вторгся в Крым или пытается поддерживать Асада, не делает его вдруг участником игры. Вы не увидите его на какой-то встрече здесь, чтобы он помогал формировать повестку дня. В этом отношении нет ни одной встречи "большой двадцатки", где бы русские определяли повестку дня по любым важным вопросам".  

  Вторжение России в Крым в начале 2014 года и решение Путина использовать силу, чтобы поддержать правление его клиента Башара аль-Асада, приводились критиками Обамы как доказательство того, что мир после "красной линии" больше не боится Америки. 

Так что когда я беседовал с президентом в Овальном кабинете в январе, я снова поднял этот вопрос о действенности средств сдерживания. "Есть аргумент", - сказал я - "что Владимир Путин наблюдал за Вами в Сирии и думал - "Он слишком логичен, слишком рационален, он слишком увлекся сокращением расходов. Я его еще немного подвину в Украине". 

Обаме не очень понравились мои вопросы. "Слушайте, с этим толкованием так легко покончить, что я всегда недоумеваю, почему люди приводят этот аргумент. Я не думаю, что кто-то думал, что Джордж У. Буш был слишком рациональным или осторожным в его использовании военной силы. Насколько я помню, потому что в этом городе, похоже, никто этого не помнит, Путин пошел в Грузию при Буше, именно в тот момент, когда у нас было размещено более 100000 войск в Ираке". Обама имел ввиду вторжение Путина в 2008 году в Грузию, бывшую советскую республику, что было предпринято по многим из тех же самых причин, по которым Путин позднее вторгся в Украину - чтобы сохранить бывшую советскую республику в российской сфере влияния.

Анализ Обамы прост: Украина является главнейшим интересом России, а не Америки, поэтому Россия всегда сможет поддерживать там эскалационное превосходство. 

"Путин действовал в Украине, реагируя на то, что клиентское государство было готово ускользнуть из-под его господства. И он в известном смысле импровизировал, чтобы сохранить там свой контроль", - сказал он. "Он сделал ровно то же самое в Сирии, с огромной ценой для благосостояния его собственной страны. И мысль о том, что Россия каким-то образом находится теперь в более сильной позиции в Сирии или в Украине, чем они были до того, как вторглись в Украину, или до того, как ему пришлось ввести войска в Сирию, означает в корне не понимать природу могущества в международных делах или в мире в целом. Реальное могущество означает, что вы можете получить, что хотите, не прибегая к насилию. Россия была намного более влиятельной, когда Украина выглядела независимой страной, но она была клептократией, которой он мог командовать".   

Анализ Обамы здесь прост: Украина является главнейшим интересом России, а не Америки, поэтому Россия всегда сможет поддерживать там эскалационное превосходство. 

"Дело в том, что Украина, которая не является страной-членом НАТО, будет уязвима для военного доминирования России, что бы мы не делали", - сказал он. 

Я спросил Обаму, является ли его позиция по Украине реалистичной или фаталистической.

"Она реалистична", - сказал он. "Но это пример того, что мы должны отдавать себе отчет, в чем заключаются наши ключевые интересы, и ради чего мы готовы начать войну. И в конечном итоге всегда будет некоторая неясность". Он затем озвучил критику, которую он слышал в отношении себя самого, чтобы опрокинуть ее. "Я думаю, что лучший аргумент, который можно привести со стороны тех, кто критикует мою внешнюю политику, заключается в том, что президент недостаточно пользуется этой неясностью. Он, возможно, не реагирует так, чтобы это могло заставить людей думать "Ух ты, этот парень, возможно, слегка сумасшедший". 

"Подход "сумасшедшего Никсона"", - сказал я: сбить с толку и напугать твоих врагов, убедив их, что ты способен совершать иррациональные поступки.

"Но давайте исследуем теорию Никсона", - сказал он. "Вот мы сбросили больше боезарядов на Камбоджу и Лаос, чем на Европу во время Второй мировой войны, и тем не менее Никсон в конце концов вывел войска, Киссинджер поехал в Париж, и все, что мы оставили после себя, это хаос, бойня и авторитарные правительства, которые в конце концов со временем возникли из этого ада. Когда я поеду с визитами в эти страны, я буду пытаться понять, как мы можем сегодня помочь им убрать бомбы, которые все еще отрывают ноги маленьким детям. Каким образом эта стратегия соответствовала нашим интересам?"

Но что, если Путин угрожал бы предпринять что-то против, скажем, Молдовы - еще одного уязвимого пост-советского  государства? Разве не было бы полезным, чтобы Путин думал, что Обама может рассердиться и начать действовать иррационально в этой ситуации?

"В современной внешней политике Америки нет никаких свидетельств того, что люди реагируют таким образом. Люди реагируют на основе того, что является для них настоятельной необходимостью, и если это действительно важно для кого-то и не так важно для нас, то они это знают, и мы это знаем", - сказал он. "Существуют способы сдерживания, но это требует, чтобы вы отдавали себе отчет заблаговременно в отношении того, ради чего стоит начинать войну, а ради чего нет. Так вот, если в этом городе есть кто-то, кто утверждает, что мы начнем войну с Россией из-за Крыма или восточной Украины, то они должны сказать это ясно и громко. Представление, что жесткие высказывания или участие в боевых действиях, которые не имеют прямого отношения к данному региону, каким-то образом повлияют на принятие решений Россией или Китаем, противоречит всем фактам, которые мы видели в последние 50 лет".      

Обама затем сказал, что вера в возможности проецирования жёсткости укоренена в "мифологии" касательно внешней политики Рональда Рейгана.

"Если вы подумаете, скажем, о кризисе с заложниками в Иране, то здесь существует инерпретация, которую продвигают сегодня некоторые кандидаты от республиканцев, что в день, когда Рейган был избран, и из-за того, что он выглядел жёстким, иранцы решили - "Нам лучше отдать этих заложников"", - сказал он. "В реальности же были долгие переговоры с иранцами, и так как они настолько не любили Картера - хотя переговоры и были завершены - они удерживали этих заложников до того дня, когда Рейган был избран. Позиция Рейгана, его риторика и т.д. не имели никакого отношения к их освобождению. Если вы подумаете о военных действиях, которые предпринимал Рейган, то у вас будет Гренада - трудно утверждать, что это помогло нашей способности влиять на мировые события, хотя внутри страны это была хорошая политика для него. У вас будет дело "Иран-контрас", в котором мы поддерживали правые вооруженные формирования и никак не улучшили наш имидж в Центральной Америке, и это совсем не было успешным". Он напомнил мне, что большой противник Рейгана Даниэль Ортега является сегодня нераскаявшимся президентом Никарагуа. 

Обама также привел решение Рейгана почти сразу же вывести американские войска из Ливана после гибели 241 военнослужащего в результате атаки "Хезболлах" в 1983 году. "Как представляется, всё это помогло нам завоевать авторитет у русских и китайцев", потому что "это та интепретация, которая дается", сказал он с сарказмом. "Так вот, я вообще-то думаю, что у Рональда Рейгана был большой успех во внешней политике, которым являлось осознание той благоприятной возможности, которую предоставил Горбачев, и проведение масштабной дипломатии - что резко критиковали некоторые из тех же самых людей, что сегодня используют Рональда Рейгана, чтобы продвигать идею, что нам нужно бомбить людей повсюду".  

  В разговоре в конце января я попросил президента описать для меня угрозы, которые его больше всего беспокоят, пока он готовится передать власть в следующие месяцы своему преемнику.

"Когда я обозреваю следующие 20 лет, то изменение климата сильно меня беспокоит из-за того влияния, которое оно оказывает на другие проблемы, с которыми мы сталкиваемся", - сказал он. "Если вы начнете видеть более тяжелые засухи; более значительный голод; больше перемещения с Индийского полуострова и из прибрежных регионов Африки и Азии; продолжающиеся проблемы дефицита, беженцев, бедности, болезней - то это усугубляет любые другие проблемы, которые у нас есть. Это выходит за рамки просто жизненных проблем планеты, которая начинает попадать в плохой порочный круг". 

Терроризм, сказал он, также является долгосрочной проблемой, "если сочетается с проблемой несостоявшихся государств".  

Какую страну он считает самым большим вызовом для Америки в следующие десятилетия? "В плане традиционных отношений великих государств я считаю, что отношения между Соединенными Штатами и Китаем будут самыми важными", - сказал он. "Если мы всё сделаем как надо, и Китай продолжит свой мирный подъем, то тогда у нас будет партнер с растущими возможностями и разделяющий с нами бремя и ответственность поддержания мирового порядка. Если Китай не справится; если он не сможет сохранить вектор развития, удовлетворяющий его население, и ему придется прибегать к национализму как организующему принципу; если он будет слишком перегружен и поэтому никогда не возьмет на себя ответственность страны такого размера для поддержания международного порядка; если он будет рассматривать мир только с точки зрения сфер влияния - то тогда мы не только видим потенциал для конфликта с Китаем, но мы окажемся в ситуации, когда нам будет труднее справляться с этими другими вызовами, которые появятся".

Многие люди, заметил я, хотят, чтобы президент был более решительным в противостоянии с Китаем, особенно в Южно-Китайском море. Например, люди слышали, как Хилари Клинтон говорила при закрытых дверях - "Я не хочу, чтобы мои внуки жили в мире, в котором господствуют китайцы". 

"Я очень определенно говорил, что нам стоит больше опасаться ослабленного, подвергающегося угрозе Китая, чем успешного, преуспевающего Китая", - сказал Обама. "Я думаю, что нам нужно быть твердыми там, где действия Китая подрывают международные интересы, и если вы посмотрите, как мы действуем в Южно-Китайском море, то мы смогли мобилизовать большую часть Азии, чтобы изолировать Китай таким образом, что это удивило Китай, прямо скажем, и мы очень даже поддержали наши интересы, касающиеся укрепления наших альянсов". 

Слабая, находящаяся в плачевном состоянии Россия также является угрозой, хотя и не совсем главной угрозой. "В отличие от Китая у них есть демографические проблемы, экономические структурные проблемы, которые потребуют не только дальновидности, но целого поколения, чтобы преодолеть их", - сказал Обама. "Путь, по которому идет Путин, не поможет им преодолеть эти вызовы. Но в этой обстановке искушение демонстрировать военную силу очень сильно, и это то, к чему склоняется Путин. Так что я не недооцениваю опасность здесь". Обама вернулся к соображению, которое он неоднократно высказывал, и которое, как он надеется, будет понято страной и следующим президентом: "Знаете, представление, что дипломатия и технократы и бюрократы каким-то образом помогают уберечь Америку от опасностей, большинство людей думают - Ну, это вздор. Но это правда. И, кстати говоря, это тот элемент американской мощи, который остальной мир однозначно ценит. Когда мы применяем войска, то со стороны других стран всегда есть ощущение, что даже там, где необходимо, нарушается суверенитет". 

  За последний год Джон Керри регулярно посещал Белый дом, чтобы просить Обаму нарушить суверенитет Сирии. В нескольких случаях Керри просил Обаму ударить ракетами по конкретным мишеням режима, под покровом ночи, чтобы "послать сигнал" режиму. Цель, заявлял Керри, не в свержении Асада, а в том, чтобы вынудить его, а также Иран и Россию провести переговоры о мире. Когда у коалиции Асада было преимущество на поле боя, как это было в последние месяцы, то она не проявила никакого намерения серьезно отнестись к уговорам Керри начать честные переговоры. Керри утверждал, что несколько крылатых ракет смогут привлечь внимание Асада и его покровителей. "Керри выглядит как болван с русскими, потому что у него нет рычага воздействия", - сказал мне один высокопоставленный чиновник администрации.  

США не пришлось бы признавать эти атаки, сказал Керри Обаме - но Асад обязательно бы знал обратный адрес ракет.

Обама постоянно не соглашался на запросы Керри, и, по-видимому, потерял терпение в отношении его лоббирования. Недавно, когда Керри передал Обаме письменный план новых шагов, чтобы оказать большее давление на Асада, Обама сказал: "Что, еще одно предложение?" Чиновники администрации сказали мне, что вице-президент Байден тоже был раздосадован требованиями Керри начать действовать. Он сказал госсекретарю с глазу на глаз: "Джон, помнишь Вьетнам? Помнишь, как это начиналось?" На заседании Совета по национальной безопасности, проходившем в Пентагоне в декабре, Обама объявил, что никому, кроме министра обороны, не следует приносить ему предложения о военных действиях. Чиновники Пентагона поняли заявление Обамы как намек, адресованный Керри.  

В нескольких случаях Керри просил Обаму ударить ракетами по конкретным мишеням режима, под покровом ночи, чтобы "послать сигнал" режиму. США не пришлось бы признавать эти атаки, сказал Керри Обаме - но Асад обязательно бы знал обратный адрес ракет.

Однажды в январе, в бюро Керри в Госдепартаменте, я высказал очевидное: он больше заинтересован в действиях, чем президент.

"Вероятно, да", - признался Керри. "Слушайте, последнее слово в этих вещах - за ним ... Я бы сказал, что я думаю, что у нас очень симбиотические, синергические, назовите как хотите, отношения, которые очень эффективны. Потому что я прихожу с уклоном в сторону "Давайте попробуем сделать это, сделать то, давайте сделаем это".

Осторожность Обамы в отношении Сирии раздражала тех в администрации, кто видел благоприятные возможности в разные моменты в последние четыре года для изменения баланса сил на поле боя против Асада. Некоторые думали, что решение Путина воевать в интересах Асада заставит Обаму активизировать усилия, чтобы помочь выступающим против режима повстанцам. Но Обаму, по крайней мере на момент написания этой статьи, это не волновало, частично потому, что он считал, что это не его дело - удерживать Россию от совершения ужасной ошибки. "Они перенапряжены. Они выдыхаются", - сказал он мне. "А их экономика сокращается три года подряд существенным образом".   

На недавних заседаниях Совета по национальной безопасности стратегию Обамы временами называли "подходом Тома Сойера". Мнение Обамы заключалось в том, что если Путин хочет израсходовать ресурсы своего режима на покраску забора в Сирии, то США следует позволить ему сделать это.

К концу зимы, однако, когда казалось, что Россия добивается прогресса в своей кампании по укреплению правления Асада, Белый дом начал обсуждать способы усиления поддержки повстанцев, хотя нерешительность президента в отношении более широкого вовлечения сохранялась. В беседах, которые у меня были с чиновниками Совета по национальной безопасности в последние пару месяцев, я ощущал, что дурное предчувствие события - еще одна атака в стиле Сан-Бернардино, например - вынудит Соединенные Штаты предпринять новые и прямые действия в Сирии. Для Обамы это было бы кошмаром.

Если бы не было Ирака, Афганистана и Ливии, сказал мне Обама, он был бы более склонен идти на риск в Сирии. "Президент не принимает решения в пустоте. Он не начинает с нуля. Любой вдумчивый президент, как мне кажется, понимал бы, что после более чем десятилетия войны, имея обязательства, которые по сей день требуют большого количества ресурсов и внимания в Афганистане, и имея опыт Ирака, с напряжением, которому подвергаются наши военные - любой вдумчивый президент колебался бы в отношении взятия на себя новых обязательств в том же самом регионе мира, примерно с теми же побудительными факторами и той же вероятностью неудовлетворительного результата".   

"Вы слишком осторожны?" - спросил я.

"Нет", - ответил он. "Думаю ли я, что если бы мы не вторглись в Ирак и не были бы все еще вовлечены в отправку миллиардов долларов и военных инструкторов в Афганистан, подумал бы я, возможно, пойти на дополнительный риск, чтобы попытаться повлиять на сирийскую ситуацию? Я не знаю". 

Что меня поразило, так это то, что хотя госсекретарь предупреждает об ужасной, движимой Сирией европейской катастрофе, Обама не перевел гражданскую войну в этой стране в разряд главной угрозы безопасности.

Колебания Обамы в отношении вступления в битву за Сирию подаются его критиками как доказательство того, что он слишком наивен; а его решение в 2013 году не запускать ракеты - как доказательство, утверждают они, что он любитель блефовать.

Эта критика раздражает президента. "Никто больше не вспоминает о бен Ладене", - говорит он. "Никто не говорит о том, что я приказал отправить еще 30000 войск в Афганистан". Кризис с красной чертой, сказал он, "это точка перевернутой пирамиды, на которой основаны все другие предположения".

Однажды вечером в конце января, когда я покидал Овальный кабинет, я упомянул Обаме момент из интервью 2012 года, когда он сказал мне, что он не позволит Ирану завладеть ядерным оружием. "Вы сказали "Я президент Соединенных Штатов, я не блефую".

И он сказал: "Так и есть".

Вскоре после этого интервью четыре года назад Эхуд Барак, бывший тогда министром обороны Израиля, спросил меня, не думаю ли я, что обещание Обамы не блефовать само по себе было блефом. Я ответил, что мне трудно представить, чтобы лидер Соединенных Штатов блефовал в отношении чего-то настолько значительного. Но вопрос Барака мне запомнился. Так что, когда я стоял в дверном проеме с президентом, я спросил: "Это было блефом?" Я рассказал ему, что мало кто теперь верит, что он бы атаковал Иран, чтобы не дать ему заполучить ядерное оружие.

"Это интересно", - сказал он уклончиво.

Я начал говорить: "Вы - "

Он прервал: "Я бы сделал это", - сказал он, имея ввиду, что он нанес бы удар по ядерным объектам Ирана. "Если бы я увидел, что они нарушают".

Он добавил: "Спор, который невозможно разрешить, так как он совершенно ситуативный, заключался в том, что означает получение" ими бомбы. "Это был спор, который был у меня с Биби Нетаньяху". Нетаньяху хотел, чтобы Обама помешал Ирану получить возможность создать бомбу, а не просто обладать бомбой. 

"Вы были правы, что верили этому", - сказал президент. А затем он высказал ключевой момент. "Это входило в категорию американских интересов".

Это мне напомнило тогда о том, что мне сказал Дерек Чоллет, бывший чиновник Совета по национальной безопасности: "Обама - азартный игрок, а не обманщик".

Президент сделал огромную ставку. В мае прошлого года, когда он пытался провести ядерную сделку с Ираном через Конгресс, я сказал ему, что это соглашение меня пугает. Его ответ был красноречивым. "Слушайте, через 20 лет я все еще буду жив, если Бог даст. Если у Ирана будет ядерное оружие, то на нем будет мое имя", - сказал он. "Я думаю, что справедливости ради следует отметить, что в дополнение к нашим глубоким интересам в области национальной безопасности у меня есть личная заинтересованность в завершении этого".

Что касается сирийского режима и российских покровителей, то Обама сделал ставку и, по-видимому, готов продолжать ее делать на то, что цена прямых действий США будет более высокой, чем цена бездействия. И он достаточно оптимистичен, чтобы жить с рискованной двусмысленностью его решений. Хотя в своей речи на церемонии вручения Нобелевской премии мира в 2009 году Обама сказал, что "Бездействие терзает нашу совесть и может привести к более дорогостоящей интервенции позднее", но сегодня мнения гуманитарных инетрвенционистов его, судя по всему, не волнуют, по крайней мере, публично. Он несомненно знает, что Саманта Пауэр следующего поколения напишет критически о его неготовности сделать больше, чтобы предотвратить продолжающееся кровопролитие в Сирии. (Если уж на то пошло, то Саманта Пауэр также станет объектом критики со стороны следующей Саманты Пауэр.) Приближаясь к концу своего президентства, Обама считает, что он оказал большую услугу своей стране, не втянув ее в водоворот - и он считает, как я подозреваю, что историки однажды посчитают это разумным с его стороны.   

В западном крыле Белого доме чиновники говорят, что Обама как президент, унаследовавший финансовый кризис и две активно идущие войны от своего предшественника, стремится решить "старые проблемы" для того, кто придет ему на смену. Именно поэтому борьба против ИГИЛ, группы, которую он считает прямой, хотя и не непосредственной угрозой существованию США, является его самым важным приоритетом в оставшееся время его президентства; а ликвидация так называемого халифа "Исламского государства", Абу Бакра аль-Багдади, является одной из главных целей американского аппарата национальной безопасности в последний год Обамы.  

Конечно, появлению ИГИЛ частично способствовал и режим Асада. И тем не менее, согласно строгим критериям Обамы, продолжающееся пока что правление Асада все-таки не поднимается до уровня прямого вызова национальной безопасности Америки.

Это то, что является таким спорным касательно подхода президента, и что будет спорным в следующие годы - критерий, использовавшийся им для определения, что именно представляет собой прямую угрозу. 

Обама сделал ряд подогнанных выводов о мире и о роли Америки в нем. И первый заключается в том, что Ближний Восток больше не является невероятно важным для американских интересов. Второй вывод - что даже если бы Ближний Восток был чрезвычайно важным, американский президент все равно мог бы мало что сделать, чтобы изменить его к лучшему. Третий - что врожденное американское желание исправить те проблемы, что проявляются наиболее радикальным образом на Ближнем Востоке, неизбежно приводит к военным действиям, к смертям американских солдат и к потенциальной потере американского авторитета и влияния. Четвертый вывод - что мир не может себе позволить увидеть уменьшение американского влияния. Точно так же, как лидеры нескольких американских союзников считают лидерство Обамы недостаточным для решения задач, стоящих перед ним, он сам считает мировое руководство неполноценным: это глобальные партнеры, у которых часто нет способности видеть перспективу и желания тратить политический капитал в стремлении к более широким, прогрессивным целям, и противники, которые не настолько рациональны, по его мнению, как он сам. Обама считает, что у истории есть стороны - и что противники Америки - и некоторые ее номинальные союзники - поместили себя на неправильную сторону истории, туда, где все еще процветают межэтническая вражда, фундаментализм, межконфессиональная вражда и милитаризм. И они не понимают, что история поворачивает в его сторону.  

"Главный аргумент - это то, что не давая Америке погрузиться в ближневосточные кризисы, внешнеполитические влиятельные круги считают, что президент приближает наш упадок", - сказал мне Бен Роудз. "Но у самого президента противоположное мнение, заключающееся в том, что перенапряжение на Ближнем Востоке в конечном итоге навредит нашей экономике, нанесет ущерб нашей способности искать другие благоприятные возможности и справляться с другими вызовами и, что самое важное, поставит под угрозу жизни американских военнослужащих по причинам, которые не отвечают прямым американским интересам в области национальной безопасности".

Если вы являетесь сторонником президента, то его стратегия имеет очевидный смысл: удваивать ставки в тех частях мира, где успех вероятен, и ограничивать вовлечение Америки в остальных частях мира. Его критики, однако, считают, что проблемы наподобие тех, что существуют на Ближнем Востоке, не решаются сами собой - и что без американского вмешательства они распространяются. 

На данный момент Сирия, где история, судя по всему, поворачивает в сторону еще большего хаоса, представляет собой самый непосредственный вызов мировоззрению президента. 

Джордж У. Буш тоже был азартным игроком, а не обманщиком. Его будут немилостиво вспоминать за то, что он сделал на Ближнем Востоке. Барак Обама делает ставку на то, что о нем будут хорошо судить за то, чего он не сделал.

статью прочитали: 2575 человек

   
теги: Барак Обама, США  
   
Комментарии 
curioso, 29.12.2016 10:16:53
У этого голдберга словарный запас типичного торгаша и соответствующие критерии для оценок, что впрочем, не удивляет — Голдберг как никак.
С его помощью временный разовый контрацептив они леко и непринуждённо превращают в постоянную пожизненную черту характера, которая ещё и по наследству передаётся.
Всем этим обамам-пауэр с присосавшимися к ним голдбергами-голдстейнами всех расцветок, главное — не мешать. Пусть они читают книжки и статьи, которые пишут друг для друга, и делают свою работу. А свою работу они сделали хорошо.
И условия для возвращения Крыма создали, и разрулить сирийскую поблему помогли, ещё и дав вполне законные основания для создания там российской военной базы. Своими действиями дали мощный пинок для развала ЕС. Теперь же ещё резолюцию СовБеза ООН имеем по территориям, оккупированным другими голдстейнами.
Вот почему Лавров так ласково называет их — партнёры.
Так кто кому "показал средний палец"©?

Комментарии возможны только от зарегистрированных пользователей, пожалуйста зарегистрируйтесь

Праздники сегодня

© 2009-2017  Создание сайта - "Студия СПИЧКА" , Разработка дизайна - "Арсента"