Переводика: Форум

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в данную темуНачать новую тему
> Несколько малоизвестных эпизодов конца 30-х и начала 40-х годов., Из книги Бориса Бажанова «Воспоминания бывшего секретаря Сталина»
Игорь Львович
сообщение 25.11.2009, 3:40
Сообщение #1


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Несколько малоизвестных эпизодов конца 30-х и начала 40-х годов.
Здесь я выкладываю несколько «тематических» отрывков из книги Бориса Бажанова. «Воспоминания бывшего секретаря Сталина», другие отрывки Вы можете найти в разделах «О людях» (ветка «История и люди») и «Взгляд в прошлое» («После Гражданской.....»), а прочитать всю книгу можно здесь http://www.lib.ru/MEMUARY/BAZHANOW/stalin.txt


Во все довоенные годы я делал все, что мог, по борьбе с
большевизмом. Но пустяками и мелочными делами я никогда не любил
заниматься и потому не принимал никакого участия в шумной и
малопродуктивной эмигрантской политической жизни. Всякая эмиграция
всегда образует много маленьких негритянских царств, которые
соперничают и ссорятся друг с другом. От всего этого я держался в
стороне. Когда Советы напали на Финляндию, оказалось, что я поступал
правильно. Я был единственным человеком, решившим по поводу этой войны
действовать, и все главные эмигрантские организации меня дружно
поддержали и пошли за моей акцией. Было написано письмо маршалу
Маннергейму, в котором организации просили маршала оказать мне
полнейшее доверие и обещались меня всячески поддержать. Письмо
подписали и Общевоинский Союз, и газета "Возрождение", и даже
председатель Высшего Монархического Совета (хотя я к монархизму не
имел ни малейшего отношения). Маннергейм предложил мне приехать в
Финляндию.
Я исходил из того, что подсоветское население, мечтает об
избавлении от коммунизма. Я хотел образовать Русскую Народную Армию из
пленных красноармейцев, только добровольцев; не столько, чтобы
драться, сколько чтобы предлагать советским солдатам переходить на
нашу сторону и идти освобождать Россию от коммунизма. Если мое мнение
о настроениях населения было правильно (а так как это было после
кошмаров коллективизации и ежовщины, то я полагаю, что оно правильно),
то я хотел катить снежный ком на Москву, начать с тысячей человек,
брать все силы с той стороны и дойти до Москвы с пятьюдесятью
дивизиями.
Французское общественное мнение в это время было полностью на
стороне маленькой героической Финляндии. Французские власти
приветствовали мою инициативу и помогали быстрому преодолению
формальностей - заведующий политическим отделом Министерства
иностранных дел возил меня в военное министерство, чтобы сразу быстро
были сделаны все бумаги, и какой-то генерал в министерстве желал мне
всяческого успеха.
В начале февраля я выехал в Финляндию. На аэроплане через
Бельгию, Голландию и Данию в Стокгольм я прилетел без приключений. Из
Стокгольма нужно было перелететь в Финляндию через Ботническйй залив
на старом измученном гражданском аэроплане. Перед отлетом мы сидели в
аэроплане и долго ждали. У финнов военной авиации не было, у Советов
была, и сильная. Она все время безнаказанно бомбардировала Финляндию.
Над заливом летали советские патрули. Надо было ждать, чтобы патруль
прошел и достаточно удалился. Тогда аэроплан срывался и мчался во всю
силу своих моторов и с надеждой, что советскому патрулю не придет
вдруг в голову повернуть обратно, потому что в этом случае от нас
остались бы рожки да ножки.
Все обошлось благополучно, и мы уже подлетали к финскому берегу.
Сидя у окна, я увидел, что из-под крыла вырываются языки пламени. Я не
знал, что это значит, и обратил внимание сидевшего передо мной (я с
ним познакомился потом - он оказался финским министром экономики
Энкелем, ездившим в страны Западной Европы по вопросам снабжения
Финляндии). Он жестами показал, что тоже не понимает, в чем дело. Но
мы уже садились. Когда мы сели, мы подошли к пилоту и Энкель спросил
его, нормально ли это, что вот отсюда, из-под крыла, вырывались языки
пламени. Пилот засмеялся - это совершенно невозможно; если бы пламя
вырывалось отсюда, то мы бы с вами сейчас не разговаривали здесь, а
были бы на дне Ботнического залива. Нам осталось только пожать
плечами.
Маршал Маннергейм принял меня 15 января в своей Главной квартире
в Сен-Микеле. Из разных политических людей, которых я видел в жизни,
маршал Маннергейм произвел на меня едва ли не наилучшее впечатление.
Это был настоящий человек, гигант, державший на плечах всю Финляндию.
Вся страна безоговорочно и полностью шла за ним. Он был в прошлом
кавалерийский генерал. Я ожидал встретить военного, не столь уж
сильного в политике. Я встретил крупнейшего человека - честнейшего,
чистейшего и способного взять на себя решение любых политических
проблем.
Я изложил ему свой план и его резоны. Маннергейм сказал, что есть
смысл попробовать: он предоставит мне возможность разговаривать с
пленными одного лагеря (500 человек); "Если они пойдут за вами -
организуйте вашу армию. Но я старый военный и сильно сомневаюсь, чтобы
эти люди, вырвавшиеся из ада и спасшиеся почти чудом, захотели бы
снова по собственной воле в этот ад вернуться".
Дело в том, что было два фронта: главный, узенький Карельский, в
сорок километров шириной, на котором коммунисты гнали одну дивизию за
другой; дивизии шли по горам трупов и уничтожались до конца - здесь
пленных не было. И другой фронт от Ладожского озера до Белого моря,
где все было занесено снегом в метр-полтора глубины. Здесь красные
наступали по дорогам, и всегда происходило одно и то же: советская
дивизия прорывалась вглубь, финны окружали, отрезали ее и уничтожали в
жестоких боях; пленных оставалось очень мало, и это они были в лагерях
для пленных. Действительно, это были спасшиеся почти чудом.
Наш разговор с Маннергеймом быстро повернулся на другие темы -
вопросы войны, социальные, политические. И он продолжался весь день.
Как я говорил, вся Финляндия смотрела на Маннергейма и ждала спасения
только от него. Его позиция при этом была довольно неудобна, чтобы
находить решение важнейших социальных, экономических и политических
вопросов, спрашивая советов у людей, которые всего ждали от него. Я
был человек со стороны, и моя работа в советском правительстве дала.
мне государственный опыт; кроме того, я этими вопросами много
занимался; поэтому разговор со мной по проблемам, которые перед
Маннергеймом стояли, был для него интересен. В этот день советская
авиация три раза бомбила Сен-Микеле. Начальник Генерального штаба
приходил упрашивать Маннергейма, чтоб он спустился в убежище.
Маннергейм спрашивал меня: "Предпочитаете спуститься?" Я предпочитал
не спускаться - бомбардировка мне не мешала. Мы продолжали
разговаривать. Начальник штаба смотрел на меня чуть ли не с
ненавистью. Я его понимал: бомба, случайно упавшая на наш дом,
окончила бы сопротивление Финляндии - она вся держалась на старом
несгибающемся маршале. Но в этот момент я был уже военным: было
предрешено, что я буду командовать своей армией, и Маннергейм должен
был чувствовать, что я ни страха, ни волнения от бомб не испытываю.
В лагере для советских военнопленных произошло то, чего я ожидал.
Все они были врагами коммунизма. Я говорил с ними языком, им понятным.
Результат - из 500 человек 450 пошли добровольцами драться против
большевизма. Из остальных пятидесяти человек сорок говорили: "Я всей
душой с тобой, но я боюсь, просто боюсь". Я отвечал: "Если боишься, ты
нам не нужен, оставайся в лагере для пленных".
Но все это были солдаты, а мне нужны были еще офицеры. На
советских пленных офицеров я не хотел тратить времени: при первом же
контакте с ними я увидел, что бывшие среди них два-три
получекиста-полусталинца уже успели организовать ячейку и держали
офицеров в терроре - о малейших их жестах все будет известно кому
следует в России, и их семьи будут отвечать головой за каждый их шаг.
Я решил взять офицеров из белых эмигрантов. Общевоинский Союз приказом
поставил в мое распоряжение свой Финляндский отдел. Я взял из него
кадровых офицеров, но нужно было потратить немало времени, чтобы
подготовить их и свести политически с солдатами. Они говорили на
разных языках, и мне нужно было немало поработать над офицерами, чтобы
они нашли нужный тон и нужные отношения со своими солдатами. Но в
конце концов все это прошло удачно.
Было еще много разных проблем. Например, армии живут на основах
уставов и известного автоматизма реакций. Наша армия должна была
строиться не на советских уставах, а на новых, которые нужно было
создавать заново. Например, такая простая вещь: как обращаться друг к
другу. "Товарищ" - это советчина; "господин" - политически невозможно
и нежелательно. Значит, "гражданин", к чему солдаты достаточно
привыкли; а к офицерам "гражданин командир" - это вышло. Я назывался
"гражданин командующий".
Была еще одна психологическая проблема. Мои офицеры - капитан
Киселев, штабс-капитан Луговой и другие были кадровые офицеры. Они
были полны уважения к моей политической силе, но в их головах плохо
укладывалось, как гражданский человек будет ими командовать в бою.
Ведь в бою все держится на твердости души командира. Следовательно,
все будет держаться на моей. А есть ли она? Им это было неясно. Я это
видел по косвенному признаку; во время наших занятий капитан Киселев
говорил мне: "господин Бажанов", а не "гражданин командующий". Случай
позволил решить и эту проблему.
Мы вели наши занятия в Гельсингфорсе на пятом этаже большого
здания. Советская авиация несколько раз в день бомбардировала город.
Причем, так как это была зима, облака стояли очень низко. Советские
аэропланы подымались высоко в воздух в Эстонии, приближались к
Гельсингфорсу до дистанции километров в тридцать, останавливали моторы
и спускались до города бесшумно планирующим спуском. Вдруг выходили из
низких облаков, и одновременно начинался шум моторов и грохот падающих
бомб. У нас не было времени спускаться в убежище, и мы продолжали
заниматься.
Аэропланы летят над нашим домом. Мы слышим "з-з-з..." падающей
бомбы и взрыв. Второй "з-з-з...", и взрыв сейчас же перед нами. Куда
упадет следующая? На нас или перелетит через нас? Я пользуюсь случаем
и продолжаю спокойно свою тему. Но мои офицеры все обратились в слух.
Вот следующий "з-з-з...", и взрыв уже за нами. Все облегченно
вздыхают. Я смотрю на них довольно холодно и спрашиваю, хорошо ли они
поняли, то, что я только что говорил. И капитан Киселев отвечает: "Так
точно, гражданин командующий". Теперь уже у них не будет сомнений, что
в бою они будут держаться на моей твердости души.
Все, что можно было сделать в две недели, занимает почти два
месяца. Перевезти всех в другой лагерь ближе к фронту, организоваться,
все идет черепашьим шагом. Советская авиация безнаказанно каждый день
бомбардирует все железнодорожные узлы. К вечеру каждый узел -
кошмарная картина торчащих во все стороны рельс и шпал вперемешку с
глубокими ямами. Каждую ночь все это восстанавливается, и поезда
кое-как ходят в оставшиеся часы ночи; но не днем, когда бы их
разбомбила авиация. Только в первые дни марта мы кончаем организацию и
готовимся к выступлению на фронт. Первый отряд, капитана Киселева,
выходит; через два дня за ним следует второй. Затем третий. Я
ликвидирую лагерь, чтобы выйти с оставшимися отрядами. Я успеваю
получить известие, что первый отряд уже в бою и что на нашу сторону
перешло человек триста красноармейцев. Я не успеваю проверить это
сведение, как утром 14 марта мне звонят из Гельсингфорса от генерала
Вальдена (он уполномоченный маршала Маннергейма при правительстве):
война кончена, я должен остановить всю акцию и немедленно выехать в
Гельсингфорс.
..............................................
Почти год я спокойно живу в Париже. В середине июня 1941 года ко
мне неожиданно является какой-то немец в военном мундире (впрочем, они
все в военных мундирах, и я мало что понимаю в их значках и нашивках;
этот, кажется, приблизительно в чине майора). Он мне сообщает, что я
должен немедленно прибыть в какое-то учреждение на авеню Иена. Зачем?
Этого он не знает. Но его автомобиль к моим услугам - он может меня
отвезти. Я отвечаю, что предпочитаю привести себя в порядок и
переодеться и через час прибуду сам. Я пользуюсь этим часом, чтобы
выяснить по телефону у русских знакомых, что это за учреждение на
авеню Иена. Оказывается, что парижский штаб Розенберга. Что ему от
меня нужно?
Приезжаю. Меня принимает какое-то начальство в генеральской
форме, которое сообщает мне, что я спешно вызываюсь германским
правительством в Берлин. Бумаги будут готовы через несколько минут
прямой поезд в Берлин отходит вечером, и для меня задержано в нем
спальное место. Для чего меня вызывают? Это ему неизвестно.
До вечера мне надо решить, еду я в Берлин или нет. Нет - это
значит, надо куда-то уезжать через испанскую границу. С другой
стороны, приглашают меня чрезвычайно вежливо, почему не поехать
посмотреть, в чем дело. Я решаю ехать. В Берлине меня на вокзале
встречают и привозят в какое-то здание, которое оказывается домом
Центрального Комитета Национал-социалистической партии. Меня принимает
Управляющий делами Дерингер, который быстро регулирует всякие
житейские вопросы (отель, продовольственные и прочие карточки, стол и
т. д.). Затем он мне сообщает, что в 4 часа за мной заедут - меня
будет ждать доктор Лейббрандт. Кто такой доктор Лейббрандт? Первый
заместитель Розенберга.
В 4 часа доктор Лейббрандт меня принимает. Он оказывается
"русским немцем" - окончил в свое время Киевский политехникум и
говорит по-русски, как я. Он начинает с того, что наша встреча должна
оставаться в совершенном секрете и по содержанию разговора, который
нам предстоит, и потому, что я известен как антикоммунист, и если
Советы узнают о моем приезде в Берлин, сейчас же последуют всякие
вербальные ноты протеста и прочие неприятности, которых лучше
избежать. Пока он говорит, из смежного кабинета выходит человек в
мундире и сапогах, как две капли воды похожий на Розенберга, большой
портрет которого висит тут же на стене. Это - Розенберг, но Лейббрандт
мне его не представляет. Розенберг облокачивается на стол и начинает
вести со мной разговор. Он тоже хорошо говорит по-русски - он учился в
Юрьевском (Дерптском) университете в России. Но он говорит медленнее,
иногда ему приходится искать нужные слова.
Я ожидаю обычных вопросов о Сталине, о советской верхушке - я
ведь считаюсь специалистом по этим вопросам. Действительно, такие
вопросы задаются, но в контексте очень специальном: если завтра вдруг
начнется война, что произойдет, по моему мнению, в партийной верхушке?
Еще несколько таких вопросов, и я ясно понимаю, что война - вопрос
дней. Но разговор быстро переходит на меня. Что я думаю по таким-то
вопросам и насчет таких-то проблем и т. д. Тут я ничего не понимаю -
почему я являюсь объектом такого любопытства Розенберга и Лейббрандта?
Мои откровенные ответы, что я отнюдь не согласен с их идеологией, в
частности, считаю, что их ультранационализм очень плохое оружие в
борьбе с коммунизмом, так как производит как раз то, что коммунизму
нужно: восстанавливает одну страну против другой и приводит к войне
между ними, в то время как борьба против коммунизма требует единения и
согласия всего цивилизованного мира, это мое отрицание их доктрины
вовсе не производит на них плохого впечатления, и они продолжают
задавать мне разные вопросы обо мне. Когда они наконец кончили, я
говорю: "Из всего, что здесь говорилось, совершенно ясно, что в самом
непродолжительном будущем вы начинаете войну против Советов".
Розенберг спешит сказать: "Я этого не говорил". Я говорю, что я
человек политически достаточно опытный и не нуждаюсь в том, чтобы мне
рассказывали и вкладывали в рот. Позвольте и мне поставить вам вопрос:
"Каков ваш политический план войны?" Розенберг говорит, что он не
совсем понимает мой вопрос. Я уточняю: "Собираетесь ли вы вести войну
против коммунизма или против русского народа?" Розенберг просит
указать, где разница. Я говорю: разница та, что если вы будете вести
войну против коммунизма, то есть, чтобы освободить от коммунизма
русский народ, то он будет на вашей стороне, и вы войну выиграете;
если же вы будете вести войну против России, а не против коммунизма,
русский народ будет против вас, и вы войну проиграете.
Розенберг морщится и говорит, что самое неблагодарное ремесло -
политической Кассандры. Но я возражаю, что в данном случае можно
предсказать события. Скажем иначе: русский патриотизм валяется на
дороге, и большевики четверть века попирают его ногами. Кто его
подымет, тот и выиграет войну. Вы подымете - вы выиграете; Сталин
подымет - он выиграет. В конце концов Розенберг заявляет, что у них
есть фюрер, который определяет политический план войны, и что ему,
Розенбергу, пока этот план неизвестен. Я принимаю это за простую
отговорку. Между тем, как это ни парадоксально, потом оказывается, что
это правда (я выясню это только через два месяца в последнем разговоре
с Лейббрандтом, который объяснит мне, почему меня вызвали и почему со
мной разговаривают).
Дело в том, что в этот момент, в середине июня, и Розенберг, и
Лейббрандт вполне допускают, что после начала войны, может быть,
придется создать антибольшевистское русское правительство. Никаких
русских для этого они не видели. То ли в результате моей финской
акции, то ли по отзыву Маннергейма, они приходят к моей кандидатуре, и
меня спешно вызывают, чтобы на меня посмотреть и меня взвесить (по
словам Лейббрандта, они меня как будто принимали). Но через несколько
дней начинается война, и Розенберг получает давнее предрешенное
назначение - министр оккупированных на Востоке территорий; и
Лейббрандт - его первый заместитель. В первый же раз, как Розенберг
приходит к Гитлеру за директивами, он говорит: "Мой фюрер, есть два
способа управлять областями, занимаемыми на Востоке, первый - при
помощи немецкой администрации, гауляйтеров; второй - создать русское
антибольшевистское правительство, которое бы было и центром притяжения
антибольшевистских сил в России". Гитлер его перебивает: "Ни о каком
русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой
колонией и будет управляться немцами". После этого Розенберг больше ко
мне не испытывает ни малейшего интереса и больше меня не принимает.
После разговора с Розенбергом и Лейббрандтом я живу несколько
дней в особом положении - я знаю секрет капитальной важности и живу в
полном секрете. Утром 22 июня, выйдя на улицу и видя серьезные лица
людей, читающих газеты, я понимаю, в чем дело. В газете - манифест
Гитлера о войне. В манифесте ни слова о русском государстве, об
освобождении русского народа; наоборот, все о пространстве,
необходимом для немецкого народа на Востоке и т. д. Все ясно. Фюрер
начинает войну, чтобы превратить Россию в свою колонию. План этот для
меня совершенно идиотский; для меня Германия войну проиграла - это
только вопрос времени; а коммунизм войну выигрывает. Что тут можно
сделать?
Я говорю Дерингеру, что хочу видеть Розенберга. Дерингер мне
вежливо отвечает, что он о моем желании доктору Розенбергу передаст.
Через несколько дней он мне отвечает, что доктор Розенберг в связи с
организацией нового министерства занят и принять меня не может. Я сижу
в Берлине и ничего не делаю. Хотел бы уехать обратно в Париж, но
Дерингер мне говорит, что этот вопрос может решить только Розенберг
или Лейббрандт. Я жду.
Через месяц меня неожиданно принимает Лейббрандт. Он уже ведет
все министерство, в приемной куча гауляйтеров в генеральских мундирах.
Он меня спрашивает, упорствую ли я в своих прогнозах в свете событий,
- немецкая армия победоносно идет вперед, пленные исчисляются
миллионами. Я отвечаю, что совершенно уверен в поражении Германии;
политический план войны бессмысленный; сейчас уже все ясно - Россию
хотят превратить в колонию, пресса трактует русских как унтерменшей,
пленных морят голодом. Разговор кончается ничем, и на мое желание
вернуться в Париж Лейббрандт отвечает уклончиво - подождите еще
немного. Чего?
Еще месяц я провожу в каком-то почетном плену. Вдруг меня
вызывает Лейббрандт. Он опять меня спрашивает: немецкая армия быстро
идет вперед от победы к победе, пленных уже несколько миллионов,
население встречает немцев колокольным звоном, настаиваю ли я на своих
прогнозах. Я отвечаю, что больше чем когда бы то ни было. Население
встречает колокольным звоном, солдаты сдаются; через два-три месяца по
всей России станет известно, что пленных вы морите голодом, что
население рассматриваете как скот. Тогда перестанут сдаваться, станут
драться, а население - стрелять вам в спину. И тогда война пойдет
иначе. Лейббрандт сообщает мне, что он меня вызвал, чтобы предложить
мне руководить политической работой среди пленных - я эту работу с
таким успехом проводил в Финляндии. Я наотрез отказываюсь. О какой
политической работе может идти речь? Что может сказать пленным тот,
кто придет к ним? Что немцы хотят превратить Россию в колонию и
русских в рабов и что этому надо помогать? Да пленные пошлют такого
агитатора к ..., и будут правы. Лейббрандт наконец теряет терпение:
"Вы в конце концов бесштатный эмигрант, а разговариваете как посол
великой державы". - "Я и есть представитель великой державы - русского
народа; так как я - единственный русский, с которым ваше правительство
разговаривает, моя обязанность вам все это сказать". Лейббрандт
говорит: "Мы можем вас расстрелять, или послать на дороги колоть
камни, или заставить проводить нашу политику". - "Доктор Лейббрандт,
вы ошибаетесь. Вы действительно можете меня расстрелять или послать в
лагерь колоть камни, но заставить меня проводить вашу политику вы не
можете". Реакция Лейббрандта неожиданна. Он подымается и жмет мне
руку. "Мы потому с вами и разговариваем, что считаем вас настоящим
человеком".
Мы опять спорим о перспективах, о немецкой политике, говоря о
которой я не очень выбираю термины, объясняя, что на том этаже
политики, на котором мы говорим, можно называть вещи своими именами.
Но Лейббрандт возражает все более вяло. Наконец, сделав над собой
усилие, он говорит: "Я питаю к вам полное доверие; и скажу вам вещь,
которую мне очень опасно говорить: я считаю, что вы во всем правы". Я
вскакиваю: "А Розенберг?" - "Розенберг думает то же, что и я". - "Но
почему Розенберг не пытается убедить Гитлера в полной гибельности его
политики?" - "Вот здесь, - говорит Лейббрандт, - вы совершенно не в
курсе дела. Гитлера вообще ни в чем невозможно убедить. Прежде всего,
только он говорит, никому ничего не дает сказать и никого не слушает.
А если бы Розенберг попробовал его убедить, то результат был бы
только такой: Розенберг был бы немедленно снят со своего поста как
неспособный понять и проводить мысли и решения фюрера, и отправлен
солдатом на Восточный фронт. Вот и все". - "Но если вы убеждены в
бессмысленности политики Гитлера, как вы можете ей следовать?" - "Это
гораздо сложнее, чем вы думаете, - говорит Лейббрандт, - и это не
только моя проблема, но и проблема всех руководителей нашего движения.
Когда Гитлер начал принимать свои решения, казавшиеся нам безумными, -
оккупация Рура, нарушение Версальского договора, вооружение Германии,
оккупация Австрии, оккупация Чехословакии, каждый раз мы ждали провала
и гибели. Каждый раз он выигрывал. Постепенно у нас создалось
впечатление, что этот человек, может быть, видит и понимает то, чего
мы не видим и не понимаем, и нам ничего не остается, как следовать за
ним. Так же было и с Польшей, и с Францией, и с Норвегией, а теперь в
России мы идем вперед и скоро будем в Москве. Может быть, опять мы не
правы, а он прав?"
"Доктор Лейббрандт, мне тут нечего делать, я хочу вернуться в
Париж". - "Но поскольку вы против нашей политики, вы будете работать
против нас". - "Увы, я могу вам обещать, что я ни за кого и ни против
кого работать не буду. С большевиками я работать не могу - я враг
коммунизма; с вами не могу - я не разделяю ни вашей идеологии, ни
вашей политики; с союзниками тоже не могу - они предают западную
цивилизацию, заключив преступный союз с коммунизмом, Мне остается
заключить, что западная цивилизация решила покончить самоубийством и
что во всем этом для меня нет места. Я буду заниматься наукой и
техникой".
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение

Ответить в данную темуНачать новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)
Пользователей: 0

 



Текстовая версия Сейчас: 3.6.2020, 7:14
Rambler's Top100