Переводика: Форум

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

3 страниц V  < 1 2 3  
Ответить в данную темуНачать новую тему
> История и люди
Игорь Львович
сообщение 2.4.2010, 3:48
Сообщение #81


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ГУЛЬ РОМАН БОРИСОВИЧ (1896 – 1986)

Писатель Роман Гуль родился 1 августа 1896 г. в Киеве, в дворянской семье. В раннем детстве и в гимназические годы жил в Пензе. Часто бывал в уездном городе Керенске, в усадьбе деда Сергея Петровича, председателя Керенской уездной земской управы и предводителя дворянства; там ощутил, как он писал в очерке «Отрочество», «прелесть и радость всего мира…, где все решительно счастливы». Отец его – Борис Сергеевич – занимался юридической деятельностью, имел дом в Пензе и поместье Конопать в Инсарском уезде (умер в 1913 г.). Роман побывал с родителями в Германии, Австрии, Швейцарии и Италии. В 1914 г., после окончания 1-й мужской гимназии в Пензе, поступил на Юридический факультет Московского университета. Увлекся философией, слушал курс «Введение в философию» у известного культуролога и ученого-правоведа Ивана Ильина.


Р.Б. Гуль

Летом 1916 г., когда он перешел на 3-й курс, его год был мобилизован. По окончании 4-месячной Московской школы прапорщиков он был произведен в офицеры и выпущен в 140-й запасный пехотный полк, стоящий в Пензе. Весной 1917 г. был направлен с пополнением на Юго-Западный фронт, где попал в 467-й пехотный Кинбурнский полк. Участвовал в боевых действиях, последовательно занимая должности младшего офицера, командира роты, полевого адъютанта командира полка. После захвата власти большевиками, получив известие, что крестьяне сожгли усадьбу, покинул армию и вернулся в Пензу.

В декабре 1917 г., получив предложение своего командира полковника В.Л. Симановского прибыть на Дон и принять участие в вооруженной борьбе с большевиками, вместе со старшим братом Сергеем (родился в 1895 г. – умер в 1945 г. во Франции) уехал в Новочеркасск. В январе 1918 г. в чине прапорщика вступил в Добровольческую армию. Сначала служил в офицерском партизанском отряде полковника Симановского, затем, когда при реогранизации армии в станице Ольгинская отряд был влит в Корниловский ударный полк, - рядовым этого полка, в составе которого и принял участие в 1-м Кубанском («Ледяном») походе. Был ранен и по возвращении армии на Дон находился на лечении в Новочеркасске. По выздоровлении, в начале осени 1918 г., подав рапорт об увольнении, вместе с братом покинул Добровольческую армию и уехал в Киев к родным. В октябре вступил в офицерскую дружину для защиты Киева от наступающих украинских частей С.В. Петлюры. 14 декабря, когда петлюровцы заняли город, вместе с дружиной сдался в плен. В последних числах декабря, в связи с наступлением на Киев войск советского правительства Украины, в составе группы в несколько сот офицеров был вывезен эвакуировавшимися немцами в Германию. С января 1919 г. Р. Гуль жил в лагере для перемещенных лиц Гельмштадт, работал на лесоповале. «Мысль записать все, что я пережил и видел в гражданской войне, — рассказывает Гуль в воспоминаниях «Я унес Россию», — засела во мне… Так я и написал свою первую книгу “Ледяной поход”». Написана она была на основе сохранившихся дневниковых записей. В 1920 г. отрывки из книги были опубликованы в эмигрантском журнале «Жизнь», издававшемся в Берлине.

После их опубликования, в том же 1920 г., он переехал на жительство в Берлин, где был принят на работу в редакцию журнала «Жизнь». В Берлине - в то время столице Российского зарубежья - Гуль знакомится с писателями, поэтами, критиками из Советской России, приезжавшими в Германию в начале 20-х гг. — с Б. Пастернаком, С. Есениным, Е. Замятиным, К. Фединым, Б. Пильняком, Ю. Тыняновым. Еще многочисленнее были встречи с писателями-эмигрантами — В. Ходасевичем, А. Ремизовым, М. Осоргиным, Ф. Степуном, Б. Вышеславцевым, А. Белым, Ю. Айхенвальдом, Н. Оцупом, Сашей Черным, Г. Ивановым (с которым много позднее, в 50-е гг., Гуль продолжал активно поддерживать связь и опубликовал свою с ним «Переписку через океан»), М. Цветаевой (14 ее писем к Гулю напечатаны в «Новом Журнале», 1959, № 58). Гуль регулярно бывал на собраниях берлинского Дома искусств, и таким образом круг литературных знакомств чрезвычайно расширился. Тому же способствовала его работа с 1922 г. секретарем редакции известного критико-библиографического журнала «Новая русская книга». В нем печатались его литературно-критические статьи и рецензии на произведения В. Брюсова, З. Гиппиус, М. Зощенко, Б. Пильняка, В. Шкловского, А. Толстого, А. Ветлугина и других современных авторов. Одновременно он сотрудничал в газете «Накануне», основанной в марте 1922 г. С середины 1923 до середины 1924 гг. Гуль был редактором «Литературного приложения» этой газеты. Печатался он и в других берлинских периодических изданиях - «Голос России», «Русский эмигрант», «Время».

Результатом знакомства с А. Белым явилась книга Гуля «Пол в творчестве» (1923 г.). В том же году вышла отдельным изданием повесть о жизни в эмигрантов «В рассеяньи сущие». Эмигрантский опыт стал содержанием и другой его книги — «Жизнь на фукса» (1927 г.). Вышедшая в следующем году книга «Белые по черному» представляет собой очерки о русских беженцах в Африке; написана она была по рассказам русского эмигранта, вернувшегося из Африки в Европу. В конце 20-х гг. Гуль обращается к историко-биографической художественной прозе и сразу получает признание как мастер этого жанра. Опубликованный в 1929 г. роман об эсере-террористе Б.В. Савинкове «Генерал БО» был переведен на немецкий, французский, испанский, английский, польский, литовский и латышский языки. Много лет спустя, когда Гуль жил в Америке, он переработал этот роман и выпустил его в 1959 г. под названием «Азеф». «На первом месте в романе не Азеф, а Савинков… — писала в отзыве на эту книгу поэтесса Екатерина Таубер. — Пришел новый человек, переставший быть человеком… Азеф — просто машина, идеально и расчетливо работающая в свою пользу… Более убийственной картины подпольного быта трудно придумать» (Новый Журнал. 1959. № 58). Сюжеты из жизни исторических личностей интересовали Гуля как романиста и в дальнейшем. Роман «Скиф» посвящен судьбе знаменитого анархиста М.А. Бакунина и охватывает годы царствования Николая I. К этому роману, напечатанному в 1931 г., Гуль так же, как и к своему «Генералу БО», вернулся в 50-е гг., основательно переработал его и переиздал под названием «Скиф в Европе».

Три книги документально-художественных очерков, написанных и изданных в 30-е гг., представляют собой серию портретов известных большевиков (военных и чекистов): М.Н. Тухачевского, К.Е. Ворошилова, С.М. Буденного, В.К. Блюхера, Г.И. Котовского, Ф.Э. Дзержинского, В.Р. Менжинского, Я.Х. Петерса, М.И. Лациса, Г.Г. Ягоды. В книге «Дзержинский» писатель прослеживает возникновение и разгул красного террора. Издать ее в фашистской Германии Гулю не разрешили (она вышла в Париже в 1936 г.). «В гитлеровской тоталитарной Германии я не мог психологически и душевно жить… — пишет он в книге «Я унес Россию». - Всем существом захотел я вырваться из этого коричневого тоталитаризма на свободу». Когда он уже готов был уехать из Германии, летом 1933 г. он неожиданно был арестован. Вменив ему в вину немецкое издание романа «Генерал БО», нацисты заключили его в концлагерь Ораниенбург. Через месяц был освобожден с объяснением, что его арестовали «по недоразумению». Вскоре, в сентябре, ему удалось вместе с семьей выехать во Францию. Свое пребывание в лагере Гуль подробно описал в книге «Ораниенбург. Что я видел в гитлеровском концентрационном лагере» (1937 г.).

С сентября 1933 г. Гуль жил в Париже, сотрудничал в «Последних новостях», «Современных записках», «Иллюстрированной жизни» и других эмигрантских изданиях. Более полугода провел в Лондоне, участвуя в постановке фильма по роману «Генерал БО». По этому же роману была поставлена русским театром в Париже пьеса «Азеф». В начале Второй мировой войны Гуль уехал из Парижа на юг Франции, департамент Лот-э-Гаронн, в свободную зону. Там он арендовал небольшие фермы, вместе с семьей зарабатывая на жизнь крестьянским трудом. «Мы с женой решили превратиться в самых настоящих крестьян», — рассказывает он в автобиографии (Новый Журнал. 1986. № 164).

В Париж вернулся через два месяца после окончания войны. Здесь он заканчивает автобиографическую книгу «Конь рыжий». В 1946 г. ее печатает из номера в номер нью-йоркский «Новый Журнал», с которым, начиная со времени первой публикации, будут тесно связаны сорок лет его жизни. В рецензии на отдельное издание «Коня рыжего» Г. Иванов определил характер и особенности книги: «Это история жизни автора, сплетенная с историей «роковых минут» России и мира. Это сознательное суждение о мире, о себе, о своем прошлом, требующее раздвоения, диалога со своей душой. И диалога души с миром» (Иванов Г. Третий Рим. Тенафлай (США), 1987. С. 321). В 1948 г. Гуль создал в Париже политическую антитоталитарную группу «Российское народное движение», издававшую журнал «Народная правда» (сам был его редактором). Переехав в 1950 г. в США и поселившись в Нью-Йорке, он продолжал редактировать этот журнал. Некоторое время работал на радио «Свобода».

В 1951 г. Гуль стал ответственным секретарем «Нового Журнала», который он считал «лучшим русским журналом не только за рубежом, но и во всем мире». Основанием для столь решительного утверждения было понятие свободы, в особенности свободы творческой. «Советские журналы, — писал он в автобиографии, подтверждая свой вывод, — продолжают оставаться несвободными». В 1959 г., после смерти М.М. Карповича, многие годы возглавлявшего «Новый Журнал», Гуль вошел в состав редакторского «триумвирата» (вместе с Ю. Денике и Н. Тимашевым). С 1966 г. стал главным редактором. Эта работа продолжалась 27 лет, и под его редакторством (большей частью единоличным, а в некоторые периоды - совместным с соредакторами) вышло 105 томов. Подводить итоги этому труду — значит, говорить о половине истории «Нового Журнала», о 3 тысячах публикаций на 30 тысячах страниц. При этом множество произведений переросло значение просто очередной журнальной публикации и стало долговременным достоянием русской литературы, историографии, философии, публицистики. Редактирование самого престижного в Зарубежье журнала он понимал как «всероссийское дело» и в конце жизни говорил: «Культура старой России всегда была со мной и продолжает во мне жить. Поэтому чувствование себя русским эмигрантом, вероятно, основано в первую очередь на этом» (Новое русское слово. 1985. 13 авг.).

Гуль был одним из наиболее активных авторов журнала. Его статьи, эссе, рецензии и другие публикации находим в 130 номерах, начиная с 1946 г. Лучшие эссе собраны в книгах «Одвуконь» (1973 г.) и «Одвуконь 2» (1982 г.). Смысл этого названия Гуль поясняет в предисловии: «После большевицкого переворота русская литература пошла одвуконь. Часть ее осталась в своей стране, а часть выбросилась на Запад, в свободные страны, став русской эмигрантской литературой. Так — одвуконь — русская литература жила полвека». Здесь представлены эссе и заметки о Б. Пастернаке, А. Ахматовой, Н. Клюеве, И. Эренбурге, М. Булгакове, Б. Окуджаве и вместе с тем о писателях и поэтах зарубежья — о Г. Иванове, М. Цветаевой, В. Вейдле, Г. Адамовиче, И. Одоевцевой, И. Чиннове, А. Седых, Н. Берберовой, Л. Ржевском, Н. Нарокове. В ответ на эссе о Г. Иванове последний писал Гулю: «Ваша статья блестяща и оглушительно талантлива… Никто так о поэзии не умеет писать да и очень редко кто вообще умел… И я как читатель прочел и перечел, насладившись, забывая того Георгия Иванова, которого, м. б., ошибочно понимаю по-своему — видя и принимая целиком того Г. Иванова, которого преподносит Гуль».

В «Новом Журнале» печатались также и его мемуары «Я унес Россию». Отдельным изданием 1-й том с подзаголовком «Россия в Германии» вышел в 1981 г., 2-й («Россия во Франции») — в 1984 г., 3-й («Россия в Америке») был издан посмертно — в 1989 г. В интервью, данном газете «Новое русское слово» (1985. 13 авг.), Гуль определил задачу, которую поставил перед собой, работая над мемуарной трилогией: «Я хотел дать художественно-исторический набросок всей эмиграции… Мне хотелось запечатлеть, какая это была большая культурная сила». Критики справедливо называли его «летописцем русского зарубежья». «Гуль всегда был неуемно любознательным: его кровно интересует всякий встреченный на его жизненном пути человек; он замечает и крепко запоминает любое явление, свидетелем которого был. Советские и эмигрантские литераторы и артисты, «осколки разбитой вдребезги» русской интеллигенции, театры и печать русского зарубежья, ночные таксисты — бывшие полковники и генералы. Весь этот люд живет в его художественной мемуарной прозе и в его летописных хрониках» (Филиппов Б. Памяти Р.Б. Гуля // Новый Журнал. 1986. № 164. С. 10).

Скончался Роман Борисович Гуль 30 июня 1986 г. в Нью-Йорке.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 5.4.2010, 2:49
Сообщение #82


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



БЫ­ЛО ХО­ЛОД­НО, ТЕМ­НО И НЕ­У­ЮТ­НО

Ис­то­ри­чес­кий факт - 28 мар­та 1943 го­да в Бе­вер­ли-Хиллс, штат Ка­ли­фор­ния, уми­ра­ет ком­по­зи­тор, пи­анист, ди­ри­жёр Сер­гей Ва­силь­евич Рах­ма­ни­нов.
До сво­его 70-ле­тия он не до­жил 3 дня. У не­го рак лёг­ких, он всю жизнь мно­го ку­рил. По­хо­ро­нен в Вал­хал­ле, близ Нью-Й­ор­ка.

Го­во­рить о соз­дан­ной им му­зы­ке, о ма­не­ре его иг­ры, о его вли­янии на рус­скую и ми­ро­вую му­зы­ку без воз­мож­нос­ти тут же ус­лы­шать его про­из­ве­де­ния и осо­бен­нос­ти его ис­пол­ни­тель­ско­го мас­терс­тва, без не­мед­лен­но­го му­зы­каль­но­го соп­ро­вож­де­ния - на это, ду­ма­ет­ся, спо­соб­ны толь­ко про­фес­си­ональ­ные му­зы­каль­ные кри­ти­ки. Чем-то это на­по­ми­на­ет стрем­ле­ние зря­че­го рас­ска­зать сле­по­му о раз­ни­це меж­ду крас­ным и си­ним цве­том.

И по­то­му ог­ра­ни­чим­ся оп­ре­де­ле­ни­ем, что Рах­ма­ни­нов - вы­да­ющий­ся му­зы­кант, вы­да­ющий­ся пи­анист ми­ро­во­го уров­ня, и рас­ска­жем о нём как о че­ло­ве­ке с его ин­ди­ви­ду­аль­ным ха­рак­те­ром, при­выч­ка­ми, ми­ро­воз­зре­ни­ем.
Ро­дил­ся Сер­гей Ва­силь­евич в Нов­го­род­ской гу­бер­нии. Му­зы­каль­ные спо­соб­нос­ти за­ме­че­ны у не­го с 4 лет, пер­вые уро­ки на фор­тепь­яно да­ёт ему мать, а в 9 лет юный Се­рё­жа пос­ту­па­ет в Санкт-Пе­тер­бург­скую кон­сер­ва­то­рию. Там он от­ли­ча­ет­ся ис­клю­чи­тель­ной ленью, про­пус­ком за­ня­тий, от­ста­ва­ни­ем от всех дру­гих уче­ни­ков, и огор­чён­ные ро­ди­те­ли из этой кон­сер­ва­то­рии его за­би­ра­ют. Но мысль пус­тить сы­на по му­зы­каль­ной ли­нии не ос­тав­ля­ют и оп­ре­де­ля­ют его в кон­сер­ва­то­рию Мос­ков­скую. В Мос­кве он за­це­пил­ся и, что на­зы­ва­ет­ся, взял­ся за ум, по­ка­зы­вая блес­тя­щие спо­соб­ности.

В 19 лет Сер­гей Ва­силь­евич вы­хо­дит из кон­сер­ва­то­рии с боль­шой зо­ло­той ме­далью - луч­ше его в том вы­пус­ке му­зы­кан­та-ис­пол­ни­те­ля и ком­по­зи­то­ра не бы­ло. И не­муд­ре­но бы­ло от­ли­чить вы­пус­кни­ка са­мой прес­тиж­ной ме­далью - его дип­лом­ной ра­бо­той ста­ла опе­ра "Але­ко" по пуш­кин­ской по­эме "Цы­га­ны". Опе­ра пос­тав­ле­на в Мос­кве в Боль­шом те­ат­ре, а за­тем и в Ки­еве. Плюс к то­му в ба­га­же у мо­ло­до­го че­ло­ве­ка уже и пер­вый фор­тепь­ян­ный кон­церт, и ро­ман­сы, и нес­коль­ко пь­ес для фор­тепь­яно. Для 19-лет­не­го очень да­же неп­ло­хо, ес­ли не ска­зать - фе­ерич­но.

В 24 го­да Рах­ма­ни­нов - ди­ри­жёр Мос­ков­ской рус­ской час­тной опе­ры Сав­вы Ма­мон­то­ва. Поп­ро­буй­те по­ищи­те ны­не 24-лет­не­го ди­ри­жё­ра опер­но­го те­ат­ра. Рах­ма­ни­нов бу­дет ди­ри­жи­ро­вать и в прос­лав­лен­ном мос­ков­ском Боль­шом те­ат­ре, но это по­том, уже в зре­лом воз­рас­те.

Фев­раль­ской ре­во­лю­ции Рах­ма­ни­нов был рад, а вот Ок­тябрь­ской - сов­сем на­обо­рот. Во­ору­жён­ный зах­ват влас­ти боль­ше­ви­ка­ми и пос­ле­до­вав­шие вслед за сим ха­ос и раз­ру­ху 44-лет­ний дво­ря­нин Рах­ма­ни­нов вос­при­ни­ма­ет как ка­тас­тро­фу для стра­ны и её куль­ту­ры.
Что да­ла Сер­гею Ва­силь­еви­чу Ок­тябрь­ская ре­во­лю­ция, ка­кую роль от­ве­ла пи­анис­ту, ком­по­зи­то­ру, ди­ри­жё­ру?
Она пос­та­ви­ла его на сто­ро­же­вой пост в хо­лод­ном и тём­ном подъ­ез­де жи­ло­го до­ма.
Из ме­му­аров На­тальи Алек­сан­дров­ны, же­ны Рах­ма­ни­но­ва:
"Во вре­мя Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции мы бы­ли в Мос­кве. В до­ме квар­ти­ран­ты ор­га­ни­зо­ва­ли, как и вез­де в Мос­кве, до­мо­вый ко­ми­тет. Чле­ны ко­ми­те­та де­жу­ри­ли круг­лые сут­ки на лес­тни­це на­ше­го 4-хэ­таж­но­го до­ма не то по 3, не то по 4 ча­са. Де­жу­рил и Сер­гей Ва­силь­евич. Бы­ло хо­лод­но, тем­но и до­воль­но не­у­ют­но. Сер­гей Ва­силь­евич не хо­тел ос­та­вать­ся в Мос­кве".

На­ча­ло боль­ше­вист­ских дней для му­зы­кан­та, ко­неч­но, мно­го­обе­ща­ющее. И по­то­му очень ско­ро, уже в де­каб­ре то­го же 17-го го­да, Рах­ма­ни­нов с семь­ёй уда­ля­ет­ся от со­вет­ской влас­ти в За­пад­ную Ев­ро­пу. Рос­сию он боль­ше не уви­дит.
Че­рез год, в но­яб­ре 18-го, Рах­ма­ни­нов уп­лы­ва­ет в Со­еди­нён­ные Шта­ты. Он знал, ку­да едет - на дли­тель­ных гас­тро­лях в США и Ка­на­де он бы­вал, так что Аме­ри­ку ви­дел, и не­ве­до­мой зем­лёй она для не­го не бы­ла.

Кон­цер­тные выс­туп­ле­ния Сер­гея Ва­силь­еви­ча обес­пе­чи­ва­ют ему в эмиг­ра­ции проч­ное ма­те­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие - с пер­вых же дней в США семья по­се­ли­лась в от­дель­ном особ­ня­ке, на­ня­ла сек­ре­та­ря, ку­хар­ку и ла­кея, а вско­ре Рах­ма­ни­но­вы по­ку­па­ют 5-этаж­ный дом на бе­ре­гу Гуд­зо­на.

Он бу­дет час­то и на­дол­го при­ез­жать в Ев­ро­пу, но толь­ко на гас­тро­ли. Пос­то­ян­ным же мес­том его жи­тель­ства ста­нет Аме­ри­ка - до 34-го го­да, ког­да он при­об­ре­тёт име­ние в Швей­царии и пе­ре­се­лит­ся сю­да, не прек­ра­щая, ко­неч­но, гас­тро­лей.

Сер­гей Ва­силь­евич был очень ак­ку­ра­тен. Нас­коль­ко из­вес­тно, он ни­ког­да ни­ку­да ни ра­зу не опоз­дал, будь то кон­церт, по­езд или приг­ла­ше­ние в гос­ти. Лю­бил иг­рать в кар­ты, рас­кла­ды­вал пась­ян­сы. Был обид­чив - ес­ли на ко­го-то оби­дел­ся, то - на всю жизнь. Сво­ей сла­вы стес­нял­ся, из­бе­гал фо­тог­ра­фов и шу­ми­хи. Лю­бил во­дить ав­то­мо­биль.
В пос­лед­ние дни жиз­ни, уга­сая, он пос­то­ян­но спра­ши­вал, кто это иг­ра­ет по со­седс­тву, кто это иг­ра­ет. По со­седс­тву ник­то не иг­рал. Му­зы­ка зву­ча­ла в его го­ло­ве.

ВСЕ У МЕ­НЯ В ПЕ­РЕ­КУ­ВЫР­КУ ИДЕТ

Ис­то­ри­чес­кий факт - 28 мар­та 1881 го­да в Санкт-Пе­тер­бур­ге в во­ен­ном гос­пи­та­ле уми­ра­ет ком­по­зи­тор Мо­дест Пет­ро­вич Му­сорг­ский.
Он пе­ре­жил своё 42-ле­тие все­го на 7 дней (ро­дил­ся 21 мар­та). К ве­ли­чай­шему со­жа­ле­нию, Му­сорг­ский был за­пой­ным ал­ко­го­ли­ком и умер от ал­ко­го­лиз­ма.

В во­ен­ный гос­пи­таль его по­ло­жи­ли как быв­ше­го офи­це­ра и сде­ла­ли это во вре­мя прис­ту­па бе­лой го­ряч­ки - пом­ра­чён­ный ра­зум, гал­лю­ци­на­ции, не­кон­тро­ли­ру­емые дви­же­ния, тря­су­щи­еся ру­ки. Оп­ре­де­ли­ли его в от­де­ле­ние для ду­шев­но­боль­ных. Но он и в гос­пи­та­ле, ког­да вра­чи бо­лее или ме­нее при­ве­ли его в соз­на­ние, умуд­рял­ся пить. У не­го па­ра­ли­зо­ва­ло но­ги и ру­ки, а за­тем па­ра­лич нас­тиг и ор­га­ны ды­ха­ния. На гос­пи­таль­ной кой­ке под се­рым ка­зён­ным оде­ялом он про­вёл две не­де­ли и умер. Вскры­тие вы­яви­ло не толь­ко раз­ру­шен­ную пе­чень, но и ожи­ре­ние сер­дца и вос­па­ле­ние спин­но­го моз­га.

Ког­да ле­че­ние в гос­пи­та­ле ока­за­ло своё на­чаль­ное бла­гоп­ри­ят­ное воз­дейс­твие и друзь­ям ста­ло ка­зать­ся, что пос­ле выз­до­ров­ле­ния Мо­дест Пет­ро­вич бро­сит пить и ста­нет дру­гим че­ло­ве­ком, они ему, без­де­неж­но­му, соб­ра­ли средс­тва на по­ез­дку в Крым или, по вы­бо­ру, за гра­ни­цу. Пред­сто­ящей по­ез­дке он был рад. Од­на­ко дру­гим че­ло­ве­ком не стал.
Не ус­пел. А мо­жет, и не хо­тел.
Пи­сать об этом боль­но.

Ал­ко­го­ли­ки дол­го не жи­вут и быс­тро опус­ка­ют­ся. Пос­лед­ние два го­да ве­ли­кий ком­по­зи­тор жил в оди­но­чес­тве в убо­гой об­ста­нов­ке в ка­кой-то де­шё­вой меб­ли­раш­ке. Под­ра­ба­ты­вал ак­ком­па­ни­ато-­ром. И пил.

А был это мо­гу­чий та­лант, ко­то­рый соз­да­вал клас­си­чес­кие опе­ры на сю­же­ты из рус­ской ис­то­рии и ми­фо­ло­гии.
Но сна­ча­ла он слу­жил в ар­мии - окон­чил Пе­тер­бург­скую Шко­лу гвар­дей­ских под­пра­пор­щи­ков. Как дво­ря­нин, сын по­ме­щи­ка из ста­рин­ней­шего ро­да, ве­ду­ще­го на­ча­ло ещё от ле­ген­дар­но­го Рю­ри­ка (Мо­дест Пет­ро­вич при­над­ле­жал к 30-му рю­ри­ков­ско­му ко­ле­ну), он нап­рав­лен слу­жить в им­пе­ра­тор­ский дво­рец, в зна­ме­ни­тый лейб-гвар­дей­ский Пре­об­ра­жен­ский полк. За­тем был пе­ре­ве­дён в Глав­ное ин­же­нер­ное уп­рав­ле­ние, в Ми­нис­терс­тво го­су­дарс­твен­ных иму­ществ. Од­на­ко из-за пь­янс­тва был с го­су­дарс­твен­ной служ­бы уво­лен, на­чал пе­ре­би­вать­ся слу­чай­ными за­ра­бот­ка­ми, жить у дру­зей и при­ни­мать их по­мощь.
Он хо­ро­шо иг­рал на фор­тепь­яно, и в 23 го­да из­да­ёт своё пер­вое со­чи­не­ние - фор­тепь­ян­ную пь­есу. За­тем пош­ли ро­ман­сы и по­пыт­ка на­пи­сать опе­ру на сю­жет го­го­лев­ской "Же­нить­бы". Од­на­ко свой за­мы­сел он не до­во­дит до кон­ца, ув­лёк­шись соз­да­ни­ем опе­ры "Бо­рис Го­ду­нов" по сво­ему либ­рет­то. Пи­сал её труд­но и дол­го, поч­ти 5 лет, с боль­ши­ми пе­ре­ры­ва­ми - прис­трас­тие к ал­ко­го­лю то и де­ло уво­ди­ло его от му­зы­ки. Опе­ра пос­тав­ле­на в сто­лич­ном Санкт-Пе­тер­бур­ге в 1874 го­ду, ког­да Му­сорг­ско­му 35 лет.

На про­тя­же­нии ря­да лет Му­сорг­ский пи­шет опе­ру "Хо­ван­щи­на" - стре­лец­кий бунт, мя­теж, тра­ге­дия со­бы­тий. Впро­чем, своё про­из­ве­де­ние он име­но­вал не опе­рой, а на­род­ной му­зы­каль­ной дра­мой. (Из пись­ма Мо­дес­та Пет­ро­ви­ча: "Сде­лал тет­рад­ку и наз­вал её "Хо­ван­щи­на", на­род­ная му­зы­каль­ная дра­ма".) И опять-та­ки по при­чи­не дли­тель­ных пе­ре­ры­вов ра­бо­та над му­зы­каль­ной дра­мой хо­тя и длит­ся 8 лет, но к за­вер­ше­нию так и не при­хо­дит.
Он сам соз­на­вал гу­би­тель­ную тя­жесть сво­его не­ду­га, сви­де­тель­ство­вал в пись­ме: "Так-то всё у ме­ня в пе­ре­ку­выр­ку идёт - су­щая бес­пут­ность". Но пе­ре­си­лить се­бя не мог.

Он ра­бо­та­ет и над ко­ми­чес­кой опе­рой "Со­ро­чин­ская яр­мар­ка" на сю­жет Го­го­ля. По при­чи­не сво­его не­ду­га он и её за­кон­чить не ус­пе­ва­ет, и окон­ча­тель­ную от­дел­ку мно­гих пар­ти­тур за­вер­шат пос­ле его смер­ти дру­гие ком­по­зи­то­ры - Рим­ский-Кор­са­ков, Шос­та­ко­вич, Ше­ба­лин, Стра­вин­ский, Кюи, Ля­дов. И во­об­ще не­за­вер­шён­ных про­из­ве­де­ний, не­воп­ло­щён­ных за­мыс­лов у Му­сорг­ско­го мно­го - по­жа­луй, боль­ше, чем у ко­го-ли­бо дру­го­го.

Раз­ве толь­ко ма­лым му­зы­каль­ным фор­мам он ус­пе­вал при­дать за­кон­чен­ную фор­му - ро­ман­сам, пес­ням. Ес­ли кто хо­тя бы раз слы­шал его зна­ме­ни­тую ко­ми­чес­ко-са­ти­ри­чес­кую пес­ню о бло­хе в ис­пол­не­нии Ша­ля­пи­на - за­бу­дет ли? ("Жил-был ко­роль ког­да-то, // При нём бло­ха жи­ла…".) А ро­манс на сти­хи Пуш­ки­на "Ночь"? ("Мой го­лос для те­бя и лас­ко­вый, и том­ный…".)

Как ни уди­ви­тель­но, ве­ли­кий ком­по­зи­тор сис­те­ма­ти­чес­ко­го му­зы­каль­но­го об­ра­зо­ва­ния не по­лу­чил. Он был сам се­бе пе­да­гог.

Все­мир­ная сла­ва к не­му при­хо­дит в ос­нов­ном пос­ле смер­ти. Его опе­ры ны­не идут во мно­гих опер­ных те­ат­рах ми­ра. На его сим­фо­ни­чес­кие про­из­ве­де­ния мно­гок­рат­но ста­вят ба­ле­ты - в Рос­сии, Фран­ции, Аме­ри­ке, Шве­ции, Авс­трии.
Смерть ге­ния - всег­да не­вос­пол­ни­мая по­те­ря и го­речь для че­ло­ве­чес­тва. Но смерть в 42 го­да, столь да­лё­ких от стар­чес­кой не­мо­щи, - го­речь вдвой­не.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 8.4.2010, 0:10
Сообщение #83


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Р.Н. Калюсина

ГОРЬКИЕ РАДОСТИ

Подготовка текста к публикации и комментарии С.С. Ипполитова

Р.Н. Калюсина с отцом

Родилась я в Москве, в 1926 г., в замечательном месте - Новоспасском монастыре.[1] Территория монастыря была очень красивая, там были большой фруктовый сад и пруд с карасями. Но к моменту моего рождения монахов в монастыре уже не было, а была тюрьма, и территория частично была разрушена и перестроена. В трапезной была столовая, а в братских корпусах – камеры. Могилы Романовых тоже были вскрыты, то есть были новые хозяева и вели они себя как новые хозяева. Помню, когда вскрывали могилы, мы, дети, прельстившись красивыми лоскутками саванов, расшитых золотым позументом, потихоньку стащили несколько кусочков и играли с ними до самого вечера. Когда же пришло время возвращаться домой, мы взяли их с собой. Это был первый случай, когда родители меня наказали так сурово.

Мой отец был работником Наркомата внутренних дел[2] - охранял заключенных[3]. В Москве было плоховато с жильем, и поэтому работники Наркомата со своими семьями жили на территории тюрьмы. Мы прожили там до 1930 г., а потом нас перевели на Большую Екатерининскую. Дом, куда мы переехали, принадлежал хозяину, у которого были: деревянный одноэтажный дом в пять комнат с водопроводом и печным отоплением, фабрика, где делали бельевые пуговицы и ложки, был дворик с хозяйственными постройками и сад с яблонями, вишнями, сиренью, жасмином и другими деревьями. В саду высаживали цветы: душистый табак, левкои, львиный зев, бегонии.

Этим хозяевам оставили две комнаты, а во всех остальных постройках сделали комнаты, и вместо одной семьи стали жить тринадцать семей самых разных национальностей. Хозяин был немцем, были и итальянцы, евреи, русские, белорусы, латыши… Народ разный, но дружный. Даже хозяева этого дома, у которых отобрали часть жилья - тогда это называлось уплотнением, - вещи и ценности (все добро вывозили возами), как-то не озлобились, и не было ни вражды, ни ненависти.

Тогда не было ни радио, ни телевидения, но было кругом очень много всего интересного. Напротив нашего дома был парк ЦДКА,[4] а напротив парка – стадион «Профинтерн»,[5] совсем недалеко от нас - Уголок Дурова. Летом играла музыка на танцплощадке в парке, а зимой музыка на катке. Вся ребятня целые дни пропадала на улице. Были дворы и жили дворами. Сколько было разных подвижных и спокойных игр: прятки, двенадцать палочек,[6] штандер,[7] лапта,[8] мячик, прыгалки, классики. Я очень любила играть с мальчиками в расшибалочку[9] и ножички. Еще запускали змеев и монахов. Была во дворе голубятня. Иногда нам давали махало, чтобы поднять стаю в небо - это было большое счастье. Голуби были очень красивые и летали очень красиво. Играли в куклы. У каждой семьи был свой дровяной сарайчик, и летом некоторые в них спали, а ребята устраивали свои уголки с игрушками, как бы свои квартиры, и ходили друг к другу в гости.

А какие были летние дожди! Когда шел дождь, ребята выбегали из домов и прыгали от радости и кричали: «Дождик, дождик, пуще, дам тебе гущи», шлепали по лужам и радовались. Хозяйки выносили на улицу цветы, чтобы промыть их под дождем, подставляли тазы и ведра под водосточную трубу, чтобы помыть голову, вода была мягкая, и волосы после мытья становились шелковистые. Летние дожди не были бедой, а были радостью, по-моему.

Когда люди радуются – это счастье. Денег, как всегда, не было, и поэтому все, за что нужно было платить, проходило мимо, но это не было большой бедой. Мы как-то радовались, потому что имели возможность наблюдать, хотя и не участвовали.

В то время в Москве было много китайцев, которые работали в прачечных. Считалось, да это так и было, что белье, постиранное в их прачечных, всегда отличалось особой чистотой. Кроме стирки, они делали игрушки из цветной бумаги, очень яркие и красивые, – «уйди-уйди»,[10] трещотки, вееры, мячи из опилок и бумаги на резинке. Купить что-либо из этого мы не могли, а вот поменять на пустую бутылку можно было. Мы находили бутылки из-под керосина, долго отмывали с песком, а когда приходили коробейники, выбирали себе, что больше нравилось.

Мы радовались всему и не пропускали удачи. В летнее время в парк вход был платный, но ребята проходили бесплатно и часами стояли вокруг танцплощадки, наблюдая за танцующими. Было очень красиво: хорошо одетые люди кружились в танце, и от них шло какое-то излучение добра и изящества. А когда танцующие уставали, они выходили погулять по парку, им давали контрамарки, чтобы вернуться обратно, а они отдавали их нам, и мы с большим достоинством входили на площадку, садились на лавочку и были счастливы.

В парке кроме танцплощадки было еще много интересного. Зеленый театр (по билетам), лекционная площадка, беседка с настольными играми, читальня, открытая эстрада, футбольное поле (зимой на нем заливался каток), теннисный корт, лодочная станция и карусели на воде.

В Самотечном сквере, напротив гостиницы ЦДКА, была разбита круглая клумба, и вокруг нее катали ребятишек на слоне и верблюде из Уголка Дурова. На спинах слона и верблюда укрепляли корзины и сажали по два человека с каждой стороны. Прокатиться ни разу не удалось, но смотреть на это было очень интересно. Был у нас знакомый дрессировщик из Уголка Дурова, и нас бесплатно пускали на представление. Сколько раз мы смотрели мышиную железную дорогу, сосчитать невозможно! Это было необыкновенно интересно, когда к вокзалу подходил поезд и из него выбегали белые мышки, садились в вагончики так, что у кого-то торчала из окна мордочка, у кого-то хвостик, они ехали на юг, наступала ночь, начиналась гроза, сверкала молния и гремел гром, потом гроза утихала, наступал рассвет, поезд останавливался у вокзала, и мышки бежали в него.

Ходить по зверинцу и смотреть на этих умных животных было огромным удовольствием. В то время было много разных бесплатных мероприятий (почему-то мне кажется, что существовал какой-то «культурный налог» и в счет этого были разные приглашения на концерты, спектакли, елки).

В один год мне дали билет на елку в Колонный зал. Какая это была елка! От раздевалки на второй этаж по обеим сторонам лестницы стояли ряженые: звери, птицы, клоуны, зазывалы; все это - яркое, красочное. В фойе много разных аттракционов, горки, игры, хороводы, выступления артистов. Потом нам велели взяться за руки, и мы пошли в полутемный зал, где стояла елка. Мы шли хороводом вокруг нее и кричали «Елочка, зажгись!», и она зажглась множеством разноцветных огней. На ней висело много-много игрушек, и она кружилась, и мы кружились вокруг нее; это был хоровод радости и большого счастья.

Наша улица по своей планировке напоминала букву «Z», и на изгиб улицы часто приезжал грузовик с артистами, открывали борта, и начинался концерт или кукольный театр показывал свое представление. Потом они ехали дальше, а мы разбегались по своим дворам. Готовили и свои спектакли. У нашего дома было крыльцо, и из него делали сцену, наряжались в одежду взрослых. Зрителями были ребята из соседнего двора.

Все лето ходили босиком. Когда нашу улицу заасфальтировали, асфальт некоторое время оставался мягким, и наши стопы отпечатывались на нем. Мы были очень самостоятельные, и нас посылали в магазины за покупками. По одному не ходили, всегда отправлялись вдвоем – втроем.

Но иногда эта самостоятельность выходила боком. Как-то в один из зимних дней дома закончилось масло, да и деньги тоже. Мама заняла у соседки и послала меня в палатку за маслом. Палатка находилась от нас в одной трамвайной остановке пути. Я зашла за подругой, и мы отправились, но почему-то не в палатку, а в Марьинский мосторг,[11] располагавшийся в пяти остановках от нашего дома. В Мосторге на первом этаже, справа от входа, располагался отдел посуды. Красоты она была необыкновенной, мы часто ходили смотреть на нее. А еще там продавали статуэтки. Денег было мало, и их хватало только на статуэтку с ладошку (казачок, танцующий вприсядку). Мы, долго не думая, купили этого казачка и пошли домой. Перед самыми воротами нашего двора я упала и отбила ручку у этой статуэтки. Пришли домой, конечно, без масла и с разбитой статуэткой. Но все обошлось: немного поругали, приклеили ручку черным хлебом, и этот казачок до сих пор живет в нашем доме

Посылали нас за хлебом и молоком. Очень любила ходить в керосиновую лавку. Там стоял замечательный запах: керосина, денатурата, жидкого мыла, каустика, мочалок, гуталина. Около лавки стояла моссельпромщица[12] с лотком конфет. Продавали конфеты поштучно. На сдачу от керосина можно было купить ириски – они были самые дешевые. Пределом мечтаний была шоколадная бутылочка с ромом, но это была очень дорогая покупка. Еще запомнилось замечательное мороженое: две круглые вафли, между ними мороженое, а на вафлях тисненые имена. Мы ели мороженое, и если имя на вафле совпадало с твоим собственным, это была особенная радость.

Когда на углу нашей улицы поставили палатку с газированной водой, мы потеряли покой. Не очень хотелось пить, а доставляла удовольствие вода с газом, который бил в нос.

Во всем существовал какой-то свой особый порядок. Какие замечательные были дворники, в белых фартуках с бляхой на груди - это были настоящие начальники своего участка. Они вставали рано, и ко времени, когда люди шли на работу или в школу, все было вычищено и подметено. Зимой снег счищали скребком до асфальта, везде были прочищены проходы, сделаны стоки для воды, посыпано песком. Милые, добрые, хорошие люди! Им было очень тяжело, но они делали это все с душой.


Р.Н. Калюсина. 1937 г.
Когда в саду распускались цветы или созревали вишни и яблоки, то их, не сговариваясь, никто никогда не рвал, а ждали, когда Василий Карлович, бывший хозяин всего великолепия, нарежет сирени или жасмина, наделает букетов и раздаст жильцам. Также было и с яблоками и вишнями.

В то время было мало телефонов, и поэтому общались только при встрече, когда ходили друг к другу в гости. Холодильников не было, и продукты впрок не покупали. И когда внезапно приходили гости, хозяева шли в магазин, покупали сырку и колбаски: в гастрономе все это тонко порежут, оставалось только разложить на тарелки - и готово. А когда звали гостей, то готовили нехитрое угощение, но от души. Когда не хватало посуды, можно было зайти к любому соседу и попросить, чего не хватало для сервировки: тарелки, рюмки, вазочки, вилки, ножи. В просьбе не отказывали: сегодня понадобилось мне, а в другой раз я выручу их.

Выручали не только посудой, но и одеждой. Для похода в театр могли одолжить нарядную одежду или даже обувь.

В праздники пекли пироги. Духовка была одна, устанавливали очередь и обязательно угощали всех соседей.

В людях было много добра и щедрости. Мне как-то всегда везло на хороших, добрых людей. В 1933 г. была карточная система[13]. И в ноябре отец взял карточки (он должен был получить зарплату и отоварить карточки в закрытом распределителе), но домой не вернулся – его арестовали.

Так я стала дочерью врага народа, и многие от нас отвернулись.

Мы остались без всего, а перед этим зимние рамы хотели вставить, а они упали и все разбились. А у нас четыре окна, дрова тоже не успели завести. Но нашлись хорошие люди, которые нам помогли. Василий Карлович помог вставить стекла, завез дрова, мамины сестры (их было четыре) по очереди кормили нас, пока мама не устроилась на работу. Родители моей подруги Нины брали меня летом на дачу. А одна из наших соседок, бывшая купчиха, каждое лето по окончании школы покупала мне башмаки.

Одеты мы были просто, в ситцевые и сатиновые платья. Одежду больше шили или перешивали из ношеных вещей. В то время были в моде «матросские» воротнички, платья и костюмчики из шерсти и сатина, которые шили в виде матроски. Обувь носили простую: покупали тапочки, туфельки, полуботинки из парусины на кожаной или резиновой подошве, чистили их зубным порошком, а иногда гуталином, и они смотрелись, как кожаные. В жаркое время ходили босиком, когда было холодно и сыро – в ботинках с галошами или в ботах, зимой носили валенки.

Когда отменили карточки, ходили в магазин, и это было великолепно! Тогда колбаса не лежала на прилавках, как дрова, а висела на крючках. Висели окорока, копченая рыба, и витал чарующий запах. Рядом располагалась булочная, где продавался хороший душистый хлеб, разные баранки, сухари, сушки.

Дома питались скромно, излишеств не было. Супы, каши, рыба, картофельные котлеты, иногда мясные пироги, чай из самовара, конфеты-подушечки, баранки, сухари. А когда, не дай Бог, заболеешь, варили куриный бульон и покупали фрукты. Сейчас, когда пожилые люди просят у продавца кусочек получше для больного, это выглядит чем-то таким далеким, когда для больного готовили лучшее, чтобы поправить его здоровье.

Зимой тоже было очень интересно. Зимы приходили холодные и снежные. Самым доступным удовольствием были санки. На них большую часть времени проводили на улице или в коридоре. Ставили их к печке, садились и рассказывали разные истории.

Был у меня один конек – «английский спорт» - и веревочки с палочками к нему, чтобы привязывать его к валенку. На каток не ходила, а каталась вдоль забора парка. За забором горел свет и играла музыка, а на улице - мы со своими коньками на валенках, и нам было хорошо и весело.

Снег с проезжей части нужно было убирать во двор. Дворники делили кучи снега на части, и каждой семье выделялась своя часть, которую нужно было свезти во двор. Это была наша работа, тяжелая, но нам нравилось. Это было похоже на игру, и выполняли мы эту обязанность с удовольствием. Все это делали после занятий в школе или в выходные дни.

Школа у нас была очень хорошая. Со 2-го класса нас перевели в школу-новостройку. Велись у нас кружки: хоровой, драматический и еще много самых разных. Я ходила в хоровой кружок; мы выступали перед ребятами, а в праздники ходили к шефам и выступали перед ними. Была у нас и пионерская комната, в ней иногда устраивали «костер». В середине комнаты клали поленья, в них прятался вентилятор, лампочка и красные тряпочки, и создавалось впечатление костра. Дружина усаживалась вокруг этого «костра» и проводила свои собрания.

Ходили зимой в театры и музеи со школой.

А еще нам давали немного денег на выходные дни, и мы шли в кино. Фильмов тогда выходило мало, и некоторые из них смотрели по несколько раз. Кинотеатры наши были: «Экспресс», «Экран жизни», «Форум», «Уран», «Хроника». Сейчас этих кинотеатров уже нет, а жаль, они были маленькие и очень уютные. В фойе кинотеатра перед каждым сеансом играл джаз-оркестр и пели артисты. Были библиотеки, где можно было почитать газеты, журналы, поиграть в шахматы и шашки. И были замечательные буфеты; часть столов была накрыта, на столах стояли вазы с фруктами и пирожными, вода в бутылках. Посетители садились за столик, и их обслуживали официанты, но можно было и самим купить в буфете бутерброды, конфеты или воду.

Очень много воспоминаний связано с ЦДКА. В левом крыле этого красивого дома на первом этаже располагался музей Красной армии. В середине находился главный вход, перед которым стояли пушки, а внутри столько всего! Но пройти туда было трудно: пускали только в сопровождении военного. И мы иногда часами стояли у входа и упрашивали проходивших мимо людей в военной форме: «Дяденька, проведите!» Иногда у кого-нибудь из них не выдерживало сердце, и нас брали. Вот тут была радость! Внутри было много комнат для занятий военных, но нам была нужна только та красота, которая стояла в музее. Когда поднимались по белой мраморной лестнице с красивой ковровой дорожкой, захватывало дух. На втором этаже было много залов с картинами и красивыми вазами на подставках, а также до блеска натертые воском полы. Там же стояли и первые телевизоры. Они представляли собой высокие ящики с маленькими экранами. На все это великолепие можно было смотреть и смотреть.

Я жила в такой среде, где мы были примерно все равны и в одежде, и в материальных возможностях. Поэтому мы не испытывали ни зависти, ни злобы, и у нас была хорошая бескорыстная дружба. Летом 1939 г. моя бабушка, мама моего отца, уговорила своего младшего сына взять меня на лето в деревню. Дядя и его жена работали учителями. У них было трое детей – два сына и дочь. Жили они в деревне Десятины Калининской области. По теперешним временам это не так далеко от Москвы, а тогда мы ехали до Лихославля, потом пересаживались на другой поезд до Старицы, и потом до деревни на лошади 25 километров. Но это лето осталось в памяти на всю жизнь.

Деревня была большая, и разделялась она как бы на две части прудом. Дом дяди стоял на пригорке, на берегу пруда. Перед домом был разбит большой фруктовый сад и посажен огород. В саду под яблонями стояли ульи. Было большое хозяйство: корова, овцы, свиньи, куры, гуси. Как учителям, дяде и его жене полагалась казенная лошадь. Тогда работали на трудодни, и учителям за их работу тоже начисляли трудодни, и осенью им привозили зерно и гречку. В районе выращивали гречку и лен. Старший сын ходил летом в колхоз подрабатывать, и ему тоже полагалась какая-то доля.

Все лето молодежь работала в поле, а вечером выходили на улицу и шли к «пятачку», который находился в середине деревни. Шли с гармошкой и балалайками, пели частушки, а на «пятачке» были лавочки. Садились на них, и начиналось гулянье с песнями, частушками и плясками с дробью. Малышня в круг не допускалась. Дети сидели на земле за лавочками, а я (как москвичка) сидела на лавочке в кругу. Дядя очень любил петь, и иногда мы садились на крыльцо всей семьей и пели. Как это было здорово!

Рано утром раздавался звук пастушьего рожка и щелканье кнута, – это пастух давал знать, что пора выгонять скотину, а в середине дня женщины шли на полдни.[14] Шли в белых платочках с ведрами и баночками с маслом, чтобы смазывать соски. Вечером, когда гнали скотину обратно, хозяйки выходили встречать своих кормилиц.

Бабушка вставала очень рано, доила корову и затапливала русскую печь, ставила в печь обед на целый день. Варила в чугунах первое, второе, кашу, топленое молоко. Тепло сохранялось долго, и поэтому подогревать не было нужды. Доставали чугуны ухватами разной величины. Пекли хлеб. Закваску брали друг у друга. Большие круглые хлеба клали на капустные листы и на большой деревянной лопате отправляли в печь, а когда хлеб был готов, его доставали и клали на белое полотенце, расстеленное на лавке, обрызгивали водой и накрывали сверху полотенцем. Хлеб получался мягкий, душистый и очень вкусный.

В огороде росли все овощи, так что покушать почти ничего не покупали. Ходили в магазин в соседнюю деревню за конфетами-подушечками, селедкой, макаронами, подсолнечным маслом, керосином для лампы (электричества в деревне не было), солью, спичками и сахаром (колотым).

Когда подходила пора качать мед, доставали медогонку[15] и начинали качать; мед вытекал желтый, душистый, густой, тягучий, ароматный. Ставили самовар и пили чай с хлебом и медом. Очень нам нравилось есть свежие огурцы с медом. Резали огурец вдоль и поливали его медом. Бабушка пекла медовые лепешки. Сажали на огороде бушму[16] (для скота), а нам она очень нравилась: сбегаешь на огород, вырвешь из земли, очистишь и ходишь, грызешь. В пруду водилось много карасей, ловили их сетями, а потом чистили и запекали в сметане.

Устраивали банные дни и мылись в печке. Когда печка остывала, отодвигали заслонку, стелили солому, наливали воду в тазы, залезали внутрь печи и мылись. Бабушка была высокая, полная, ходила в широкой сатиновой юбке, широкой кофте, в фартуке, и все лето босиком. У нее это мытье очень хорошо получалось. Я попробовала, но у меня не вышло: вылезла вся в саже.

А какое удовольствие было поваляться на сеновале! В саду стоял сарай с сеном. Сено душистое и колючее, а если постелить какую-нибудь одежку и лечь, становилось мягко и очень удобно.

Все было хорошо и мирно в июне 1941 г. Получили свидетельство об окончании семилетки. Стали на распутье – что делать дальше? Идти в восьмой класс или техникум? Но за нас все решил Гитлер.

22 июня объявили о начале войны, и сразу все изменилось. Мы были очень деятельные и сразу принялись активно действовать, чтобы скорее победить. Стали образовываться дружины, которые дежурили у своих домов с противогазами. Смотрели, чтобы не прошел какой-нибудь чужак и навредил жителям. Когда происходили налеты на Москву, дежурили на крышах домов, чтобы в случае попадания на крышу зажигалок,[17] сразу их гасить. Ходили в военкомат, и нам доверяли разносить повестки. А в сентябре пришли мои школьные подруги и сказали, что на заводе пожарных машин берут учеников сварщиков, мы, конечно, побежали. Нам было по 15 лет, и нас взяли. Так началась наша трудовая жизнь.

Работали по 8 часов, а когда исполнилось 16 лет, стали уже работать по 12 часов. Выходных не было, а была пересменка, то есть одну неделю работали день, другую - ночь, а потом менялись сменами.

Сентябрь прошел быстро, работа бывала разная, а когда в середине октября немцы подошли близко к Москве, началась паника. Люди стали покидать Москву. Где-то числа 16 октября нас оставили на ночь, и из пожарных машин делали грузовики, чтобы помочь людям уехать и увезти вещи. Работали мы в филиале завода на Красной Пресне, а сам завод находился на Миусской площади. Утром нам сказали, что завод эвакуируется в Свердловск, поэтому нужно получить деньги, собирать вещи и уезжать. Когда мы подошли к улице Горького, то испытали ужас. По улице шли люди с узелками, корзинами, скотом. Шли молча, угрюмо, и было как-то горько и обидно за себя, за людей, но не было отчаянья, а была какая-то злость и уверенность в хорошем.

На завод нас не пустили, а пустили в клуб. Вход в него был с улицы. Народ стоял у проходной завода. И когда открылись ворота и выехал грузовик, в котором сидел директор, народ решил, что он бежит, бросив все. Набросились на него, вытащили из машины, избили. В клубе выдавали деньги, но, как и во всем в этот день, не было порядка, деньги выдавали на слово, и за некоторых уже кто-то получил. Паника есть паника. Нам выдали деньги, по пуду муки и по 400 гр. конины. И я, девочка 15-ти лет, все это принесла домой. Сейчас трудно себе представить, как это все можно было дотащить. Когда я пришла домой и сказала маме, что нужно собираться, мама ответила: «Мы никуда не поедем. Уйдем из Москвы вместе с войсками». У мамы на этот случай был собран узел с какими-то вещами.

Каждый день мы ходили к заводу, и через несколько дней, когда стало ясно, что немецкие войска остановлены, нам сказали, что завод начинает работать и можно выходить на работу. Заводу дали номер, и мы стали выпускать военную продукцию.

Но до того, как выйти на работу на завод, нас направили на копку противотанковых рвов. Конец октября выдался очень холодным, валил снег. Начинали копать рвы (трудно представить себе, какая Москва была маленькая) за церковью Всех Святых у метро Сокол в селе Всесвятское, потом в Тушино и Трикотажной. Когда копали в Тушино, недалеко от деревни, жили в ангаре. Там были настланы нары, и все спали в одежде вповалку. На работу ходили через большое поле и маленькую речушку. Поле было белое от снега, а речушка замерзшая, ходили по льду.

В один из дней начался большой налет немецких самолетов на Москву; самолетов было очень много, и народ дрогнул. Выскочили из окопов и побежали прятаться в деревню. Это тысячи людей! Но хорошо, что все хорошо закончилось. Немцам было не до нас, у них была другая цель, – Москва.

Нас отпускали домой на один день – банный. В последних числах октября меня отпустили домой, и приехал мой двоюродный брат. Я была очень рада видеть его. В 1940 г. брат окончил спецшколу, и его направили в Ленинград в артиллерийское двухгодичное училище и должны были выпустить старшим лейтенантом. Но опять «но» - война! И их выпустили лейтенантами, направив в Москву. На Воробьевых горах формировалась часть. После этой встречи я уехала на окопы, а он отправился в свою часть. И вот тут произошло страшное. В Колиной части проводились учения. Бросали боевые гранаты. Сержант бросил гранату, и она не взорвалась. Сержант поднял ее и принес брату показать. В этот момент граната взорвалась. Погибли оба.

Это была первая горькая, страшная потеря. Когда я приехала домой в следующий раз, мне сказали, что Коли больше нет. Похоронили Колю на Пятницком кладбище в Москве с воинскими почестями, поставили ограду. Солдаты взяли ее из Парка культуры и отдыха. И до сих пор на нас с памятника смотрит молодой лейтенант с двумя кубиками в петлицах.[18]

Потом было еще много потерь. Погиб еще один мой брат и дядя, с которым я так хорошо провела лето под Ржевом, умерла бабушка от ран. Погибали друзья и школьные товарищи, но это потом, а эта потеря была первая, горькая и страшная по своей нелепости.


Р.Н. Калюсина. 1949 г.
По окончании рытья окопов мы пошли работать на основной завод на Миусской площади. Я стала учеником токаря. Работали, в основном, ребята и женщины, мужчин было мало, все ушли на фронт. Осталось несколько специалистов, которые должны были нас научить работе на станках. Приходили совсем еще юные рабочие. Один мальчик пришел, ему было лет 14, и у него висели в рукавах красные варежки на резинках, чтобы не потерял. Были и такие маленькие, что не доставали до станка, и им делали высокие подставки, на которых они стояли. Учились быстро. Нужно было как можно больше сделать деталей, чтобы скорей победить врага. Нас в смене было, наверное, человек 60, и все маленькие, сразу как-то повзрослевшие. Подходили к делу с большой ответственностью. Мастер (у него была бронь[19]) очень тепло и с большой душой подходил к нам. Ему было тоже очень тяжело справляться с этим «детским садом».

Уже начиная с декабря стали ощущать голод; того, что давали на карточки,[20] не хватало, да и из этих талонов нужно было выделять на столовую, чтобы купить обед. Давали и дополнительные талоны на обед, но их было мало. Сейчас я понимаю, как было тяжело нашему мастеру. Талонов давали штук десять, а нас - шестьдесят, и все смотрят голодными глазами. Я вспоминаю, как мы затихали и ждали мастера. Но он был справедливый человек, и если ты на этой неделе получил талон, то уже второй не дадут, а мы все равно ждали. Одежда стала как-то быстро приходить в негодность, да и вырастали из нее очень быстро. Доставали какие-то телогрейки, шили бурки из старых пальто, покупали на рынке поношенные галоши. Иногда давали ордера на какую-нибудь ткань, давали парусиновую обувь на деревянной подошве для работы у станка.

Зимой в цеху было очень холодно, ставили в цехах железные печки, выводили трубы в окно и топили разными отходами. Часто в ночное время отключали электричество, и тогда мы все собирались у этих печек и пели песни, иногда по целым ночам. Но как бы ни было трудно, работа была на первом плане, и мы очень старались. Точили трубочки стабилизаторов для мин, валы для минометов, валы для «Катюш»,[21] сверлили и нарезали резьбу в гранатах-«лимонках» [22] и делали еще много разных деталей.

Москва была хорошо защищена. Вечером девчушки в солдатских шинелях шли с аэростатами[23] (их где-то заряжали газом), чтобы ночью на тросах поднять их в небо и создать таким образом заграждение от самолетов. Было много прожекторов, и там тоже работали девушки. И зенитками управляли девушки. Когда объявляли воздушную тревогу, мы бросали работу и шли на крышу дежурить. Если прорывался немецкий самолет в Москву, он мог сбросить зажигательную бомбу. И мы следили за этим. На чердаках стояли ящики с песком и щипцы. Нужно было взять бомбу щипцами и сунуть ее в песок или сбросить на землю. Москва была постоянно затемнена. А во время налетов прожекторы шарили по небу, отыскивая самолеты, а когда находили, скрещивали свои лучи в этом месте и таким образом ослепляли летчиков и вели ослепленный самолет, а зенитчицы делали свое дело, пуская по нему снаряды. Было страшновато и радостно, что нас защищают.

Стали образовываться комсомольско-молодежные бригады. Я подала заявление в комсомол, и тут меня ждало разочарование. Когда меня вызвали на комиссию и спросили про отца, я ничего не скрывала, а когда спросили, как я отношусь к тому, что он арестован по 58-й статье[24], я, конечно, сказала, что он осужден несправедливо, так не должно было быть. Но председатель комиссии, член ВКП(б), сказала: «Как же ты можешь сомневаться в справедливости нашего суда!» И меня не приняли. Дали мне испытательный срок на год, чтобы я все осознала. Мне было очень обидно, но я от своего не отступила, мнения своего не изменила, и через год меня все же приняли в комсомол. Я была очень активная, и меня даже выбрали в комитет комсомола завода.

Помимо работы на станке, у нас было много разных поручений. Работали по 12 часов, а после ночной смены шли дежурить в госпиталь. Помогали нянечкам, писали письма за раненых их родным. Но что было самое трудное, так это кормить раненого, который сам не мог есть, кормить солдата, а самой чуть не терять сознание от голода, - но и это вынесли.

Были и тяжелые работы: приходилось разгружать баржи с дровами для котельной завода. Сил было мало, и таскать тяжелые сырые поленья было трудно. Мы вставали цепочкой и передавали по цепочке друг другу – так было легче. Надо сказать, что все мероприятия проходили после ночной смены. Устраивали для нас разные соревнования: кросс, военную подготовку с противогазами и ползаньем по-пластунски. На лыжах ходили вокруг райкома партии, который располагался напротив нашего завода, и по Миусской площади. Идти на лыжах было тяжело, шли не по лыжне, а по дороге, поэтому все время падали, но пройти нужно было обязательно.

Молодость есть молодость, хотелось сходить и в кино, и в театр. Миусская площадь - недалеко от площади Маяковского, а там было много театров и кинотеатр «Москва». Театры в начале войны работали днем, так как Москва находилась на осадном положении. Брали билеты и после ночи на заводе шли в театр, но между сменой и театром было время, а домой зайти не успевали. Шли подремать в метро, но иногда так хотелось спать, что половину спектакля или концерта продремешь. В летнее время после ночи ехали на Водный стадион и целый день проводили там, а вечером опять на работу.

Были у нас и праздники. Устраивали складчину и собирали стол с танцами под патефон. Много было разного - и веселого, и горького, и обидного, - но была какая-то уверенность, что все скоро кончится и начнется хорошая и счастливая жизнь. С каждым годом мы взрослели, набирались опыта, умения и уже в 1943 г. некоторых из нас перевели в токари-универсалы, и многие из нас за хорошую качественную работу получили свое клеймо – работу сдавали без предъявления ОТК.[25] Мы так гордились тем, что нас оценили!

Было очень трудно, но мы везде успевали: ходили в драмкружок, ставили свои спектакли, занимались в хоре. Не было унынья, а была уверенность в том, что мы все делаем правильно.

В 1944 г. меня наградили медалью «За оборону Москвы».[26] Сколько было радости и гордости! Я ходила окрыленная, и медаль не хотелось снимать.

В 1944 г. пришло письмо от отца: его освободили. Он был осужден на 10 лет, но по 58-й статье не отпускали до конца войны, и считалось, что он был освобожден досрочно за хорошую работу и поведение. Но радость была недолгой: отцу не разрешали жить ни в одном областном, ни в одном столичном городе. Он остался в Дудинке и стал нам немного помогать. Жизнь продолжалась, и все пошло своим чередом.

Наши мальчики ходили в военкомат и просили отправить их на фронт, но их не брали: они очень нужны были в тылу, а без того, что делали мы, на фронте было нечего делать – мы отдавали все фронту. Была подписка на заем, и члены партии и комсомольцы должны были подписываться на два оклада, то есть два месяца в году работали бесплатно.[27] Отпуска тоже не давали, а давали справки, по которым после войны мы должны были получить деньги. Но тут подходил очередной призыв собирать деньги на самолет или танк. Мы отдавали деньги, облигации, справки, чтобы собрать нужную сумму. Мы делали это с радостью и гордостью, что мы, кроме своего труда, могли чем-то еще помочь фронту.

Когда мы работали ночью, то каждое утро шли на второй этаж нашего цеха. Там было установлено радио, и мы слушали, как идут дела на фронте. Каждое наше поражение отражалось горестной складкой в нашем сердце, а Победу праздновали вместе со всеми. Кричали от радости и счастья.

Когда проводили пленных немцев по Москве[28], мы работали в дневную смену. Так как улица Горького была от завода совсем близко, то мы побежали в обед посмотреть. Зрелище было угнетающее. Немецкие генералы шли впереди, а за ними остальные пленные, рваные и грязные. Шли молча, и москвичи, которые стояли по обеим сторонам улицы, тоже молчали. Мы смотрели на эту колонну немцев, и было горько и обидно за то, что происходит, за погибших, за изуродованных, за искалеченные жизни, за отнятое детство, за горе матерей, которые потеряли детей на фронте, за детей, которые потеряли своих отцов, за женщин, которые отдают все свои силы для Победы, остались без своих мужей, девушки - без женихов. За что все это?..

В начале 1945 г. уже чувствовалось, что Победа близка, и мы все ждали этого радостного дня. Мы работали в ночь с 8 на 9 мая и, как всегда, побежали слушать радио. И когда в 6 часов утра мы услышали слова о капитуляции, сколько было слез радости, сколько веселья! И сколько скорби по погибшим… Все перемешалось. Нам выдали аванс, и всех отпустили по домам - в этот день мы не работали. Столько было народу на улице, что, казалось, все жители Москвы вышли из своих домов. Лица людей светились радостью, все поздравляли друг друга, обнимались, целовались, смеялись и плакали. Все было в этот день. Особое внимание было военным: их окружали, поздравляли, подбрасывали кверху на руках. Было одно большое счастье на всех.

Вечером я с подругой пошла в ЦДКА на концерт. В середине концерта на сцену вышел конферансье, прервал выступление артистов и сказал, что сейчас начнется салют. Мы все встали со своих мест и подошли к окнам, открыли шторы и смотрели на это чудо. Этот салют был самым красивым, он запомнился своей красочностью, прожекторами, аэростатами с портретами и флагами в воздухе. Это было какое-то буйство красок. Хотелось смотреть и смотреть, но кончился салют и продолжился концерт.

Раньше концерты, на мой взгляд, были куда интереснее, чем сейчас. В концертах были представлены все виды искусства: опера, оперетта, эстрада, цирк, чтецы, балет, фокусники. И артисты были замечательные. Их было не так много, но такие титаны! Это были люди какой-то особой культуры, благородства, достоинства, хотя жилось им не всегда хорошо, но они держались, и редко кто знал, что этот артист, который перед вами, страдает, ему плохо. Они никогда не показывали виду. Я всегда восхищалась мужеством и стойкостью людей. Была страшная, разрушительная война, но люди не падали духом. За какие-то два – три месяца люди срывались со своих мест, вывозили заводы, ехали в неизвестность, ставили заводы и выпускали продукцию, которая с колес шла на фронт. А крестьяне сами голодали, но отдавали все для Победы. И поэтому Победа была такой радостной, такой счастливой. Все ждали ее с надеждой закрыть эту дверь, и все начать сначала.

С окончанием войны жизнь пошла по-другому.

Нужно было жить, восстанавливать разрушенное, строить новое, и мы опять кинулись с головой в работу. Отменили 12-часовой рабочий день. Стали работать по 8 часов и с выходными.

Уже через очень короткое время отменили карточки, открылись коммерческие магазины. Можно было купить еду и одежду. В войну мы мечтали поесть вволю белого хлеба с маслом и попить сладкий чай. И в первое время после войны ходили в столовую, и уже не брали суп или еще что-нибудь, а брали французскую булку, 50 граммов сливочного масла и чай с сахаром.

Стали возвращаться фронтовики. Мы ходили помогать строить метро, помогали в устройстве сквера на Миусской площади. Напротив завода стоял недостроенный собор Александра Невского. Его начали строить до революции, но после 1917 г. строительство прекратили. Решено было его сломать. В один из дней, когда мы утром пришли на работу, то увидели, что в райисполкоме разбиты стекла и кое-где рухнули перекрытия. Оказывается, ночью решили взорвать собор, но он устоял, а вот соседние здания пострадали.

В апреле 1947 г. я пришла домой с работы, и дома сидел отец. У меня случилась истерика. Я не ожидала этого. Отец получил отпуск на два месяца и, хотя ему нельзя было приезжать в Москву, он все же приехал. Не предупредив никого, да и обещать он не мог, а сделал это на свой страх и риск. Конечно, я была очень рада увидеть его. Мы не виделись почти четырнадцать лет, было много разговоров, но была и тревога, что кто-то придет и заставит его уехать, или еще хуже того, опять арестуют. Но все обошлось хорошо. Двор наш встретил его очень хорошо, и хотя народ был разный, никто не заявил, и два месяца прошли как один день.

Прошло еще долгих девять лет, когда, наконец, в 1956 г. отца реабилитировали. Но семья распалась, домой он не вернулся, да и судить его за это тоже нельзя.

В 1947 г. отмечалось 800-летие Москвы, и мы, активная молодежь, готовились к этому. Мы были участниками физкультурного парада на стадионе «Динамо». Сейчас, вспоминая все это, не перестаю удивляться, как спустя два года после такой тяжелой разрушительной войны отменили карточки, восстановили разрушенное, устроили такой большой праздник в Москве, а самое главное, народ был не подавленный, а гордый.

Спасибо ему за все…

Москва
2000



Комментарии:


--------------------------------------------------------------------------------

[1] Новоспасский мужской монастырь в XIV – XV вв. находился в Кремле, при церкви Спаса на Бору, во 2-й половине XV в. был переведен на левый берег р. Москвы, ниже Таганки. Являлся звеном в системе укрепленных монастырей, прикрывавших Москву с юга и юго-востока. В 1640 – 1642 гг. его деревянные укрепления были заменены кирпичными стенами с пятью башнями. Упразднен после прихода к власти большевиков. От названия монастыря происходят наименования моста, переулка, набережной и площади.

[2] Имеется в виду Народный комиссариат внутренних дел РСФСР, который в декабре 1930 г. был ликвидирован и руководство местами лишения свободы было возложено на Наркомат юстиции РСФСР. В июле 1934 г. был создан союзный Наркомат внутренних дел СССР, в ведение которого были переданы места лишения свободы.

[3] В Новоспасском монастыре со времен Гражданской войны располагался концентрационный лагерь.

[4] ЦДКА (Центральный дом Красной армии) – имеется в виду сад Центрального дома Красной (с 1946 г. - Советской, ныне Российской армии) в северной части Москвы, пл. 18,5 га. Создан в 1818 г. при Екатерининском институте (отсюда более раннее название – Екатерининский парк).

[5] Профинтерн – Красный интернационал профсоюзов, международная организация профсоюзов, существовавшая в 1921 – 1937 гг. Был создан на проходившем в Москве 3 – 19 июля 1921 г. международном конгрессе революционных профессиональных и производственных профсоюзов. Стадион получил свое наименование в честь этого события. Позднее был переименован в стадион «Буревестник».

[6] Условия игры «Двенадцать палочек» таковы: на камень или полено клался кусок доски, с таким расчетом, чтобы получились «качели». На одном конце «качелей» размещались двенадцать небольших палочек. Водящий ударял по противоположному концу, палочки подлетали вверх. В это время остальные участники игры разбегались и прятались по двору. Водящий должен был собрать разбросанные палочки, снова сложить их на одном конце «качелей», после чего идти искать спрятавшихся товарищей. Тем временем какой-либо участник игры имел право подбежать к «качелям» и ударом по ним снова разбросать двенадцать палочек. Если водящему удавалось найти кого-либо из игроков, успеть добежать до палочек и самому ударить по доске, следовал переход «вождения».

[7] Штандер (от нем. Stehen – стоять). По условиям игры, водящий подбрасывал вверх над головами участников игры мяч. Пока мяч находился в полете, игроки разбегались. Водящий, поймав мяч, должен был попасть им в одного из игроков. После этого водящим становился тот игрок, в которого попал мяч.

[8] Лапта – русская народная командная игра с мячом и битой. Упоминания о лапте встречаются в памятниках древнерусской письменности. Игра проводится на естественной площадке. Цель игры – ударом биты послать мяч, подбрасываемый игроком команды противника, как можно дальше и пробежать поочередно до противоположной стороны и обратно, не дав противнику «осалить» себя пойманным мячом. За удачные пробежки команде начисляются очки. Выигрывает команда, набравшая больше очков за установленное время. Игры, напоминающие лапту, существуют в других странах: например, бейсбол, крикет и другие.

[9] Расшибалочка – игра на деньги. Столбик из нескольких монет ставился на черте. Стоявший на определенном расстоянии от черты водящий должен был попасть битой в столбик. Если от попадания биты переворачивались какие-либо монеты, водящий забирал их себе. Чем больше монет удавалось перевернуть ударом биты, тем крупнее оказывался выигрыш водящего.

[10] «Уйди – уйди» – игрушка, представлявшая собой резиновый шарик со вставленной в него небольшой трубкой, на конец которой надевался отрезок резины. Шарик надувался, а когда воздух начинал выходить из него через трубку, надетая на нее резина издавала характерные звуки, напоминавшие по звучанию слова «уйди – уйди».

[11] Мосторг – Управление торговли Моссовнархоза было создано в 1921 г. В 1922 г. реорганизовано в Московское торговое товарищество на паях (Московское государственное акционерное общество). Мосторг, помимо торговых операций, занимался снабжением коммунального хозяйства города, организаций Москвы и области строительными материалами. К 1929 г. в системе Мосторга было, кроме центрального, 9 районных универмагов, несколько магазинов строительных материалов, металлических изделий, ювелирных и других. В 1931 г. Мосторг, ставший государственным предприятием, был разделен на областной и городской; последний получил название Гормосторг. В 1937 г. он был переименован в Московский городской торг универсальных магазинов.

[12] Моссельпром – Московское губернское объединение предприятий по переработке продуктов сельскохозяйственной промышленности, учрежден в 1921 г. В его состав входили крупные государственные фабрики и заводы пищевой промышленности, типографии, картонно-ящичные фабрики. Его Центральный отдел продажи занимался оптово-розничной торговлей, имея около 20-ти магазинов. Продукция реализовывалась внутри страны и за границей. Ликвидирован в 1937 г.

[13] Карточная система была введена в СССР в 1928 г. и отменена в 1935 г.

[14] Полдни – (по В.И. Далю) середина дня, высшее стояние солнца, 12 часов, обед. В местности, где происходили описываемые автором события, употребляется в значении момента дневной дойки коров.

[15] Медогонка – машина центробежного действия для откачивания меда из сотов. Изобретена в 1865 г. чешским пчеловодом Грушкой (до этого мед извлекали прессованием сотов). Медогонка состоят из наружного бака, внутреннего барабана – ротора, в который вставляют соты (рамки) с медом, и привода. Мед при вращении ротора выбрызгивается под действием центробежной силы и по стенкам бака стекает на его дно, откуда через кран вытекает наружу.

[16] Бушма – брюква, двулетнее растение семейства крестоцветных. Естественный гибрид сурепицы и капусты. Культура европейского происхождения. Возделывают, главным образом, как кормовое растение.

[17] Зажигательные авиабомбы снаряжались твердыми горючими смесями на основе окислов различных металлов (например, термитом), развивающими при горении температуру до 3000 С°, создавали очаги пожара и поражали огнем живую силу и технику.

[18] В декабре 1935 г. в связи с введением персональных воинских званий для военнослужащих РККА, устанавливались знаки различия военнослужащих соответственно присвоенному званию. Знаки различия для лейтенанта представляли собой два квадрата с красной эмалью, размещавшиеся в петлицах и на рукавах выше обшлагов на фоне того цвета, который соответствовал данному роду войск.

[19] Бронь – имеется в виду «брóня», принятый в обиходе термин, обозначавший право на отсрочку от призыва по мобилизации. Во время войны удостоверение об отсрочке от призыва по мобилизации выдавалось забронированным военнообязанным и призывникам. Система бронирования применялась к работникам государственного аппарата и различных отраслей хозяйства, прежде всего, промышленности и транспорта, и в персональном порядке для обеспечения бесперебойного функционирования органов государственного управления, предприятий и организаций, имевших оборонное значение. Вопросы бронирования решались ГКО, СНК СССР, а также Комиссией по освобождению и отсрочкам от призыва по мобилизации при СНК СССР. В период войны устанавливались также отсрочки от призыва до окончания образования студентам ряда высших учебных заведений и учащимся некоторых техникумов и ремесленных училищ.

[20] Карточки – переход к карточной, нормированной, системе снабжения населения был осуществлен, в основном, с июля по октябрь 1941 г. и в дальнейшем регулировался в зависимости от состояний государственных ресурсов. 18 июля 1941 г. постановлением СНК СССР в Москве, Ленинграде и некоторых других городах и пригородных районах была введена продажа по карточкам основных продуктов питания и непродовольственных товаров. Нормированное снабжение хлебом, сахаром и кондитерскими изделиями с 1 сентября 1941 г. было установлено в 197 городах и рабочих поселках, а с 1 ноября - во всех остальных городах и рабочих поселках страны. Для того, чтобы получить обед в заводской столовой, о котором пишет автор, необходимо было сдать определенное количество карточек, на основании которых производился расчет продуктов, отпускавшихся на приготовление обеда. Карточная система была отменена постановлением Совета министров СССР 14 декабря 1947 г.

[21] «Катюша» – народное название реактивных систем, находившихся во время Второй мировой войны на вооружении реактивной артиллерии. Существует несколько версий происхождения этого названия, однако наиболее вероятные из них связаны с заводской маркой (буквой «К») на первых боевых машинах, изготовленных Воронежским заводом им. Коминтерна, и с популярной во время войны одноименной песней М.И. Блантера на слова М.В. Исаковского.

[22] «Лимонка» – принятое в обиходе название оборонительной осколочной гранаты типа Ф-1, по форме напоминающей плод лимона.

[23] Аэростаты заграждения – вид противосамолетных заграждений. Широко применялся для защиты городов, промышленных районов и других объектов от атак авиации. Действие аэростата было рассчитано на уничтожение или повреждение самолетов при столкновении (особенно в ночное время или облачную погоду) с тросами, оболочками аэростатного заграждения или подвешенными на тросах зарядами. Аэростаты вынуждали самолеты противника летать на больших высотах и затрудняли прицельное бомбометание с пикированием.

[24] Введенная в 1927 г., статья 58 Уголовного кодекса РСФСР (содержала 14 подпунктов) предусматривала длительные сроки заключения, конфискацию имущества и смертную казнь за различные виды преступлений против Советского государства («контрреволюционные действия», «вооруженное восстание», «сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством» и т.д.); в ходе массовых репрессий 30-х гг. наиболее часто применялся подпункт 10 – «пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти».

[25] ОТК – отдел технического контроля.

[26] Медаль «За оборону Москвы» была учреждена 1 мая 1944 г. Ею награждались военнослужащие и гражданские лица, принимавшие участие в обороне Москвы. Медаль круглая, диаметром 32 мм. На лицевой стороне изображена Кремлевская стена, танк с группой бойцов, памятник Минину и Пожарскому, купол здания Верховного Совета СССР. В верхней части надпись: «За оборону Москвы»; на оборотной стороне – «За нашу Советскую Родину». Медалью награждено свыше 1 млн. человек.

[27] Займы государственные - разновидность кредитных отношений, в которых государство (или его местные органы) выступает заемщиком или кредитором. Займы военных лет (1-й – 4-й) сыграли важную роль в финансировании военных расходов государства в период Великой Отечественной войны.

[28] 57-тысячная колонна немецких военнопленных была проведена через Москву 17 июля 1944 г.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 8.4.2010, 6:12
Сообщение #84


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



АРХИЕПИСКОП ХРИСАНФ - ОЧЕВИДЕЦ ДВУХ МИРОВЫХ ВОЙН

В современную «транспарентную» эпоху интернета и открытых границ иные имена замурованы надёжнее, чем в средневековых подземельях. Формально никто от нас ничего не скрывает. Но то ли доступа нет, то ли есть, но ничего толком не известно. Так и с Архиепископом (Первоиерархом) Афинским Хрисанфом (+1949), 60-летие со дня кончины которого исполнилось в 2009 г.

Архиепископ Хрисанф


Хрисанф («Златоцветный») оставил ценнейшие свидетельства о Февральской революции 1917 г. в России, был нашим союзником в тяжёлом 1941-м году.
Хрисанф (в миру Харилаос Филиппидис) родился в 1881 г. в городе Комотини на крайнем северо-востоке современной Греции. Однако вплоть до 1919-1920 гг. эти древние греческие земли страдали под турецкой оккупацией. И Хрисанф не по своей воле оказался в Османской империи. В 1903 г. он окончил с отличием Богословскую школу Константинопольского Патриархата на острове Халки, был рукоположен во диакона и направлен в Трапезундскую епархию. В 1911 г. Патриарх Иоаким III (+1912) (см. о нём в статье «Патриарх Алексий I (Симанский) и его греческие друзья»// «РВ», 2008, № 21) назначил Хрисанфа главным хранителем архивов Патриархии и ответственным редактором «Экклисиастики Алифиа» («Церковной Истины»). Это издание боролось с папским и масонским влиянием. Вот откуда тайная нелюбовь к Хрисанфу у нынешних жрецов пан-Европы.
В эти годы Хрисанф находил много общего с Ионой Драгумисом, греческим дипломатом в Константинополе. Драгумис - политик-патриот, в 1914-1915 гг. посол Греции в царской России. В 1920 г. он был убит в центре Афин - как принято считать, тайными агентами «прогрессивных» кругов.
В мае 1913 г. Хрисанфа избрали Трапезундским митрополитом. Трапезунд - на южном, малоазийском, берегу Чёрного моря.
Какова предыстория этого города? В 1204-1462 гг. он был столицей Трапезундской империи, где царствовал византийский род Комнинов, а в Константиноле в 1261-1453 гг. - Палеологи.
Комнины оборонялись от кочевников-туркмен, генуэзцев и магометанских пиратов из Синопа. Гражданские власти христианского Крыма (греки и русские) подчинялись Трапезунду, а крымские епархии Готфская, Херсонесская, Сугдейская (Сурожская) - Константинопольскому Патриарху. Трапезундскую власть из Чёрного моря вытеснили генуэзцы в 14 в., остатки православных епархий в Крыму погубили татары и турки в конце 15 в. Трапезунд богател от мировой торговли из Западной Европы через Армению и Персию (Иран) в Индию, а также от перевозок по Чёрному морю. Наш знаменитый византинист Ф.И. Успенский подсчитал, что, несмотря на грабежи туркмен и генуэзцев, «...доходы трапезунтского царя были велики благодаря таможенным пошлинам и ещё в начале 15 в. достигали 700 000 дукатов, равняясь доходам английского короля того же времени» («История Византийской империи 11-15 вв. Восточный вопрос». М., 1997, с. 594-598, 641-642).
По современным греческим данным, титул правителей Трапезунда - «царь и самодержец всего Востока, иверов и Заморья». Иверы - это грузины, Заморье - Крым. Царь Алексей III Комнин (1349-1390) восстановил в Трапезунде Академию точных наук, заботился о литературе и искусствах, в 1375 г. основал на Афоне поныне существующий монастырь Св. Дионисия. Однако вражда грузин к грекам ослабляла государство, облегчая замыслы турок и генуэзцев.
8 сентября 1380 г. на Куликовом поле в авангарде 300-тысячной орды Мамая шла тяжёлая генуэзская пехота. Генуя помимо своих хищных планов выполняла приказ богатого папы Урбана 5 (1362-1370), жаждавшего подчинить разом греков и русских.
Зимой 1388 г. в Москву приехал за помощью митрополит Трапезундский Феогност, возглавивший 20 мая 1389 г. русский епископат и духовенство на похоронах великого князя Димитрия Донского. Пимен, митрополит всея Руси, «... бысть тогда во Цариграде» (В.Н.Татищев. Собрание сочинений. Т. 5, М., 1996, с.164, 175).
Английский историк средневековья Дж. Норвич принижает значение Трапезунда. Но приводит важные факты о генуэзско-татарской, а затем и венецианской работорговле в Кафе и Судаке в Крыму в 14-15 веках. Грузинских, армянских, черкесских, русских невольников и невольниц перепродавали в Египет, Африку, туркам, на север Италии, венецианские работорговые плантации на захваченном греческом острове Крит и на Кипр, где правили короли-крестоносцы («История Венецианской республики». Лондон, 1982; русск. пер.: М., 2009, с. 286, 287, 291, 354).
Трапезунд пал от натиска османов в 1462 г., чуть позже Константинополя. Судьба последних Комнинов и многих трапезундских греков трагична, как и Палеологов и греков цареградских. Трапезунд и сегодня легко найти на карте. Турки, коверкая имена захваченных ими греческих городов, именуют Трапезунд Трабзоном. Но в царской России турецкие названия никогда не употреблялись, ни в военных описаниях Малой Азии, ни в светской и церковной печати. Константинополь всегда оставался Константинополем, Смирна - Смирной, Трапезунд - Трапезундом (Трапезунтом).
19 июля ст. ст. (1 августа нов. ст.) 1914 г. Германия объявила войну России. Началась Первая мировая война.
Османской империей, союзником Германии и Австро-Венгрии, правили масоны-младотурки, а султан утопал в гареме. Младотурок возглавляли Джемаль, Энвер и Талаат. Им подчинялись вооружённые толпы. В современной Турции всё решает генералитет, и султанам поют панегирики. В 1992 г. турецкий президент торжественно принял наследника султанов.
Начиная Первую мировую войну, Германия перебросила в Чёрное море новые крейсера - линейный «Гебен» (Goeben) и лёгкий «Бреслау». «Гебен» находился в составе турецкого флота до 1973 г. В 1914 г. немецкие корабли сменили имена. Например, «Гебен» стал «Явуз султан Селим» - «Жестоким султаном Селимом», или просто «Явуз» («Жестокий»). Немецкий адмирал Сушон и его офицеры, включая и Дёница, надели фески. Впоследствии Дёниц командовал нацистским флотом. Весной 1945 г. Дёниц - преемник «фюрера». Отсидев 10 лет за военные преступления по приговору Нюрнбергского трибунала, занялся политикой в «демократической» ФРГ.
16 октября 1914 г. немецкие крейсера обстреляли наши мирные черноморские порты. Турецкий сайт http://battlecruiseryavuz.hypermart.net посвящён «славной истории» крейсера «Гебен» («Явуз») и радостно пишет: «Наиболее важные гавани Российской империи, Одесса, Севастополь и Новороссийск, были в пламени пожаров, и Османская империя вступила в Первую мировую войну».
В «Дневниках Императора Николая II» (М., ЦГАОР, 1991) 16-го октября 1914 г. подробно описан налёт германских крейсеров. А 17-го октября есть такие слова: «Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения вчера на Черном море!».
Русский Черноморский флот немедленно нанёс удар по турецкому порту Зонгулдак к северо-востоку от Константинополя. А 5 ноября 1914 г. русский флот дал отпор «Гебену» у южно-крымского мыса Сарыч. После первых попаданий с русского броненосца «Евстафий», старого, но отважно шедшего вперёд, «Гебен» уже через 14 минут вышел из боя и скрылся.
Турецкий сайт пишет: «Во время сражения русские военные корабли и «Явуз» стреляли тяжёлыми снарядами точно. «Явуз» и «Евстафий» были повреждены, но не могли потопить друг друга. «Евстафий» получил четыре серьёзных попадания от «Явуза», некоторые члены /русской/ команды были убиты и ранены. «Явуз» получил три серьёзных попадания от русских кораблей, и из-за угрозы взрыва снарядных погребов адмирал Сушон решил отменить операцию и уйти назад» (http://battlecruiseryavuz.hypermart.net/part-6.htm).
«Гебен» потерял 105 матросов убитыми и 59 ранеными. На «Евстафии» погибли 33 и были ранены 25 человек. Так броненосец «Евстафий» выиграл бой.
29-го января 1915 г. Николай II, прибыв в Севастополь, посетил флагманский корабль «Евстафий». 30-го января император записал в дневник: «Видел, как эскадра выходила в море в новый поход к Трапезунду». Выбить турок из Трапезунда - было постоянной целью наших моряков.
Немецкие офицеры и генералы возглавили турецкие штабы и разработали план наступления на Кавказе. Но формально турецкими войсками командовал Энвер-паша, военный министр и член правящего триумвирата. Русскими войсками руководил генерал-лейтенант Н.Н. Юденич, впоследствии не раз отмечавшийся царём. В штаб Кавказского военного округа назначали опытных генералов и офицеров. Пусть не все на Кавказе любили русскую власть, но в её силе никто не сомневался и никакого «двоевластия» на Кавказе не было.
1 декабря 1914 г. Николай II посетил прифронтовой город Сарыкамыш. Именно под Сарыкамышем турки были разгромлены в декабре 1914 - январе 1915 гг. Турецкие потери 90 тысяч. Русские потери - 26 тысяч.
Николай II 7-го января 1915 г. одобрил в дневнике итоги военной операции: «По донесениям графа Воронцова видно, что преследование остатков разбитых турецких корпусов закончилось; все они прогнаны далеко за границу. Так окончилось знаменитое движение внутрь наших пределов армии под командою мнящего себя Наполеоном Энвер-паши!».
В 1915 г. вступили в строй наши новые линкоры-дредноуты «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая», каждый из которых имел 12 дальнобойных орудий калибром 305 мм, т.е. был значительно сильнее «Гебена» (10 орудий по 280 мм). «Гебен» и «Бреслау» удирали на предельной скорости. Этих и последующих событий натовский интернет, естественно, не упомянул.
Черноморский флот переоборудовал два крейсера и два большегрузных парохода под «авиатранспорты» - так тогда назывались первые авианосцы. Авиатранспорты, идя к цели своим ходом, спускали гидросамолёты на воду. Те, взлетая с поверхности воды, бомбили турецкие порты и немецкие подводные лодки. Германия и Турция авианосцев не имели.
Отечественные гидросамолёты строились серийно на наших авиазаводах. «Гидро-авиационные станции» в Севастополе посещал Николай II 14-го мая 1916 г. Это не был протокольный визит. Известен отзыв И.И. Сикорского (+1972), знаменитого русского авиаконструктора, позже, в эмиграции, создавшего в США огромную самолёто- и вертолётостроительную корпорацию «Сикорский Эркрафт»: царь, осматривая 25 июня 1913 г. его 4-моторный самолёт «Гранд» (прообраз тяжёлых бомбардировщиков «Илья Муромец»), «задавал вопросы по существу и вполне корректно с инженерной точки зрения».
Русский Черноморский флот постоянно минировал Босфор, пролив, соединяющий Чёрное и Мраморное моря. Здесь отличился первый в мире подводный минный заградитель. Он носил соответствующее имя - «Краб», скрыто ставя мины под носом у турок и немцев. «Гебен» и «Бреслау» подрывались на русских минах. «Гебен» чинили с декабря 1914 по май 1915 г., «Бреслау» - с июля 1915 по февраль 1916 г.
Снабжение Константинополя по морю стало невозможным, и младотурки получали уголь из Германии через Болгарию, вступившую 1 октября 1915 г. в войну на стороне кайзера. Из Средиземного моря в болгарский порт Варна пришли немецкие подводные лодки. Одна из них, U-33, потопила в марте 1916 г. восточнее Трапезунда русское госпитальное судно с десятками раненых и пятнадцатью сёстрами милосердия. Германия сознательно нарушала Женевские конвенции. Русскому Черноморскому флоту и гидросамолётам пришлось наносить удары по Варне, не прекращая обстрелов черноморского порта Зонгулдак, центра турецкой угольной промышленности. К лету 1916 г. турки и немцы потеряли 60 военных транспортов и 3 000 парусных и моторных шхун.
Наступая в Малой Азии, русская Кавказская армия взяла сильно укреплённый горный рубеж вокруг Эрзерума и, наконец, сам Эрзерум. Николай II 2-го февраля 1916 г. записал: «Хорошие вести приходят с Кавказа - четыре укрепления Восточного фронта Эрзерума взяты нашими войсками!». И 3-го февраля: «Сегодня Господь ниспослал милость Свою - Эрзерум - единственная турецкая твердыня - взят штурмом нашими геройскими войсками после пятидневного боя!». Среди новостей за 4-е февраля: «Отовсюду приходят телеграммы по поводу взятия Эрзерума!».
Это открывало нам путь на запад, на Трапезунд. Уже 5 апреля 1916 г. Николай II кратко подытожил: «Выезжая на прогулку, узнал о взятии сего дня Трапезунда отрядом ген. Ляхова при энергичном содействии судов Черноморского флота. Очень приятное известие!».
Митрополит Хрисанф приветствовал русские войска. Он начал издавать церковно-исторический журнал «Комнины», напоминая грекам о славном средневековом прошлом. Издание было прекращено в 1917 г., когда турки вновь захватили Трапезунд из-за развала русской армии после Февральской революции.
О подлинных целях февралистов Хрисанф знал много. В одной из старых греческих книг мне посчастливилось найти отрывки из его воспоминаний. О себе он пишет в третьем лице - митрополит. Итак: «17 июля 1916 г. великий князь Николай Николаевич прибыл в Трапезунд... Во время этого визита митрополит передал великому князю постановление собраний греческой православной общины, которая решила подарить великому князю искусно украшенную почётную саблю. В разговоре великий князь доверительно сказал, что нужно закончить войну с Турцией, потому что он видит сгущающиеся тучи на русском горизонте: вольные каменщики, организованные, подрывают основы Империи».
В оригинале - «элевфери тектонес» («вольные каменщики»). Ни о каком проигрыше войны якобы «бездарным самодержавием» не было и речи, а именно в этом нас уверяют до сих пор. Австро-Венгрия была разгромлена в ходе наступления русского Юго-Западного фронта летом 1916 г. Турки были отбиты от Трапезунда, а на просторах Малой Азии - остановлены западнее огромного озера Ван. Это признавалось даже в советские годы. Но американская интернет-википедия вещает об успехе турок.
К чему такая грубая ложь? Среди разбитых турецких генералов был Кемаль-паша, «гражданин мира» из Фессалоник, младотурок-масон. Впоследствии - диктатор Турции, объявленный его же карманным парламентом «отцом турок» - Ататюрком. Но в Российской Федерации законы Турции не имеют силы, и юридически мы не обязаны называть Кемаль-пашу «ататюрком».
После освобождения Трапезунда русские войска и флот готовились идти ещё дальше на запад - на Синоп. Вся восточная часть Малой Азии и соседний северный Иран были в русских руках к концу 1916 г.
Император Николай II, верховный главнокомандующий, планировал Босфорскую десантную операцию с целью изгнания турок из Константинополя. Это - не мираж. Ещё весной 1916 г. из Мариуполя и Новороссийска в Малую Азию, под Трапезунд, перебросили морем две пехотные бригады, затем и две пехотные дивизии с их артиллерией. В конце 1916 г. «Гебен» и «Бреслау», сильно повреждённые, стояли на ремонте. Уцелевшие турецкие корабли не имели угля. Да и выход из Константинополя был закупорен русскими минными полями.
В октябре 1916 г. немецкая агентура в Севастополе подстроила «случайный» взрыв на линкоре-дредноуте «Императрица Мария». Но в строю оставался дредноут «Императрица Екатерина Великая», достраивались однотипные линкоры «Император Александр III» и «Император Николай I». Ещё немного, и с Турцией было бы покончено. Но тут-то и подоспела мнимо «русская» и якобы невинно-свободолюбивая Февральская революция.
Хрисанф вспоминал: «В первую неделю декабря (1916 г. - Н.С.) Трапезунд посетил бывший председатель Думы (парламента) и позже член Государственного Совета Александр Гучков как представитель Красного Креста. Митрополит устроил по этому случаю официальный обед. Гучков и Милюков были члены Думы (парламента), нацио-налисты и вожди конституционной партии, требовавшей конституции в России».
Милюков и Гучков, отличаясь партийными оттенками, жаждали разрушения царской России, противились строительству военно-морского флота, но в годы войны разыгрывали из себя «патриотов», почему Хрисанф и назвал их «националистами».
Далее Хрисанф пишет: «Как выяснилось, под видом Красного Креста /Гучков/ вёл пропаганду против Царя, которая не замедлила принести плоды. Александра Гучкова, Милюкова и их единомышленников и подразумевал великий князь Николай /Николаевич/ во время откровенного разговора с митрополитом, сказав, что есть «вольные каменщики, которые съедят Россию».
Февральская революция произошла не потому, что дела в царской России шли плохо, а потому, что они шли слишком хорошо. Признал же это и Черчилль в 1-м томе своей книги «Мировой кризис» (1927 г.). И свидетельства Хрисанфа проливают свет на мнимо-стихийные «народные протесты» в Петрограде в феврале 1917 г.
Гучков, давний «собрат» голландцев-кальвинистов, немцев, младотурок, не имея ни к русской армии, ни к флоту никакого отношения, стал сразу и военным и морским министром Временного правительства. Царские специалисты, военный министр генерал М.А. Беляев и морской министр адмирал И.К. Григорович, были отстранены. Гучков издал приказ № 1, сразу упразднив дисциплину и сломав все военные уставы. Вместо монархиста Н.Н. Покровского, ставившего главной задачей изгнание турок из Константинополя, МИД возглавил Милюков. Он начал увольнять царских дипломатов. Первым - П.С. Боткина, посла в Португалии, собиравшего материалы по масонству.
Милюков дружил с Талаатом, одним из главарей младотурок, ездил к ним в Константинополь и Фессалоники ещё до Первой мировой войны. Милюков писал в мемуарах (Нью-Йорк, 1955), что его деда по отцу дворянином до революции не признали. Бабушка по отцу носила фамилию Азигильдова, мать Милюкова в девичестве - Султанова. А он, друг семьи Тафтов из Йельского университета, вдруг - «великий русский историк»?!
Италофил князь А. Щербатов, родственник магистра Мальтийского ордена Дж. Киджи, лично знал по крайней мере двух директоров ЦРУ и дружил с Керенским, имея, очевидно, полномочия расспрашивать его. Щербатов вспоминал: «По прибытии в Царское Село император с семьёй были арестованы. Однажды после долгого колебания Керенский всё-таки ответил на мой вопрос: «Решение об аресте вынесла наша ложа». Речь шла о могущественной масонской ложе Петербурга «Полярная звезда». Напомню, что все члены первого состава Временного правительства, за исключением профессора Тимашева, были масонами, при этом - ярыми антимонархистами. Именно масоны настояли на объявлении России республикой через своего представителя В. Фабриканта» («Право на прошлое». М., 2005, с. 396).
Развал Российской Империи довершили Троцкий и Ленин, в марте 1918 г. подписавшие позорный Брестский мир с Германией, Австро-Венгрией, прогерманской Болгарией и Османской империей.
Но уже в ноябре 1918 г. германский блок был разбит французами, греками и сербами. Османская империя лопнула. Её земли от Египта до Сирии поделили Англия и Франция. Греческие войска высадились в Константинополе и Смирне. Младотурецкий генерал Кемаль-паша бежал в крошечный городок Анкара, где было лишь 20 тысяч жителей, в центре Малой Азии (Анкара - искажённое греческое Анкира, отсюда Анкирский церковный собор в сборниках православного канонического права).
Франция, где тогда у власти находились дельцы, позже призвавшие к созданию «Соединённых Штатов Европы», передала Кемалю свои истребители «Спад» и много трофейного немецкого вооружения. В октябре 1921 г. французские войска ушли с юго-востока Малой Азии, из Киликии, сняв угрозу с тыла войскам Кемаля. Помогли и итальянцы, да так сильно, что восхищённые турки воздвигли памятник тогдашнему папе-банкиру Бенедикту XV.
Троцкий и Фрунзе, на словах «клеймившие мировой капитализм», делали то же, что и римские, и парижские «братья»-банкиры: отдали туркам вооружение и боеприпасы, только не немецкие, а те, что захватили на русских заводах, да ещё 10 миллионов награбленных золотых царских рублей. Фрунзе в январе 1922 г. ездил в Анкару («Всемирная история». М., 1961, т. 8, с. 454). А сколько написано в «новой России» саг, но не о Форсайтах, а о Фрунзе: честный интеллигент-де, якобы загубленный Сталиным, гений, чуть ли не в одиночку победивший белогвардейцев. Но Щербатов знал в Париже Махно, «которого обобрали бывшие члены банды». Махно признавал, что его «взяли напрокат» в 1920 г. при атаке белого Крыма: «Многие знали, что Фрунзе пообещал Махно простить прошлое мародёрство, сказав: «Возьмёшь Сиваш, после чего грабь сколько хочешь, там есть кого грабить» («Право на прошлое», с. 205-206).
Сколько из крымских «приобретений» ушло потом в Турцию?
Недаром кемалисты всегда любили Троцкого, конечно, не за псевдоним и не за призывы к мировой революции, а за поставки вооружений и уступку им по договору от марта 1921 г. огромной русской области на Кавказе с крепостями Карс и Ардаган. Сталин возражал против этого. Военный министр Турции сказал позже, в 1940 г.: «ничего хорошего они /турки/ от Сталина и его приверженцев не ожидают, кроме зла». Турки передали троцкистам огромную сумму в 50 тысяч тогдашних, обеспеченных золотом долларов (см.: «Военно-исторический журнал», 1995, № 5, с. 71-72).
Щербатов пояснял, что Кемаль-паша, заключив «соглашение с СССР», получил из России «... подкрепление: четыре турецкие дивизии пленных турок» («Право на прошлое», с. 184).
В русский плен попало 65 тысяч турок, что равно 3-4 дивизиям полного состава. Их-то и вооружили Ленин и Троцкий, велев Чичерину подписать с турками вышеупомянутый договор от марта 1921 г. Договор имел характерное название - «о дружбе и братстве».
В сентябре 1921 г. греческая армия, освободив весь запад Малой Азии, дошла почти до Анкары, затем чуть отступила. Турки начали своё наступление в августе 1922 г., стремясь изгнать из Малой Азии греческое население навсегда. Это признавал даже Дж. Хортон, консул США в Смирне. Если о геноциде армян в России знают, то геноцид греков, которому в Греции посвящены многие исследования, у нас совершенно замалчивают.
В Малой Азии греки жили, по крайней мере, со времён Троянской войны, с 13 в. до Р.Х., т.е. более трёх тысяч лет. А кочевники-турки пришли с верховьев Евфрата на греческие земли лишь шестьсот лет назад. И всякий, кто кричит о «национально-освободительной борьбе турецкого народа против греческих интервентов», - либо безграмотен, либо связан с теневыми деньгами в турецких банках.
Кемаль насильно мобилизовал греков с 18 до 45 лет в так называемые «рабочие батальоны», изнуряя непосильным трудом. Запретил грекам всю торговлю, отдав капиталы в руки магометан. Резня мирного населения приобрела размеры кровавой эпидемии. Только в греческой Смирне из 459 православных священников было замучено 347, а из 46 церквей уцелели только 3. «Граждан мира» не тронули. Свыше полутора миллионов греков были изгнаны из Малой Азии в материковую Грецию. А сколько умерло от голода?
Ф.И. Успенский, возглавлявший Русский Археологический Институт в Константинополе до Первой мировой войны, указывал, что трапезундский монастырь Сумела уцелел. Он не узнал, что этот знаменитый монастырь Успения Пресвятой Богородицы был разрушен и разграблен турками в 1922 г. Монастырь Сумела (от греческих слов «сту Мела» - «на /горе/ Мела») был построен в Х веке на горной скале Мела близ Трапезунда. Чтимую икону из этого монастыря греческим беженцам удалось спасти и увезти в Грецию, где сейчас существует новый монастырь с тем же названием.
Запад расхваливает «прогрессивного Ататюрка», направившего Турцию «на путь модернизации и культуры»?! Но его кровожадность ничем не отличалась от султанской. «Демократ-де, скопировал итальянские и швейцарские законы, отменил паранджу и ввёл латиницу...». Разве это что-то меняет? Султаны тоже, по совету иностранцев, обещали уважать права и обеспечить честный суд. Грош цена их «гаремно-правовым актам». Визири брали взятки от западных послов, следовательно, могли прочесть надписи латиницей на монетах и банкнотах. И введение латиницы Кемалем - отнюдь не новшество. Работорговля и тайные тюрьмы в Турции процветают и без паранджи. Об этом недавно сообщили российские СМИ - МИД Турции промолчал.
В 1919-1921 гг. Владыка Хрисанф выполнял поручения греческой общины Трапезунда и правительства Греции, ездил в Англию, Францию, Италию. За это турки заочно приговорили его к смерти! В страшном 1922 г. Хрисанф последовал в Грецию вместе со своей трапезундской паствой. Он отказался занять свободную кафедру в родном Комотини, сохранив титул митрополита Трапезунда. В 1933 г. за труд по истории Трапезундской митрополии он был удостоен премии Афинской Академии Наук. В 1940 г. избран академиком.
В 1938 г. на Архиерейском Соборе голоса разделились. Тогда Св. Синод, с одобрения короля Георгия II, наметил трёх кандидатов, в том числе и Хрисанфа Трапезундского. Синод его избрал 10 декабря 1938 г. Архиепископом (Первоиерархом) Афинским. Монархическая Греция ещё раз показала своё презрение к туркам, обезлюдившим Малую Азию.
Из немногих иерархов, рукоположенных Хрисанфом, ближе всего к нему был Дорофей (Палладинос) (+1977), митрополит Левкады и Итаки с 1940 г. Твёрдый патриот в годы оккупации, он был изгнан с кафедры в 1968 г. хунтой «чёрных полковников», масоно-либеральной по целям, фашистской по методам. Но Дорофей продолжал обличать экуменизм, называя его ересью.
Ближайший помощник Хрисанфа - отец Гервасий (+1964) - носил титул великого протосинкела Архиепископии. Воевал с турками, став пастырем, заботился о бедных, неграмотных, обустраивал малоазийских беженцев. За требы никогда не брал денег. В 1950-х гг. Гервасий выступил резко против навязывания «светских» разгульных карнавалов и экуменизма.
Хрисанф сделал бы гораздо больше, но его архиепископство продолжалось, увы, недолго. Началась Вторая мировая война. Ночью 28 октября 1940 г. фашистская Италия предъявила Греции неприемлемый ультиматум. Премьер-министр Метаксас ответил: «охи» («нет»). Ранним утром итальянские войска напали на Грецию. До сих пор «День ОХИ» остаётся государственным праздником Греции, но в «сферах» нашептывают: это-де «несовременно», «не способствует сближению народов единой Европы».
Архиепископ Хрисанф, премьер-министр Метаксас и король Георгий II, как настоящие греки, немедленно призвали страну к оружию. Греческий генштаб забрал афинскую гостиницу «Гранд Бретань», превратив её в узел связи. В горах, на границе, где лошади не могли пройти, оружие доставляли на ослах.
Национализм воодушевлял солдат, даже гречанки расчищали дороги от снега и подносили снаряды на позиции. Хрисанф назвал войну «священной оборонительной борьбой за веру и Родину», напомнив соотечественникам о многовековом славном прошлом: «Церковь выберет благородную смерть, нежели бесчестную жизнь в порабощении». Хрисанф создал церковную службу помощи фронту. Поэтому масоны пан-Европы замалчивают имя Хрисанфа.
Греки разбили многочисленные итало-фашистские войска зимой 1940 - весной 1941 г., но 6 апреля 1941 г. напала ещё и нацистская Германия. Оккупанты поделили Грецию на три зоны: немецкую, итальянскую и болгарскую.
Им помогала «нейтральная» Турция, всю Вторую мировую войну поставлявшая «рейху» стратегически важное сырьё - хром. Германским послом в Анкаре в 1939-1944 гг. был Папен, во время Первой мировой войны - штабной офицер османской армии. В 1933-1934 гг. Папен - глава немецкой католической «партии центра» и заместитель Гитлера в коалиционном католическо-нацистском правительстве.
Турция заключила с Германией 18 июня 1941 г., за четыре дня до её нападения на СССР, пакт о дружбе и пропустила в Чёрное море немецкие и итальянские корабли и подводные лодки. В разгар битвы под Сталинградом турки стянули к нашей границе на Кавказе 26 дивизий. Уже в 1941 г. Муссолини, с одобрения папы Пия XII, перебросил в помощь немцам C.S.I.R. – Corpo di Spedizione Italiano in Russia - «итальянский экспедиционный корпус в России». А недавно, 19 декабря 2009 г., папа Бенедикт XVI объявил Пия XII «преподобным» (venerabile). Канонизация матёрого фашиста «на мази».
Итало-румыно-германские войска рвались к Волге и захватили Севастополь, Новороссийск, Краснодар (Екатеринодар), Майкоп, перевалы через Главный Кавказский хребет. В эти трагические дни 45-я советская армия и 15-й кавалерийский корпус стояли на границе с Турцией, а в руинах Сталинграда дорог был каждый батальон. Сколько русских жизней унёс так называемый «турецкий нейтралитет»?
На Дону в декабре 1942 - январе 1943 гг. наши войска разгромили наголову 3-ю румынскую, 2-ю венгерскую армии, немецкую группу дивизий «Холлидт» и многочисленную 8-ю итальянскую армию - пять дивизий и три бригады. Её «восстановили» за счёт альпийского корпуса (2-й, 3-й и 4-й горно-стрелковых дивизий) и немецких танковых частей. Но и они были разбиты. Из «вечных римлян», кто исчез на Дону, в нападении на Грецию раньше участвовали 2-я, 3-я, 4-я альпийские дивизии, 2-я пехотная дивизия «Сфорцеска» и отдельная бригада чернорубашечников (т.е. фашистских активистов) со своими папскими капелланами. «Сфорцеска» (Sforzesca) - означает «Миланская», «город Сфорца» - Милан, в честь кондотьеров (наёмных солдат) по фамилии Сфорца, правивших Миланом в 15-16 вв. и бывших образцовыми католиками. Каждая итальянская пехотная дивизия имела в своём составе «легион фашистской милиции» (moliti fascisti), следившей за тем, как насаждается «новый порядок».
Кстати, нападение на Грецию и СССР планировал один и тот же преступник - генерал Кавалльеро, начальник генштаба Италии. После разгрома немцев и их сателлитов под Сталинградом Кавалльеро ушёл в отставку. А в марте 1943 г. остаток 8-й армии - её штаб - был отозван в Италию.
Итальянцы, любители помпезных мундиров и касок с султанами, в грабежах не уступали немцам - это помнили все, пережившие оккупацию. Зато на Дону «под ударами гвардейцев вражеские части рассыпались по заснеженной степи, солдаты прятались по балкам, офицеры срывали погоны» (генерал армии Д.Д. Лелюшенко. Москва - Сталинград - Берлин - Прага. М., 1971, с. 143).
Катастрофы резко изменили настрой итальянцев, они стали «антифашистами» и, договорившись с США, папой и королём, в июле 1943 г. арестовали Муссолини.
Его английский биограф Р. Колльер приводит слова итальянского короля об «альпийской бригаде» (следовательно, осколки всех прежних «альпийских» дивизий свели в одну-единственную бригаду), которая отказалась воевать, обвинив «дуче» в том, что он «истребляет альпийцев» («Дуче. Взлёт и падение Бенито Муссолини». Нью-Йорк, 1971; М., русск. пер.: 2001, с. 278).
А Турция продолжала разыгрывать невинность. И в октябре 1943 г. в Москве Сталин сказал министру иностранных дел Англии А. Идену: «Сейчас у Турции слишком много дружб: она имеет дружбу и с Германией, и союз с Англией, дружбу с американцами и с Советским Союзом» («Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.». М., 1984, т. 1, с. 123).
Спустя месяц в Тегеране Сталин говорил Ф. Рузвельту и У. Черчиллю: «Надо пересмотреть вопрос и о режиме турецких проливов» (т. 2, с. 126, 127).
В феврале 1945 г. в Ялте Сталин возражал против допуска Турции в ООН: «...странам, действительно воевавшим с Германией, будет обидно сидеть рядом с теми, которые колебались и жульничали в течение войны». Черчилль спросил: «... не следует ли туркам дать возможность раскаяться на смертном одре?». Сталин ответил: «... Турцию следует пригласить, если она объявит войну Германии до конца февраля» (т. 4, с.136-137).
23 февраля 1945 г. турки объявили войну Германии. Однако в марте 1945 г., когда мы готовились к штурму Берлина, Сталин заявил о прекращении действия советско-турецкого договора 1925 г. о дружбе и нейтралитете - плода чичеринской дипломатии.
Греция к весне 1945 г. лежала в руинах. При захвате Греции в 1941 г. Геббельс придумал лозунг: «Борьба с королём и английским вмешательством». («Геббельс - ученик иезуитов, - признал в интервью «Известиям» 06.05.2005 г. Лорингхофен, бывший в 1945 г. в гитлеровском бункере и позже ставший заместителем начальника генштаба армии «демократической» ФРГ). Король Георгий II связался-де с англичанами, а «благородные» немцы и итальянцы, грабя Грецию, пеклись о её... суверенитете. Они запретили вывешивать портреты греческого короля, министров его правительства в изгнании, укрывать снаряжение и вооружение греческой армии.
В Афинах гестаповцы организовали лже-«правительство» во главе с генералом-изменником Цолакоглу - изобразить «религиозное возрождение» в Греции, якобы «освобождённой» от короля и наследия диктатуры Метаксаса. На роль «министра религиозных дел» подыскали... врача-гинеколога, говорившего по-немецки, и потребовали от Хрисанфа, чтобы он «привёл к присяге» ряженых.
Хрисанф гордо ответил: «Нет. Я приведу к присяге правительство, которое назначит только Король Греции. Нет, не подчинюсь. Что скажут, если подчинюсь, Патриарх Константинопольский, Александрийский, Король? Нет, отказываюсь».

Современная греческая почтовая марка 2002 г.
в память архиепископа Хрисанфа


Тотчас мнимый «министр религиозных дел» 17 июня 1941 г. распорядился: считать Хрисанфа «незаконным» Архиепископом. Хрисанф - очевидец страшного фашистского террора. На учредительной конференции ООН в Сан-Франциско министр иностранных дел королевской Греции И. Софианопулос сказал: «Мы претерпели несправедливые страдания, и мы потеряли всё, кроме чести...» («Советский Союз на международных конференциях...». М., 1984, т. 5, с.152).
Когда создавалось масонское кольцо НАТО, Хрисанфа уже не выдвигали в Архиепископы. Он следил за церковными событиями, занимался историей и скончался в Афинах 28 сентября 1949 г. Денег не скопил, имущества не нажил - его похоронили за государственный счёт. Но в Греции его помнят до сих пор, выпустив в 2002 году специальную почтовую марку.

Н. СЕЛИЩЕВ,
член Русского Исторического Общества


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 9.4.2010, 22:36
Сообщение #85


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Даниельсон Е.

Архивы русских эмигрантов в Гуверовском институте

Настоящая статья подготовлена на основе моего выступления на конференции "Зарубежная архивная Россика", организованной Росархивом в Москве 16-17 ноября 2000 г. Русский текст подготовили Лора Сорока и Анатолий Шмелев. Автор выражает глубокую признательность Руководителю Федеральной архивной службы В.П. Козлову за предоставленную возможность предложить данную информацию вниманию широких научных кругов России.
Описание коллекций В собрании Гуверовского архива хранится примерно пятьдесят миллионов документов. По нашим оценкам, около 25% коллекций или 12,5 миллионов документов на славянских языках. Подавляющая часть русских коллекций была доверена Гуверовскому институту эмигрантами, преимущественно кто покинул Россию во время революции и гражданской войны, а также эмигрантами, покинувшими Россию во время Второй мировой войны, и недавними эмигрантами так называемой "Третьей волны". Посетители могут пользоваться бесплатно всеми коллекциями архива для своей научной работы. Исключение составляют только коллекции, доступ к которым ограничен их прежними владельцами. Подробные описи ко многим коллекциям русских эмигрантов, например к коллекциям генерала Врангеля или Н. Н. Головина, можно посмотреть в Интернете на странице http://sunsite2.berkeley.edu/egibin/oac/hoover. С вопросами можно обращаться по электронной archives@hoover.stanford.edu.

Заметки по истории архива и его русских коллекций.
Основатель Гуверовского института Герберт Гувер (1874-1964) заинтересовался Россией как деловым партнером в 1909-1914 гг. Вместе со своим братом Теодором и женой Лу он много путешествовал по России, вкладывая деньги в развитие рудников и медеплавильных заводов на Урале. Они также подумывали о том, чтобы вложить средства в майкопское нефтяное месторождение на Кавказе и в добычу золота в Сибири. Об этом периоде жизни Гувера известно немного, но из документов мы знаем, что он жил в имении барона Меллер-Закомельского в Кыштыме во время модернизации шахт барона. Именно там он познакомился с талантливыми русскими инженерами и проникся к ним глубоким уважением. Там же он узнал о широкомасштабном рабочем движении накануне Первой мировой войны.
Гувер очень хорошо чувствовал политические брожения в царской России. Очень важно помнить, что к 1913 г. Гувер уже начал сворачивать предпринимательскую деятельность, с тем чтобы направить свою неукротимую энергию на служение обществу. Когда началась Первая мировая война, Гувер почувствовал настоятельную потребность заняться общественной деятельностью и прекратил работу в горнодобывающей промышленности. Больше всего ему хотелось обеспечить продуктами питания гражданское население, пострадавшее от войны. В то время как борьба за права человека еще не нашла своего места в общественном сознании, именно права человека занимали Гувера больше всего.
С 1914 г. он помогал гражданским лицам в Западной Европе. Ему хотелось помочь мирному населению Польши еще в самом начале войны, но только в 1919 г. он смог, наконец, заняться Восточной Европой и направить свою миссию по организации питания в восточные районы Польши, пострадавшие во время российскопольского конфликта. Гуверовский институт был официально основан в 1919 г., и его целью было коллекционирование материалов, относящихся к великой войне и ее последствиям.
В 1920 г. энергичный куратор русских коллекций по имени Франк Гольдер был принят на работу в Гуверовский институт. Франк Гольдер Франк Гольдер (родился в 1877 г. под Одессой, умер в 1929 г. в Стэнфорде) родился в Российской империи, но ещё ребенком был вывезен в Америку. О его личной жизни известно немного. Он хорошо знал русский язык, но это не был его родной язык. Хотя он вырос в очень бедной семье, его учителя и наставники не могли не обратить внимание на его талант и всемерно поощряли его любовь к истории, так что, в конце концов, он смог получить степень доктора в Гарварде, где он специализировался в русской истории под руководством легендарного Арчибальда Кери Кулиджа. Он изучал русскую историю также у Т. Шеймана в 1904 г. в его только что основанном семинаров Берлине и, кажется, был хорошо знаком с дореволюционной российской эмиграцией, обосновавшейся там. Он был неутомимым исследователем и возвращался в Россию для работы с архивамив 1914 и 1917 гг. Прирожденный коллекционер и по интуиции, и по образованию, он уже начал коллекционировать русские художественные плакаты и приобретать копии русских документов, когда в 1920 г. Герберт Гувер принял его на работу. В том же году Гольдер немедленно отплыл в Европу в надежде, в конце концов, получить визу для въезда в Советскую Россию. Ему удалось завоевать доверие побежденного класса, особенно интеллигенции, но с неменьшим успехом он сотрудничал и с новыми большевистскими органами.
Он прибыл в Россию в 1921 г. с официальным заданием приобретать документы, относящиеся к великой войне, poccийской революции, гражданской войне и большевистскому государству. Будучи очень приятным человеком, Гольдер быстро заключил договор с А.В. Луначарским и Н.Н. Покровским о приобретении одной копии всех официальных публикаций Народного комиссариата просвещения. Он неутомимо собирал однодневные и местные газеты. Он уговорил К. Радека подарить архиву один из его документов. Гольдер приезжал в Россию всего пять раз. Не менее ценными, чем его поездки в Россию, отчеты Гольдера о беседах в Париже с П.Б. Струве, П.Н Милюковым, В.А. Максаковым, А.Ф. Керенским, А.Н. Бенуа. Отчеты Гольдера постоянно читал Герберт Гувер, в то время министр торговли, а также сотрудники министерства иностранных дел США. Бумаги перечисленных выдающихся деятелей русской эмиграции теперь хранятся в Гуверовском институте (см.: War. Revolution and Peace in Russia: The Passages of Frank Colder, 19141927, edited by Terence Emmons and Berlrand Patenaude. Stanford: Hoover Institution Press, 1992). На борту корабля "Император" на пути в Европу во время первой поездки по поручению Г. Гувера Гольдер подружился с ученым и генералом Белой армии Николаем Николаевичем Головиным. Со своим обычным обаянием Гольдер смог убедить Головина, обладавшего большими связями, оказывать ему помощь в приобретении коллекций, и, таким образом, эмигрантскому предприятию был дан ход. Н.Н. Головин Н.Н. Головин жил в Париже и официально приобретал материалы для Гуверовского института с января 1926 по 1940 г.. При его непосредственном участии были приобретены документы, по крайней мере, пятнадцати официальных царских дипломатических и военных организаций, включая документы Российского посольства в Париже, в том числе материалы Охранного отделения (Охранки) посольства. Кроме того, он приобрел коллекции семнадцати лидеров российской эмиграции, среди которых особый интерес представляют бумаги М.П. Гирса (главный представитель генерала Врангеля при союзниках), Б.В. Геруа (глава дипломатической миссии генерала Юденича при союзниках), бумаги самого генерала Н.Н. Юденича и генерал Е.К. Миллера (представителя генерала Врангеля при союзниках). Головину удалось приобрести бумаги Сергея Боткина относящиеся к русской эмиграции в Берлине. Эта коллекция Является важным источником для изучения начальных дней первой волны эмиграции и внутренней политики эмигрантов. В этой коллекции также находятся материалы о Романовыхсамозванцах. Самым внушительным приобретением, вероятно, является коллекция военных документов генерала Петра Врангеля.
В 1947 г., через три года после смерти генерала Головина, его сын Михаил Головин передал в Гуверовский институт труды и переписку отца, включая рукопись на английском языке ею большой книги "Социология войны".
С самого начала эмигранты с увлечением работали в Гуверовском институте, например Дмитрий Красовский, который получил юридическое образование в России и научную степень в библиотечном деле в Калифорнийском университете Беркли. Он первым начал каталогизировать русские коллекции и проработал в библиотеке Гуверовского института с 1924 г. до своего ухода на пенсию в 1947 г. В этот период в институте работало несколько русских переводчиков и редакторов (среди них Ксения Юдина и Елена Варнек). Они подготовили к публикации ценные мемуары, например: книгу "Из моего прошлого" rpaфа Владимира Николаевича Коковцева, председателя Совета Министров в 1911-1914 гг. (издана в 1935 г. Стэнфордским университетом), "Черты и силуэты прошлого" государственного деятеля царской России Владимира Иосифовича Гурко (Стэнфорд, 1939), "Жизнь одного химика" Владимира И. Ипатьева (Стэнфорд, 1946). Эти документы попрежнему вызывают живой интерес Мемуары Гурко были недавно опубликованы в России на языке оригинала издательством "Новое Литературное Обозрение". Гуверовский архив продолжал пополняться коллекциями и в послевоенные годы.
Жесткая антикоммунистическая позиция основателей института пользовалась доверием эмигрантов. Николай де Базили, заведующий дипломатической частью в канцелярии штаба Николая II, сначала жил в Париже, а потом окончательно обосновался в Уругвае. После смерти де Базили ею вдова переслала собранную им коллекцию в архив Гуверовского института. Эта коллекция включает один из черновиков отречения Николая II.
Неменьший интерес представляют неопубликованные интервью с видными политическими деятелями царского режима. Все эти материалы были собраны для работы над книгой о революции, которую де Базили не успел написать.

Борис И. Николаевский
В 1963 г. нами была приобретена коллекция легендарного архивиста и коллекционера, бывшего меньшевика Бориса И. Николаевского, одна из самых важных эмигрантских коллекций. С 1919 по 1921 г. Николаевский работал директором Революционноисторического архива в Москве. Николаевский был арестова наряду с другими видными меньшевиками и после освобождения стал работать в московском Институте марксизмаленинизма, находясь от него на безопасном расстоянии в Берлине. Позже он прошел обычный эмигрантский путь: Берлин,. Париж, затем НьюЙорк. После того как Николаевский поместил свою коллекцию в Гуверовский архив, он переехал в Стэнфорд. Он умер тремя годами позже. Ею жена и многолетний сотрудник, Анна Михайловна Бургина, курировала его коллекцию до самой своей смерти в 1982 г. В течение последних 30 лет ученые интересуются материалами коллекции Николаевского больше, чем материалами всех других коллекций. В нее включены документы таких политических деятелей, как И. Церетели и Л. Троцкий, а также важные материалы, относящиеся к русской культуре. Нина Берберова рассказывала, что. когда она в начале 1950х гг. приехала нищей беженкой в НьюЙорк, Николаевский предложил ей несколько долларов за ее переписку. И ей не оставалось ничего другого, как принять это предложение. Позже она написала стихотворение о поездке в Гуверовский институт и о своей встрече с письмами через двадцать лет. Берберова испытывала одновременно и восхищение, и зависть к тому упорству, с которым Николаевский собирал документы, относящиеся к жизни русской эмиграции (см.; Carol Ledenham, Guide to the Collections of the Hoover Institution Archives Relating lo Imperial Russia, the Russian Revolution and Civil War. and the first Linigration. Stanford: Hoover Institution Press, 1986). От Гольдера до Николаевского сотрудники Гуверовского архива преследовали неписаную общую цель: любыми средствами сохранить потерянный мир и предотвратить искажение исторических фактов.

Сотрудничество с музеем русской культуры в Сан-Франциско
Многие эмигрантские документы пропали во время Второй мировой войны, поэтому в послевоенные годы появилась настоятельная потребность собрать то, что уцелело. Музей русской культуры в СанФранциско был основан в 1948 г. для хранения документов русской истории и предметов русской культуры. За последние 50 лет музей приобрел уникальные исторические материалы, прежде всего относящиеся к российской послереволюционной эмиграции, а также к дореволюционной России и к периоду гражданской войны. Небольшое количество материалов, в основном мемуары эмигрантов второй волны и переписка 1920х -1930х гг., отражает советскую жизнь. В 1999 г. Гуверовский институт получил щедрый грант Национального фонда развития гуманитарных наук для проведения в жизнь совместного проекта по обработке и микрофильмированию наиболее важных коллекций Музея русской культуры. Основной целью проекта является обеспечение к лету 2001 г. научной работы с микрофильмами коллекций музея в читальном зале Гуверовского архива. Оригиналы хранятся в музее. Наиболее важными коллекциями Музея русской культуры являются коллекции Бельченко, Волкова, Гинса. Коллекция Андрея Бельченко, российского, а затем португальского генерального консула в Китае, одна из самых больших и наиболее полных коллекций музея. Она состоит, в основном, из дневников, записных книжек и тематических папок, которые дают детальную картину жизни в Ханькоу в 1918-1946 гг. В связи с тем что в 1920-х гг. Ханькоу некоторое время был столицей китайских националистов, эти материалы имеют неоценимое значение для ученых, изучающих историю Китая. Специалистов по русской эмиграции заинтересуют тематические папки Бельченко, отражающие жизнь маленькой (примерно 400 человек) русской колонии в Ханькоу. а также жизнь русских в Шанхае. Большой интерес представляет информация об участии, советских советников в китайском национальном движении.| Поэт Борис Волков был агентом Сибирского правительства в Монголии во время гражданской войны. Его деятельность и приключения отражены в черновиках неопубликованного автобиографического романа "Призванный в рай". В романе описана ситуация в Монголии и показано, какое разрушительное влияние оказал на эту страну российский конфликт, особенно деятельность генерала барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга. Первая жена Волкова, Елена Петровна Витте, была дочерью бывшего советника России при монгольском правительстве, и роман частично базируется на ее дневниках. Волков прибыл в США в 1923 г.. и работал преимущественно портовым грузчиком, поденным рабочим и журналистом в русскоязычных газетах. Георгий Константинович Гинс, автор книги "Сибирь, союзники и Колчак" (Пекин, 1921) и член колчаковского правительства, был специалистом но философии права, политологом, экономистом, историком. Ученик Льва Петражицкого, он в 20-х и 1930-х гг. продолжил традиции своего учителя на юридическом факультете Харбинского университета, в создании которого он участвовал.
В 1941 г. он эмигрировал в США, где преподавал в Калифорнийском университете в Беркли и писал книги (опубликованные и неопубликованные) по современному положению в Советском Союзе, по русской истории, культуре и юриспруденции. Коллекции Музея русской культуры и Гуверовского института взаимно дополняют друг друга. Например, Гуверовский институт осуществил перевод и публикацию на английском языке мемуаров Ипатьева, а в Музее хранится оригинал рукописи на русском языке. Я долго хотела найти эти рукописи.
В Гуверовском архиве есть коллекция Гинса, а другая часть его документов хранится в Музее. Размещая в Гувере микрофильмы архивных собраний Музея, мы соединили обе половинки картины вместе. Сохранение наследия русских эмигрантов Приобретение коллекций первой волны эмиграции продолжается уже больше 80 лет. Недавно архив получил новые материалы от семьи Врангеля, в том числе письма, которые Врангель писал жене в 1917 г., когда он был свидетелем рядков в русских войсках во время Первой мировой войны. Семья подруги Анастасии Николаевны Романовой недавно подарила архиву письма, которые великие княжны писали из заключения в Екатеринбурге и Тобольске. К страницам писем прикреплены маленькие фотографии царских детей, а между страниц вложены засушенные цветы. Эти письма были вывезены невесткой адресата буквально под блузкой. С тех пор они хранились в банковском сейфе. Владельцы писем отказались принять плату за свои сокровища; им важно было знать, что письма оценены но достоинству и будут бережно храниться в архиве.
В последнее время мы с большим усердием собираем материалы более поздних эмигрантов и диссидентов. Андрей Синявский приезжал в Гуверовский институт и с удовольствием работал с коллекцией литературоведа Глеба Струве. В 1966 г. многие сотрудники Гуверовского института были серьезно озабочены арестом Синявского, поэтому каждый считал делом чести помочь ему в работе после того, как он очутился за границей Он рассказывал сотрудникам архива, как его отец участвовал работе гуверовской комиссии помощи голодающим (АРА) и его позже судили, обвинив, среди прочих преступлений, в связях с Гувером. После смерти Синявского его вдова связалась с нами, чтобы общими усилиями сохранить его наследие. И Гуверовский архив, конечно, очень хотел ей в этом помочь.

Радио Свобода
Эмигранты создали свою яркую культуру, которая оказала влияние на культуру приютивших их стран и косвенно на культуру их родной земли. Со временем все это вылилось в захватывающий диалог между эмиграцией и интеллигенцией в Советском Союзе.
Гуверовский архив старался собрать документы, свидетельствующие о наличии такого неуловимого, но важного диалога. Caмыми ранними по времени свидетельствами такого диалога являются крошечные номера меньшевистского журнала "Социалистический вестник" под редакцией Николаевского, уменьшенный размер которых позволял перевозить их через границу, а также листовки НТС. С началом работы радио Свобода отношения стали более динамичными. Самиздат являлся особой областью русской интеллектуальной жизни, и большая часть его, в конце концов, попала на Запад. Часто русские журналисты на радио Свобода получали такие самодельные публикации и транслировали их тексты на Советский Союз из Мюнхена. Огромный объем деловых и трансляционных документов радио Свобода, которые были переданы в Гуверовский архив из Вашингтона и Праги, отражают работу, вероятно, нескольких сотен эмигрантовинтеллектуалов. Один из основополагающих документов радио Свобода, датированный 1950 г., отмечен именами Бориса Николаевского и Александра Керенского. Это новое приобретение составляет самую большую коллекцию Гуверовского архива связано невидимыми нитями со многими более ранними приобретениями. Все эти разрозненные страницы из разных источников сложенные вместе, предлагают исследователям подробную картину холодной войны. Заключение В некотором смысле мы складываем огромную головоломку, составные части которой прибыли в наш архив из Харбина (Китай), Парижа, Франкфурта, Праги и других мест. Прослеживать взаимосвязь этих отдельных частей задача необычайно интересная, но картина все равно остается фрагментарной. Следующим шагом будет соединение Гуверовских материалов с документами других хранилищ.
Согласно договору между Гуверовским институтом и Росархивом, подписанному в 1992 г. заместителем директора Гуверовского института Чарльзом Палмом, большинство наиболее важных эмигрантских коллекций нашего архива были сняты на микропленку.
Полный комплект микрофильмов хранится теперь в Москве и Новосибирске. Возрождая старые традиции, издательство Гуверовского института публикует мемуары и переписку русских эмигрантов в сотрудничестве с учеными как России, так и США.
К счастью. развитие технологии обеспечивает именно сейчас возможности обмена информацией, разбросанной по всему миру русской диаспорой. И сотрудники Гуверовского института с надеждой смотрят в будущее в ожидании новых совместных проектов по воссоединению замечательных документов русской эмиграции.

Сообщение отредактировал Игорь Львович - 9.4.2010, 22:55
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 9.4.2010, 22:55
Сообщение #86


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Корнилов А.А.

ОТНОШЕНИЯ ПРАВОСЛАВНЫХ С ИНОСЛАВНЫМИ В МИССИОНЕРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ АРХИЕПИСКОПА ЯПОНСКОГО НИКОЛАЯ

Святитель Русской Православной Церкви Архиепископ Японский Николай (в миру Иван Дмитриевич Касаткин) более полувека возглавлял православную миссию в стране Восходящего Солнца. В 1860 г. он был пострижен в иноческий чин для поступления на священническое место при российском посольстве в Японии. Ректор Петербургской духовной академии, епископ Нектарий, напутствуя о. Николая, говорил ему так: Не в монастыре ты должен совершать течение подвижнической жизни; тебе должно оставить самую родину и идти на служение Господу в страну далекую и неверную. С крестом подвижника ты должен взять посох странника; вместе с подвигами монашества тебе предлежат труды апостольские [1]
Приехав в Японию, о. Николай действительно совершил подвиг. Он глубоко изучал культуру японцев буддизм, конфуцианство, синтоизм, важнейшие историко-литературные памятники. Каждый день он переводил на японский язык тексты Священного Писания. Испытывая в прямом смысле слова нужду в финансировании работы Миссии, владыка Николай (с 1880 г. епископ, с 1906 г. архиепископ) терпеливо разъяснял приходившим японцам учение Православной Церкви. При Воскресном соборе в Токио действовали классы русского языка, открылась больница, возникло Иностранное кладбище для захоронения христиан. Владыка поддерживал публикацию различных изданий на японском языке, таких как Православные вести, Православные беседы, Скромность [2] Перечисление заслуг архиепископа Николая заняло бы все время полновесного доклада научной конференции.
Данное исследование посвящено малоизученной стороне поистине апостольской деятельности владыки Николая, а именно вопросу, как он относился к инославным, к католикам и протестантам различных деноминаций, в ходе своей миссионерской работы. Своим примером архиепископ показывает нам, каким образом сегодня православные христиане должны относиться к инославным. Он показывает, где проходит грань между действительно принципиальными различиями Церквей и обычным человеческим диалогом, диалогом мировоззрений. Источником для такого анализа послужили личные дневники архиепископа Николая за период 1900-1904 гг., опубликованные Северо-Западной Библейской Комиссией в Санкт-Петербурге в 1996 г.
Япония начала ХХ века представляла собой поле обширной деятельности христианских миссионеров различных церквей и деноминаций. Соотношение протестантских и православных миссионеров было не в пользу последних. Во всей Азии насчитывалось 449 инославных миссионерских обществ, в которых работали 15 460 миссионеров, действовало 11 039 церквей. Православная Россия имела в Китае одного священника, в Корее также одного и в Японии только двух миссионеров со священническим саном. [3] Итого 4 миссионера от Православия во всей Азии. Поэтому владыка Николай постоянно контактировал с множеством протестантов, а также католиков.
Первой темой обсуждения владыки с инославными был вопрос объединения церквей. Протестантские миссионеры, в особенности английский епископ в Токио Одри, нередко просили архиепископа принять участие в совместной молитве для того, чтобы все христианские деноминации объединились. На это владыка Николай отвечал, что Православная Церковь в каждой ектении (прошении) провозглашает молитву О соединении всех, и все наши христиане знают, что это о соединении всех, разделенных на секты и общества, чад Божьих в одно Стадо под одним Пастырем, и творят свою посильную молитву о сем Пусть молятся и все протестанты о сем; они в этом присоединяются к нам, а не мы к ним. Русский архиепископ прямо заявлял, что между православными и протестантами лежит пропасть. Заградить эту пропасть значит исправить протестантам все то, что они извратили в Учении Спасителя, например, Учение о Святом Духе, о Благодати. Владыка допускал, что пусть сохранятся протестантские церковные обычаи, например, музыка при богослужении, но догматы должны исправиться. Пока же молитва о соединении всех, читаемая протестантами, останется тщетной [4]
В догматах архиепископ был тверд и не признавал какие-либо отступления. Где догмат там нам нельзя ни на йоту уступать или мирволить ни протестантам, ни католикам, - записал владыка в дневнике 15/28 января 1901 г. и привел конкретный случай. Упоминавшийся епископ Одри пригласил святителя Николая на заупокойную англиканскую службу по случаю кончины королевы Виктории.
-У Вас будет свита? спросил епископ.
-Я буду один. ответил владыка Николай.
-В облачении?
-Не в богослужебном, а в моем епископском платье.
-Приготовить для Вас место на эстраде?
-Что же я там буду делать? Мне хотелось бы сидеть с простыми верующими; там я внутренне сотворю свою молитву за Королеву, которую душевно уважал. [5]
Иными словам, владыка скорбел о кончине королевы и своей молитвой желал помочь загробной участи покойной. Участвовать же в заупокойной службе он отказался, так как не признавал догматы англиканские, а именно: англикане прославляют умершего, будто он уже в Царстве Небесном, тогда как православные молятся, просят Бога об умершем, об оставлении грехов умершего.
Владыка допускал при этом что составляло еще один вопрос отношений с инославными возможность молитвы англикан в православном храме. Например, в случае поминальной службы о королеве. Алтарь был бы закрыт, собор в Токио не был бы убираем по-протестантски (не вносили бы скамеек, органа) и пусть бы вошли в Собор, как он есть, и помолились по-своему. Владыка ссылался на ветхозаветного царя Соломона, который молился, чтобы и молитва иноплеменников в иерусалимском Храме была услышана [6]. Святитель исходил из того также, что протестанты, заходя в православный храм, лучше узнают наши обычаи и традиции.
Владыка по-настоящему скорбел, видя, как разные христианские деноминации молятся за умерших. Так в поминальной службе о королеве, по его мнению, пение было трогательным, собор был переполнен блестящим обществом, грустно одно ни слова не было молитвы за умершую Правда, упомянули ее дважды в чтомых молитвах, но только для того, чтобы поблагодарить за нее Бога, а не затем, чтобы вознести молитву об упокоении ее души. Каким холодом дышит протестантская поминальная служба! [7]. Подобной была и поминальная служба об убитом президенте США У. Маккинли. В богослужении, сообщает нам дневник владыки, среди составленных молитв была даже молитва за убийцу президента, но за самого президента, за его душу ни слова [8]. Подобным образом протестанты молились и на службе о покойном посланнике США в Японии Баке [9].
Может ли православный в случае крайней необходимости причащаться у англикан? Святитель считал, что не может. На эту тему у него состоялся разговор с епископом Одри, который сказал: Я недавно в Мисаки встретил вашего христианина, и он приобщился у нас; Вы ничего не имеете против этого?
-Там у нас нет церкви, и я знаю, кто это был.
-Один столяр с семейством; лет тридцать тому назад крещенный Вами и с тех пор не видавший Вашего священника.
-Жаль, что он никогда не извещал о себе, мы могли бы посылать к нему священника.
-Но он захотел приобщиться у нас как Вы смотрите на это?
-Приобщился ну и ладно; запретить я ему не мог.
-Этого только мне и нужно. Желательно, чтобы и Вы также приобщали наших.
Я лишь открыл рот отвечать, как помешали продолжению речи, потому что мы были в толпе. Впрочем, ответ мой ему известен Как они надоедают с эти своим приставаньем! [10].
Из приведенного диалога видно, что святитель не мог нарушить данной Богом свободы воли человека, но ради спасения души не мог согласиться на взаимное причащение с англиканами. Ведь такое евхаристическое общение означало бы юнион, союз церквей, а союз невозможен, пока протестанты не вернуться к вере Церкви периода первых 10 веков от Рождества Христова [11]. Они не разделяют Учения Христа, которое в полноте содержит Православная Церковь.
В стремлении протестантов к единению владыка Николай отмечал необходимость признания именно догматов Единой Церкви. Однажды к святителю пришел один конгрегационалист и сказал: Присоединимся мы с женой к Православной Церкви и просим, чтобы окрестили нашего сына. Все веры ведь одно и то же - у всех один и тот же Бог, только обряды различны. Дело хорошее, ответил архиепископ, только Вы не правы, говоря, что христиане различаются только обрядами.
-Например, в конгрегационализме крещение есть ли Таинство?
-Нет; оно только знак вступления в церковь.
-А Спаситель сказал: Если кто веру имеет и крестится, спасен будет; значит, с крещением связана особенная Благодать Божия Отпущения грехов и Спасения, и оно Таинство. То же самое касается и Таинства Покаяния. У конгрегационалистов нет священников, отпускающих грехи, тогда как Спаситель сказал апостолам и их преемникам: Что разрешите на земли будет разрешено на Небеси. Поэтому святитель предлагал конгрегационалисту хорошо изучить именно догматы Православия и, если эти догматы будут искренне, сердечно приняты, тогда крещение действительно состоится [12].
Подобным же образом святитель относился и к католикам. Они были для него созданные по образу и подобию Божию люди. Однако это не мешало ему видеть и указывать на фундаментальные отступления Католической церкви от догматов. В беседе с епископальными миссионерами владыка так обозначил позицию Православной Церкви: Мы ни на волос не можем укорить себя ни в чем относительно Рима. Не мы отделились от него, а он отпал от нас. Мы твердо содержим ту же Истину, которую содержали сначала, а Рим сколько лжеистин сочинил и пустил в оборот! На моей памяти два догмата у него родились, неслыханные дотоле беспорочное зачатие и непогрешимость Папы Блуждает еще церковь, мнящая себя Первою, - Сатана отверг ее в рассеяние; но не до конца это будет [13]. По вышеназванным причинам святитель инструктировал своих священников-японцев не сразу принимать католиков, желающих общения с Православием, а только после того, как католик изучит и признает различия между Церквями и отдаст искреннее предпочтение православным догматам [14].
Собеседники архиепископа нередко указывали, что католики так же, как и православные чтут Священное Предание наряду со Священным Писанием. Вовсе не то, - отвечал владыка, - Они уважают свои предания в ущерб Священному Писанию. Например, Спаситель сказал о Святом Духе: От Отца исходящего католики переправляют это, на основания предания: И от Сына; Спаситель, установляя Таинство Евхаристии, сказал: Пийти от нея вси католики: Вовсе не вси, а только симпин духовенство У нас таких кощунственных преданий не слыхано, не видано [15]. Протестанты, по словам владыки, отошли еще дальше от Истины. Они не только не признают Предание, но и разрешают каждому личное, собственное понимание и толкование Священного Писания оттого-то у протестантов столько сект и такая запутанность в учении [16].
Заслуживает упоминания отношение святителя Николая к григорианскому календарю. Православный японец, священник Павел Морита сообщал владыке из г. Маебаси: неудобен здесь Юлианский Календарь следовало бы праздновать по Григорианскому. Владыка ответил, что догматических препятствий к сему нет, но нам приятней праздновать единовременно со всею Вселенскою Церковию, чтобы наше праздничное славословие сливалось в один голос со славословием всех христиан по всему миру [17]. Возможно, по причине догматической возможности целый ряд Поместных Церквей в Болгарии, Греции, некоторых странах Ближнего Востока сегодня используют григорианский церковный календарь, хотя Отеческое Предание призывает не отступать от юлианского летоисчисления.
Святитель Николай проводил миссионерскую работу в очень сложных, неблагоприятных условиях, так как в Японии действовали сотни миссионеров протестантских и католических объединений. Позиция, которую сформулировал в отношении инославных святитель, опиралась на основы Священного Писания и Священного Предания. Владыка никогда не пренебрегал общением с людьми, он принимал и беседовал с каждым, кто приходил к нему. Однако за любезность общения он не предавал догматы Православия. Личное общение могло быть дружеским, но не могло стать евхаристическим или молитвенным, когда речь шла об общении с инославными. Святитель Николай исповедывал догматы Православной Церкви так, чтобы инославные могли увидеть свои заблуждения и через изучение Православия вернулись к Истине. Экуменизм владыки Николая состоял именно в проповеди Православия Истинной Церкви, а не в совершении совместных молитв ради призрачного церковного единства.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 13.4.2010, 2:26
Сообщение #87


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



МАТЬ МАРИЯ (1891 – 1945)



Мать Мария.
Париж. 1930-е гг.
Мать Мария – урожденная Пиленко Елизавета Юрьевна (в первом браке - Кузьмина-Караваева, во втором – Скобцова) родилась в Риге 8 декабря 1891 г. Отец Лизы – Юрий Дмитриевич Пиленко - служил в должности товарища прокурора Рижского окружного суда. Здесь она прожила недолго. Когда Лизе было 3,5 года, семья переехала в Анапу, неподалеку от которой находилось имение отца и деда.

Дед Лизы - Дмитрий Васильевич Пиленко - происходил из запорожских казаков и был профессиональным военным. Он участвовал в покорении Кавказа, был начальником штаба Кубанского казачьего войска, в 1867 г. возглавил Черноморский округ и был произведен в чин генерал-майора, а позднее – генерал-лейтенанта. Он и начал пропаганду выгод географического положения Анапы как курорта. Это способствовало большому притоку в эти земли казаков и крестьян из различных мест Российской губернии. Получив землю, они основали станицу Тверскую, а начальник Черноморского округа был награжден в 1868 г. медалью «За труды по освобождению помещичьих крестьян». По личным проектам Д.В. Пиленко застраивались новые южные города России - Новороссийск и Анапа. Он был награжден орденом Святой Анны 1-й ст., дающим право на потомственное дворянство. Трудами Д.В. Пиленко были созданы и обустроены два имения под Анапой – Хан Чокрак и Джемете; их засадили высокородными французскими сортами винограда, развели скот племенных английских пород (Сейчас оба имения разрушены; остались только винные подвалы. Разрушен и дом Д.В. Пиленко в Анапе).

После его смерти в 1895 г. сюда переехал с семьей его сын Юрий, юрист по образованию (окончил Петербургский университет), но по призванию - агроном-виноградарь. Он и три его сестры были хорошими виноделами. Став взрослой, этим будет увлекаться и Елизавета Юрьевна, продолжая семейную традицию. После Февральской революции она подарит местным крестьянам усадьбу Хан Чокрак с просьбой устроить там школу для детей; школа была создана и существовала до конца 40-х гг.

Дед Лизы по матери – Б.П. Делоне - вырос в семье медика наполеоновской армии П.К. Делоне, оставшегося в России в 1812 г., и С.А. Дмитриевой-Мамоновой, дочери генерала, происходившей из древнего рода потомков Рюрика и Мономаха. Б.П. Делоне владел многими языками, окончил медицинский факультет Московского университета, работал врачом в Тверской губернии, участвовал в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. (в том числе – в боях под Плевной), был награжден орденом Св. Анны 3-й ст. с мечами. После войны служил врачом в гренадерских полках, где был награжден многими орденами, в том числе - орденом Св. Владимира 3-й ст. Находился также и на гражданской службе, имея чины от титулярного до статского советника. У них было двое детей. Сын Николай Борисович Делоне (дядя Лизы) – известный математик и механик, один из основоположников планеризма в России, и дочь Софья Борисовна (мать Лизы). С 1923 г. она жила в Париже, но всегда оставалась русской душой, испытывая острую ностальгию по России. Скончалась она на 100-м году жизни. Уже в очень преклонном возрасте она приводила в порядок архив дочери, расшифровывала и переписывала ее рукописи, написанные неразборчивым почерком. Сама написала мемуары. Умерла в Нуази-ле-Гран, в доме отдыха, созданном дочерью. Похоронена на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. На ее могильном кресте - надпись по-французски: «София Пиленко. 17.8.1862 – 21.6.1962. Мать монахини Марии, погибшей в Равенсбрюке 31 марта 1945».

В 1905 г. отец Лизы был назначен директором Никитского ботанического сада и семья переехала в Ялту. Через год отец скоропостижно скончался. В 1906 г. его вдова С.Б. Пиленко с дочерью переехала в Петербург. Здесь жила ее тетка (Е.А. Яфимович), фрейлина императорского двора, приятельница и соседка обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева. Воспитанная в вере и любви к Богу, юная Лиза тем не менее увлекалась социалистическими идеями, к чему терпимо относился при жизни ее отец. После смерти отца, испытав тяжелый удар, девушка ощущает первые серьезные сомнения, которые она осознает много позже. В 1936 г. она придет к выводу, что смерть – это несправедливость, значит, нет справедливости и справедливого Бога, а если так, то Бога нет вообще.

В Петербурге Лиза окончила частную гимназию Л.С. Таганцевой и поступила на философское отделение Бестужевских курсов. Однажды двоюродная сестра пригласила ее на вечер поэзии. Из всех выступавших ее буквально поразил А. Блок. Зимой 1908 г. состоялась их первая встреча. Разговор, очевидно, был нелегкий. Позже она вспоминала, что, уходя из квартиры Блока, оставила там часть своей души; это не была «полудетская влюбленность. На сердце, скорее, материнская встревоженность и забота». Материнская тревога юной девушки к 30-летнему поэту… Это - характер: опека, любовь, покровительство к тем, кто нуждается, кто слабее. Даже к матери она относилась чрезвычайно заботливо, будто к младшей сестре.

В 1910 г. Елизавета вышла замуж за Д.В. Кузьмина-Караваева (сына Владимира Дмитриевича Кузьмина-Караваева, видного представителя российского либерализма, одного из организаторов и лидеров Партии демократических реформ), социал-демократа, в прошлом большевика, юриста по образованию, близкого к перебрургским кругам литераторов.

Увлеченная поэзией, она подружилась с А. Ахматовой, посещала заседания «башни» Вяч. Иванова, бывала в гостях у М., Волошина в Коктебеле, долгое время переписывалась с А. Блоком. Ей поэт посвятил стихотворение «Когда Вы стоите на моем пути, такая живая, такая красивая…».

Она стала первой женщиной, заочно изучавшей богословие в Петербургской духовной академии и закончившей ее. В 1912 г. вышла первая книга ее стихов «Скифские черепки», а в 1916 г. - сборник стихов «Руфь».

Елизавета Юрьевна много переосмыслила в жизни, общаясь с представителями литературы Серебряного века. Вопрос о революции был одним из самых острых, которые волновали тогда интеллигенцию. Не находя в своем окружении революционеров, которых она представляла как борцов со злом, людей жертвенных, беззаветно преданных идее, она начинает оценивать все разговоры о революции в «башне» Вяч. Иванова как тщетные, не подкрепленные реальными делами. Позднее она сама признавалась, что, говоря о революции, власти народа, социал-демократии и партии эсеров, она с трудом в этом разбиралась. Да и на ее отношение к революции сильно влиял К.П. Победоносцев, с которым она была хорошо знакома.

Стремясь быть ближе к земле, она разрывает с мужем (вскоре после развода он принял католичество, а в 1920 г. эмигрировал, вступил в орден иезуитов и принял священство), оставляет Петербург и вместе с матерью и любимым человеком уезжает в Анапу, в свое имение. Здесь 18 октября 1913 г. у нее родилась дочь Гаяна (что означает «земная»).

Земля Владычица, невеста из невест,
Мать матерей, - все тихо и все просто…

Жизнь в Анапе потекла более размеренно. Здесь она продолжала писать стихи, осмысливать все пережитое в Петербурге, который сильно повлиял не только на выработку ее эстетических принципов и поэтическое мастерство, но и на формирование ее личности. Уже в ее первых стихах Е. Кузьминой-Караваевой видна религиозная символика, но она здесь выполняла, прежде всего, художественную функцию. И лишь позже (во втором сборнике) ярко проявится ее религиозное мироощущение.

Мировая война положила конец ее тихой, приближенной «к земле» жизни в Анапе. Ушел на фронт и пропал без вести в военном пекле ее любимый. Надвигалась революция…

Интерес к литературе и религии тесно переплетался у нее с интересом к политике. Она вступила в партию эсеров. Как члена этой партии в феврале 1918 г. ее избирают товарищем городского головы Анапы. А вскоре, после ухода городского головы в отставку, она занимает его пост. В городе укреплялась Советская власть. В апреле 1918 г. она уехала в Москву, где участвовала в акциях эсеров против большевистской власти. В октябре 1918 г., вернувшись в Анапу, она встретила власть Добровольческой армии. Ее арестовали. В этих необычных и трагических обстоятельствах Гражданской войны она познакомилась с Даниилом Ермолаевичем Скобцовым: будучи членом правительства Кубанского края, он принимал участие в следствии по ее делу. Позже они обвенчались.

В 1919 г. со своим вторым мужем Д.Е. Скобцовым и всей семьей Елизавета Юрьевна эмигрировала из России. Путь «исхода» был безотраден, хотя и традиционен для многих беженцев: посадка в до отказа наполненный пароход в Новороссийске, потом переезд в Грузию, где в Тифлисе у нее родился сын Юрий. Затем на запад - в Константинополь, ставший лишь временным пристанищем. Потом – в Белград. В Югославии, накануне переезда в Париж, у нее родилась дочь Анастасия.

С 1923 г. семья жила в Париже. Здесь Елизавета Юрьевна продолжила литературную и философско-религиозную деятельность.

В 20-е гг. она работала секретарем в Религиозно-философской академии Н.А. Бердяева. Поступила вольнослушательницей в провинциальный Богословский институт, где сблизилась с С. Булгаковым, которого считала своим духовным отцом.

В 1924 г. под псевдонимом «Ю. Данилов» вышел в свет ее автобиографический роман «Равнина русская. (Хроника наших дней)» (Современные записки. 1924. № 19 - 20), в котором описывались революция и Гражданская война. В 1927 г. издательство «YMCA-Press» выпустило два ее сборника житией святых «Жатва духа», а в 1929 г. – серию о русских религиозных мыслителях: «Достоевский и современность», «Хомяков», «Миросозерцание В.Л. Соловьева». Она сотрудничала в журналах «Современные записки», «Воля России», «Русские записки», «Новый град», «Путь», в газетах «Последние новости» и «Дни».

Жизнь личная складывалась трудно. Бедственное материальное положение диктовало изнурительную работу по выполнению швейных заказов и изготовлению кукол. Это еще больше усугубляло близорукость. После того, как муж, выдержав экзамен, стал шофером такси, казалось, станет легче. Но тяжелым менингитом заболела Настя и вскоре скончалась.

В 1927 г. Елизавета Юрьевна разошлась с мужем. Творчество, общественная деятельность – пожалуй, основное, что занимало теперь все ее мысли.

Помимо литературной, она занималась социальной, исследовательской, просветительской и благотворительной деятельностью. В 1931 г. была избрана секретарем «Русского студенческого христианского движения» по работе в провинции. Много ездила по городам и поселкам, где жили эмигранты из России. Побывав в Гренобле, Монпелье, Ницце, Марселе, Лионе, Тулузе и рабочих поселках Эльзас-Лотарингского района в 1930 - 1931 гг., она провела там десятки собраний, экскурсий для молодежи, помогла организовать несколько воскресно-четверговых школ для детей.

С 1931 г. она и ее соратники начали проводить съезды русских, живших в провинции. В большинстве это были люди, много лет занятые физическим трудом, оторванные от культурных центров эмиграции. Съезды проводились под девизом «Россия и мы». Россия эмигрантская, Россия советская, Россия прошлых веков и будущая, желаемая Россия, кризис современной культуры и церковь – вот основные из обсуждаемых проблем. Впечатления от встреч и работы с соотечественниками нашли отражение в ее статье «Русская география Франции» («Последние новости». 1932. 25 июня).

В 1932 г. она развелась со вторым мужем в церковном порядке и приняла постриг в монахини от главы Русской православной церкви за рубежом митрополита Евлогия.

В эмиграции не было никакой монастырской системы. Монашество свое матери Марии предстояло осуществить в миру. Это было несвойственно и нетрадиционно для русского православия, где высшим проявлением подвижничества монаха считался затвор. По преданию, Божья Матерь вывела из затвора для служения миру иеромонаха Серафима Саровского. Открытыми для людей держали свои кельи и Оптинсие старцы. Но это были исключения из правил. Мать Мария знала об этом, но движение монашества в сторону общественного служения предопределило и ее обращенность к миру. Она не признавала голого аскетизма и отстаивала право монаха быть в гуще жизни: «Сейчас для монаха один монастырь – мир весь». В пьесе «Анна» она писала:

…Если в мире тяжело живется, -
Пусть будет тяжело в монастыре.
Мы крест мирской несем на наших спинах.
Забрызганы монашеские рясы
Земною грязью, - в мире мы живем.

Приняв монашество, она не оставила занятия поэзией, пытаясь с религиозных позиций осмыслить проблему жизни и смерти. В 1927 г. в Берлине вышел ее сборник религиозной поэзии «Стихи», две части которого были так и озаглавлены: «О жизни» и «О смерти». Современники отмечали, что сила этих стихов обусловлена ее знанием подлинной тяжести жизни эмигрантов, «страдающего дна».

Многие эмигранты подписались бы ее словами:

Здесь воронка к самой преисподней
Скат крутой до горестного ада…

У ворот этого ада она ощущает себя единой со всеми страдающими. В одном из стихотворений она обращается к Богу:

…Ты и тут мои дороги сузил:
«Иди, живи средь нищих и бродяг»,
Себя и их, меня и мир сопряг
В неразрубаемый единый узел.

И она видит свое предназначение в полной самоотдаче:

Мне голос ответил: «Трущобы,
- Людского безумья печать, -
Великой любовью попробуй
До славы небесной поднять».

* * *

…Я не отдам врагу
Не только человека, даже камня!
Для них я все могу
За них и смерть прекрасна…

* * *

Под ноги им душу кину, -
Чужое страдание жжет.

* * *

Пусть отдам мою душу я каждому,
Тот, кто голоден, пусть будет есть,
Наг – одет, и напьется пусть жаждущий…



В 1936 г. мать Мария пережила еще одну утрату: дочь Гаяна уехала с мужем, советским гражданином, в Москву и там умерла от сыпного тифа (Гаяна похоронена в Москве на Преображенском кладбище).

Мать Мария, как вспоминает К.В. Мочульский, испытывала, по ее словам, «предельное духовное одиночество»: «Все было темно вокруг и только где-то вдали маленькая светлая точка. Теперь я знаю, что такое смерть».

Я заново не знаю и не верю,
Ослеплена я вновь.
Мучительным сомненьем только мерю
Твой горький путь, любовь.

* * *

И я вместила много: трижды - мать –
Рождала в жизнь, и дважды в смерть рождала.
А хоронить детей, как умирать.

Смысл своей монашеской жизни она видела в служении ближним, в помощи обездоленным. Защищая собственную позицию активного христианства, организовывала ночлежки для нищих и душевнобольных русских эмигрантов. Она не ушла в монастырь и осталась работать в миру, поддерживая тех, кто оказался на дне эмигрантской жизни. И никогда не переставала писать.

Мать Мария стала одним из лидеров левого крыла «Русского студенческого христианского движения» во Франции. В ней, по выражению митрополита Евлогия, бродили «старые партийные дрожжи». В РСХД она выступала против националистической идеологии и старалась «засыпать ров» между эмиграцией и СССР. Она вела кружки среди молодежи по изучению России, вместе со своими соратниками по РСХД организовывала четверговые и воскресные школы для детей русских эмигрантов.

Еще с 20-х гг. она считала социальную работу одной из важнейших. Первоначально сторонников у нее было немного. Из них и выдвинулись руководители нового, независимого от РСХД, объединения, созданного по ее личной инициативе и названного «Православным делом». Эта организация оказывала большую помощь нищим, голодным, больным и спившимся русским эмигрантам. В 1932 г. при поддержке митрополита Евлогия члены «Православного дела» организовали женское общежитие сначала на 25 человек, а через два года – на 100 человек на Рю де Лурмель, 77.

Имя этой твердой женщины, ее сила воли, необычайная, просто рисковая смелость, неординарность ее поступков не только поражали многих, но нередко вызывали непонимание и неприятие. Часть эмиграции относилась к ней просто злобно. Она себе это ясно представляла:

…Я знаю честь, я знаю и плевки,
И клеветы губительное жало,
И шепот, и враждебные кивки…

Поначалу мать Мария не предполагала разрыва с РСХД. В 1932 г. она говорила лишь о продолжении своей работы «на несколько иных началах по отношению к движению, чем до сих пор, – более самостоятельно и независимо».

Тогда она считала возможным создание «миссионерского общества, в котором будут принимать участие и Епархия, и движение». В июне 1935 г. на съезде совета РСХД она еще характеризовала свое начинание как «распочкование в организме движения», которое возникло «из желания самостоятельности в работе». Однако из-за концептуальных расхождений в движении в сентябре 1935 г. «Православное дело» пошло на окончательный разрыв с РСХД и мать Мария была избрана его председателем.

«Православное дело» стало центром социальной помощи, а также местом встречи многих писателей и ученых. Мать Мария и ее соратники создали несколько общежитий и дешевых столовых, санаторий для туберкулезных больных, оборудовали две православные домовые церкви. Монахиня Мария сама участвовала в их росписи и вышивала иконы. В 1939 г. она и ее соратники организовали швейную мастерскую, выполнявшую заказы для французской армии.

Мать Елизаветы Юрьевны - С.Б. Пиленко - активно помогала дочери в ее делах, поддерживала в тяжелых невзгодах. Когда дочь организовала пансионат на Рю де Лурмель, она сразу подключилась к делу. По воспоминаниям друзей, Софья Борисовна участвовала в ведении хозяйства, составлении и выпуске деловых изделий, путеводителей, проспектов и т.д. Нередко она исполняла роль церковного старосты в храме при общежитии: именно она обычно стояла за свечным ящиком.

В годы Второй мировой войны, особенно после оккупации Парижа немцами, мать Мария укрывала беглых военнопленных и партизан. Она наладила контакты с организациями французского Сопротивления и спасала от гибели евреев: выдавала им документы о принадлежности к православному приходу на Рю де Лурмель, а затем отправляла в провинцию. Во время массового еврейского погрома в 1942 г. она пробралась на велодром д’Ивер, куда загнали тысячи евреев, и спасла нескольких детей. В одном из ее общежитий в годы войны скончался поэт К. Бальмонт. В другом пансионате ей удалось спасти от гибели архив И. Бунина.

«Православное дело» матери Марии постоянно испытывало удары со стороны оккупационных властей. Гестапо внедрило своего агента в пансионат на Рю де Лурмель. В феврале 1943 г. мать Мария была арестована гестапо (Обычно указывают дату ареста 9 февраля. Однако С. Гаккель пишет о том, что 10 февраля она возвращалась в дом на Рю де Лурмель (См.: Гаккель С. Мать Мария. С. 138 – 140).

Пошли этапы: форт Ромэнвиль и лагерь Компьень во Франции, оттуда – в Германию, в концлагерь Равенсбрюк.

Ее сын Юрий Скобцов был арестован гестапо 8 февраля. Он был отправлен в концлагерь Бухенвальд, а затем в Дору, где строились подземные ракетные заводы. Здесь в феврале 1944 г. он и погиб (По лагерному выражению, его, больного, отправили «в неизвестном направлении»).

Одновременно с матерью Марией были арестованы ее соратники по «Православному делу»: отец Дмитрий (Клепинин), Федор Тимофеевич Пьянов и другие. Организация была разгромлена.

Два года мать Мария провела в качестве узницы № 19263 в концлагере Равенсбрюк. 31 марта 1945 г., накануне праздника Пасхи, она была умерщвлена в газовой камере (По некоторым данным, - заменив собой одну из узниц). Это случилось за два дня до того, как под эгидой Красного креста начали освобождать заключенных, вывезенных из Франции.

На кладбище Сент-Женевьев-дю-Буа недалеко от могилы С.Б. Пиленко в одной могиле похоронены младшая дочь матери Марии Анастасия и ее второй муж. На общем кресте надписи по-русски: «Настюша Скобцова. 4.XII.1922 – 7.III.1926. Дочь монахини Марии. 21.XII.1891 – 30.III.1945 и сестра иподьякона Георгия. 27.XII.1921 – 10.II.1944, мученически погибших в немецких лагерях» и «Даниил Ермолаевич Скобцов. 15.XII.1885 – 19.I.1969. Кубанский общественный деятель – писатель» (В этих надписях имеются ошибки: мать Мария родилась 20 декабря по новому стилю, а погибла 31 марта. Ее Георгий (Юрий) родился в 1920 г. Даты жизни Д.Е. Скобцова: 1884 - 1968 гг. (См.: Восхождение. Тверь, 1994. С. 34.)

Советское правительство посмертно наградило мать Марию (Е.Ю. Пиленко) орденом Отечественной войны.

Мать Мария была плодотворным публицистом и убежденным пропагандистом своего дела. Увидели свет в разные годы и в разных изданиях десятки ее статей. Многие еще хранятся в архивах, в основном – в зарубежных. В 1992 г. в Париже вышел двухтомник ее религиозно-философских статей, многие из них опубликованы впервые. В произведениях матери Марии мы слышим идеи славянофильства и неонародничества, призыв к подвижничеству и соборности. Однако, в годы войны у нее появляются иные темы: 1941 г. она написала большую статью «Размышления о судьбах Европы и Азии», в которой открыто и беспощадно подвергла критике нацизм.

Мать Мария была также живописцем и графиком. Художественное образование она получала еще в Петербургской гимназии, где занималась рисунком у В.П. Шнейдер, известной акварелистки, близкого друга Н.К. Рериха.

В 1980 г. стала известна подборка ее рисунков и акварелей периода 1917 г., сохранившаяся в семье детей петербургского врача-психиатра А.П. Омельченко. Среди них - акварели «Царь Давид», «Тайная вечеря», «Пророки». Специалисты отмечают, что почти все рисунки выполнены в своеобразной технике акварели или гуаши, сверху покрыты тонким слоем воска и им присуща «фресковость», а выполненные маслом на бумаге этюды по манере свидетельствуют о том, что импрессионистская живопись не только была известна матери Марии, но и более всего соответствовала ее творческим изысканиям. Большая часть рисунков теперь хранится в Государственном русском музее в Петербурге, часть имеется в личных коллекциях в России. О папке рисунков, находившейся в «Обществе друзей матери Марии» в Париже после войны сведений нет. Искусствоведы считают, что Елизавета Юрьевна была наделена талантом художника-монументалиста, что и проявилось позже в расписанных ею церквях.

Первый дом Е.Ю. Скобцовой в Париже – Вилла-де-Сакс – располагался в VII округе Парижа. Одну из комнат второго этажа она превратила в домовую церковь и сама ее расписала, используя, по мнению С. Гаккеля, современный стиль узоров, напоминающих работы Гончаровой. Ряд икон были вышиты – «Богоматерь Умиления», «Тайная вечеря». Последняя была вышита в тяжелые 1940 - 1944 гг. и висела над царскими вратами в домовой церкви на Рю де Лурмель, где было общежитие для бедных. Ныне церкви, расписанные матерью Марией разрушены.

Мать Мария виртуозно владела техникой древнерусского шитья. Ее не остановили даже невероятные условия концлагеря. Здесь она вышила икону «Богоматерь с распятым Иисусом» и косынку «Высадка союзных войск в Нормандии». Солагерницы вспоминали, что это была обычная лагерная косынка одной из женщин. Краски доставала узница-полька, работавшая на окраске рубашек эсэсовцев. Нитки добыли из обмотки электропроводов. Иглу похитили в лагерной портняжной мастерской. Таким смертельным риском оплачена была одна из последних работ матери Марии, которую она вышивала, стоя во время долгих перекличек (Косынка сохранилась у бывшей узницы лагеря Равенсбрюк Розаны Ласкру).

Имя матери Марии долго не было известно на родине. Огромный вклад в дело его возвращения к нам, начиная с 1965 г., внес, прежде всего, писатель Е.М. Богат, а также – Д.Е. Максимов. В СССР и за рубежом о ней написаны воспоминания: И.А. Кривошеина, А. Тверитиновой, Т. Манухиной, Н. Бердяева, Ф. Степуна, К. Мочульского, Ю. Терапиано, Б.В. Плюханова и других.

Интересны научно-популярные работы о ней С.Н. Кайдаш, А.С. Сытовой, В.Н. Грехно. Тверской исследователь и краевед Д.В. Куприянов собрал и обобщил материалы о пребывании Елизаветы Юрьевны в Бежецком уезде Тверской губернии, о ее близких и друзьях на этой земле.

Хранителем зарубежного архива является протоиерей С. Гаккель (Великобритания), автор нескольких исследований о матери Марии.

В сентябре 1988 г. в с. Юровка под Анапой, где похоронены предки Елизаветы Юрьевны, усилиями местного краеведа В.Н. Грехно был открыт единственный в нашей стране музей монахини Марии. Здесь же осуществлено символическое захоронение праха матери Марии в родной земле (сюда доставлена земля из концлагеря Равенсбрюк).

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 15.4.2010, 4:29
Сообщение #88


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



В.А. Поляков

БОЛЬШЕВИКИ И БОРЗЫЕ
(особенности интернациональной охоты)

Сегодня никто не может отрицать того факта, что большевистский переворот 1917 г. и последующие три четверти века коммунистического тоталитаризма кардинальным образом изменили жизнь россиян. По коммунистическим рельсам в страшную пропасть скатилась страна, рухнули нравственные устои, разрушились многовековые традиции. Среди них и такая, как псовая охота. Это была не просто добыча дикого зверя, а целая отрасль российского животноводства, включавшая выведение рысистых лошадей, гончих и русских псовых борзых собак. При этом борзые, использовавшиеся вместо ружья, были ключевым элементом охоты.

Многовековая селекция, осуществленная русским народом, завершилась в XIX в. окончательным формированием этой уникальной породы. Именно русские псовые борзые стали признанным во всем мире эталоном красоты и грации у животных, выведенных руками человека. Они стали самым быстроногим на Земле животным после гепарда.

В России борзые скакали в полях по русаку, они справлялись с волком и делали это даже в одиночку. Но только было все это до большевиков. Последние не только истребили целый вид домашних животных, но и переложили свои деяния на других.

Советская историческая наука, выполнявшая глобальные идеологические заказы и чуравшаяся «мелкотемья», темы утраты русских псовых борзых фактически не коснулась. Вместе с тем общая картина не столь далекого прошлого, воссоздававшаяся красками мифологизированных тонов, способствовала зарождению и сохранению, как в среде любителей собаководов, так и специалистов-кинологов, партийных баек. Они сводятся к тому, что, мол, ликвидация помещичьего землевладения, эмиграция ведущих специалистов и собаководов, вывоз значительной части лучшего поголовья борзых интервентами и белогвардейцами за границу привели к катастрофической утрате племенного материала. Нередко к этому кое-кто добавляет еще и такую причину, как забитость русского мужика[1], который будто бы и покончил из-за своей безграмотности с остатками былого, в том числе и с российской гордостью — псовой борзой. И надо сказать, что за этими не столь безобидными мифами единичные факты были, но только не они предопределили плачевный конечный результат.

Главная и решающая причина такой катастрофы заключалась в разработанной большевистскими вождями и проводимой их партией политике. Она включала в себя всеохватывающие разверстки, целенаправленный голод, инспирированное состояние войны не только с народом, но с природой и самим Богом. Рассмотрению отдельных моментов катастрофического влияния всех этих кампаний на православную духовность и нравственность русского народа, проявившуюся в отношении к «братьям нашим меньшим», посвящается данная статья. При этом главное внимание уделяется первому коммунистическому вождю В.И. Ульянову по парткличке «Ленин», который еще в 1916 г. дал своим сторонникам страшное оружие в виде «гениальной» доктрины марксистского толка: «…И в мелких государствах без гражданской войны социализм не осуществится, и потому единственной (Выделено Лениным. – Авт.) программой интернациональной социал-демократии должно быть признание такой войны».[2]

Эта война, как только ленинцы захватили власть, действительно сразу же в России и началась. И не кончалась весь период их властвования в три четверти ХХ в. Она шла в кровавых столкновениях расслоенных большевизмом классов, наций и семейств, на фронтах сражений и восстановлений, в битвах за сталь и хлеб, в походах за знаниями и культштурмах, ударах по религии и кулаку, мобилизациях людских ресурсов и денежных средств, разгромах интеллигенции и «шпионских гнезд», и т.д. и т.п. И везде жертвы, и всюду искалеченные, и новых планов «громадье». Счет шел на миллионы. К 1959 г. страна не досчиталась 110,7 млн. человек.[3]

Но еще есть и неизмеримые потери в природной среде. Ведь с природой, как писал в «Охотничьей газете» 5 февраля 1927 г. выдающийся русский писатель М.М. Пришвин, тоже воевали. Именно в бытность Ленина «первый кавалерист» С.М. Буденный принял шефство над краем Дубенских болот с центром в селе Константиново Владимирской губернии. До октября 1917 г. эти огромные пространства заповедных лесов арендовал состоятельный англичанин Мерилиз, который за охоту не стрелял больше 8-ми тетеревов, не жалел денег на охрану природы и в каждой деревне держал сторожа. Дичь размножалась и кишела в тех местах. Это и привлекло к себе внимание новых правителей. Особенно полюбились эти угодья Ленину, имевшему склонность между грандиозных государственных дел развлечься охотой. Правда, использовал он в этих забавах не только ружьишко, но и револьвер. Старый егерь Алексей Михайлович Егоров, сопровождавший вождя, такого орудия охоты терпеть не мог, но вынужден был смиряться и подчиняться.[4]

Он-то и поведал писателю о том, что в лесу, в дни ленинских охот, все было, как на войне. И кто дорожит собой — лучше туда не ходи: жертвы случались даже в рядах многочисленной свиты из охраны и прислуги. У правившей тогда коммунистической «элиты» после подобных выездов на природу многие воспоминания были связаны не с удачным выстрелом по утке или лисице, а о совершенно ином. В ходу преобладали байки о пострадавшем из своей среды: о том, кто лишился глаза на утиной охоте. Но с наибольшим наслаждением смаковался тот случай, когда после «меткого» партвыстрела одного из деятелей ленинской когорты местный крестьянин, хотя и не был завален вместо лося, но получил ранение такого характера, из-за чего детей у него больше уже рождаться не могло.[5]

При таком раскладе о природе можно сказать лишь одно: рушили, истребляли, уничтожали. Результаты такого хозяйствования были ужасные. Показав свою неспособность что-либо созидать в интересах народа, большевики возвели в основной постулат своей политики принцип экспроприаций, то есть грабежа. Поэтому уже к 1920 г. по всей стране были почти совершенно выбиты на мясо такие крупные животные, как лоси. Птицы и те стали покидать обычные для них места обитания. Остались и плодились одни только волки, на которых охотиться очень трудно и невыгодно: волков не едят, да и шкура не столь драгоценна.[6] Но была и еще одна причина, однажды услышанная автором этой статьи от одного из опытных охотников в Новоаннинском районе Волгоградской области: из встреч с волком и общения с коммунистами он вынес наблюдение, что они нутром своим близки, инстинкты у них общие.

И здесь точнее знатока природы вряд ли скажешь, если большевики зимой с 1920 на 1921 гг., сведя к критическому минимуму животных крупных, принялись и за таких совсем уж мелких зверьков, как зайцы. При этом, чтобы не давать кому-либо поблажки и показать твердость большевистской руки, кампанию начали с той губернии, уроженцем которой был сам пролетарский вождь.

Тогда, например, одному лишь Сенгилеевскому уезду Симбирской губернии, на три зимних месяца было разверстано сдать 15 тыс. (?!) тушек и столько же шкурок зайцев. Собрание председателей районных правлений волисполкомов уезда вынесло постановление, что разверстку на такое количество зайцев выполнить не представляется возможным по следующим причинам: 1) по малому количеству в уезде охотников; 2) по кратковременности охотничьего сезона; 3) из-за отсутствия в наличии зверей; 4) из-за отсутствия загонщиков для облавы.

В ответ на это в органе Симбирского губкома РКП(б) и губисполкома газете «Заря» 14 января 1921 г. было опубликовано постановление «Об охоте с борзыми собаками».

В нем для сведения населения губернии доводилось следующее решение партийных и советских органов: «…Вменить в обязанность всем гражданам, имеющих борзых собак, немедленно зарегистрировать их ввиду необходимости при облавных охотах и установить пояса расстояний от селений, где представляется производить охоту, уездными органами индивидуально разверстать количество отлавливаемых зверей». За уклонение от выполнения данного решения власти грозили отдачей под революционный суд.[7]

А так как различного рода репрессии Советской власти все годы удавались лучше, то владельцы собак, в основном крестьяне, дабы не подвергать себя опасности, и стали избавляться от них. Вот это и было первым шагом к утрате русской псовой борзой.

Второй шаг на этом горьком пути для людей и собак так же предопределялся еще одной доктриной пролетарского вождя. Он еще в октябре 1917 г., давая утвердительный ответ на вопрос «Удержат ли большевики государственную власть?», исходил из того, что хлебная монополия, хлебная карточка и всеобщая трудовая повинность есть средство контроля и принуждения к труду посильнее законов Конвента и его гильотины. «Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. Нам этого мало… Нам надо сломить и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление. Нам надо не только сломить какое бы то ни было сопротивление. Нам надо заставить работать в новых организационно-государственных рамках… Кто не работает, тот не должен есть, — писал он, — вот основное, первейшее и главное правило, которое могут ввести в жизнь и введут Советы рабочих депутатов, когда они станут властью». В логике со своими намерениями он конкретизировал сказанное еще одним дополнением. Оно заключалось в том, что «Советы введут рабочую книжку для богатых, а ЗАТЕМ (Все подчеркивания сделаны Лениным. – Авт.) с постепенностью для всего населения…; без этого они не могут получить хлебной карточки и продуктов продовольствия вообще».[8]

Эти предначертания вождя, вознамерившегося не только заставить работать на Советскую власть униженного голодом человека, но и вообще делать все, что захотят коммунисты, отнюдь не были, как может показаться, политическим бредом, они являлись программой действий. Ее он начал опробовать еще с 1918 г., но с полным размахом идея о хлебе как инструменте власти, была испытана в 1921 г.

8 марта, в первый день работы X партсъезда, он, провозглашая переход от разверстки к продналогу, сказал: «Разумеется, мы знаем, что в обстановке, которая окружает нас, — это вещь очень трудно осуществимая. Площадь посева, урожайность, средства производства, все это сократилось, излишки стали, несомненно, меньше, и в очень многих случаях их вовсе нет. С этими условиями надо считаться, как с фактом». И сразу дал свой рецепт: «Крестьянин должен несколько поголодать, чтобы тем самым избавить от полного голода фабрики и города. В общегосударственном масштабе, — это вещь вполне понятная, но чтобы ее понял распыленный, обнищавший крестьянин-хозяин, — на это мы не рассчитываем. И мы знаем, что без принуждения здесь не обойдешься, без принуждения, на которое разоренное крестьянство реагирует очень сильно (Подчеркнуто нами. — Авт.)».[9]

Вот так Лениным был выбран путь, поставлена задача: морить народ голодом и морить принудительно. И если что-либо созидательное, в интересах большинства населения, новая власть была не способна делать, то антинародное всегда не просто получалось, а по-большевистски перевыполнялось. Так случилось и в этот раз. Муки голода испытали и крестьяне, и пролетарии города, хотя ради спасения «гегемона революции» тот мор якобы и затевался. По исчисленьям статистика П.Н. Попова, возглавлявшего ЦСУ РСФСР, население страны за 1921 - 1922 гг. сократилось на 5,2 млн.[10] Это составило четверть от всех потерь, которые отдала Россия на коммунистический алтарь при «самом человечном человеке». Именно он еще весной 1918 г. на заседании ВЦИК провел параллель между собаками и людьми в словах: «…Околеют все с голоду, как собаки».[11] И оказался провидцем.

Произошла страшная трагедия. И о спасении ли борзых собак можно было тогда думать, коли дело доходило до каннибализма среди людей. Отовсюду шли сообщения, вызывающие содрогание и сегодня: детдома переполнены, беспризорных детей негде помещать, есть случаи трупоедства, участились самоубийства, собак и кошек давно не осталось, в деревнях поедены кожи и овчины, растет проституция за куски хлеба, в местах близ рек население прорубает лед и достает коренья, многие умирают у прорубей, рыночные цены на ворону достигают 15 тыс. руб., а за воробья — 3 тыс., но и они перестали ловиться.[12]

Такое не забывается никогда. И народ это помнил, чему для нас ныне особенно важны свидетельства с родины Ульянова — пролетарского вождя, непосредственно ко всему случившемуся причастного. Свидетельствам тем верить можно вполне, ведь на том деле из бывшего архива Ульяновского обкома КПСС вплоть до 1992 г. стоял специальный штамп с надписью «В читальный зал не выдается. А на содержащихся в нем посланиях ответственного секретаря Симбирского (Ульяновского) губкома РКП(б) А. Попова в ЦК РКП(б) на имя секретаря Л.М. Кагановича стоит гриф «Совершенно секретно». Так тщательно скрывать имеет смысл только правду.

В послании от 15 марта 1924 г. в разделе «Политическое состояние рабочих и крестьян» говорится: «Среди крестьянства смерть Ленина произвела довольно сильное впечатление. В кампанию для освещения крестьянам губернии жизни и значения В.И. Ленина было брошено около 200 человек. На собраниях, по докладам последних, можно было видеть плачущими женщин и мужчин, вместе с тем наблюдались и отрицательные (к Ленину) явления. Например, на вопрос лекторов, что Ленин сделал хорошего крестьянину? — чаще слышны были выкрики, что кроме плохого, ничего хорошего от вашего Ленина не было. Кричавших это, где возможно, теперь устанавливаем»[13].

О партии же большевиков в целом, как информируют источники того же происхождения, но уже из множества других дел, земляки Ильича отзывались как о «шайке Стеньки Разина».

В этом их суждения были идентичны с мнением подавляющей части землепашцев страны, что подтверждается данными по 28-ми губерниям из обзора информационного подотдела ЦК РКП(б) за март 1922 г., свидетельствующего о повсеместном тяготении членов партии к потребительскому коммунизму, а посему владеющих превосходно одним методом, остающимся с 1918 г., - методом обыска и реквизиций.[14]

Коммунисты тащили все. И не только не останавливались перед горем всенародным, а наоборот — от беды шли к новой беде и, следуя указаниям своего кремлевского властителя, из трагедии извлекали выгоду. Только этим можно объяснить страшный смысл строго секретного письма Ленина в Политбюро ЦК РКП(б) от 19 марта 1922 г.: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления».[15] И далее: «Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей. Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, …совершенно немыслимы».[16]

Так, в соответствии с ленинской логикой, и выходило, что разграбление церквей — одно из условий построения социализма. Большевикам хотелось растлить душу, парализовать волю народа и превратить его в безлико-безропотную люмпен-пролетарскую массу. И главным объектом таких вожделений стал российский крестьянин-землепашец. На всяческое принижение землепашца были направлены и многолетние псевдотеоретические потуги коммунистов. И это принижение человека от земли шло на фоне дифирамбов индустриальным пролетариям как самым сознательным, как самым и самым…

Только факты, в том числе из документов самих же коммунистов, говорят об ином. Например, материалы того же бывшего архива Ульяновского обкома КПСС свидетельствуют о том, что еще и через десять лет после октябрьского переворота 1917 г. на ткацких фабриках бывшей Симбирской губернии доля работников, связанных с сельским хозяйством, доходила от 40 до 50 %. В основном эта группа представляла собой наиболее квалифицированную и материально обеспеченную (большинство ткачи) часть рабочих, живущих в лучших жилищных условиях (свои дома), покупающих более качественную мануфактуру в кооперативных лавках.[17]

Интересно, что и долю грамотных на фабриках, так же в 40 - 50 %, составляла та же самая категория трудящихся. При этом парадоксальным являлось то, что у таких рабочих, связанных с деревней, партийные функционеры тех лет серьезнейшим недостатком считали так называемую малограмотность политическую. Под ней подразумевалась слабая тяга к общественной жизни, нежелание вступать в партию, стремление после восьми часов работы сразу уйти домой и трудиться еще на своем участке. Иногда их упрекали и в дворянских привязанностях к охоте с русской псовой борзой.[18]

О том, что такого рода забавы и увлечения были сопряжены с риском, говорит и еще один пример, почерпнутый уже из бывшего Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В обзоре губерний и областей за август - сентябрь 1922 г., скрепленном подписью заместителя заведующего орготделом ЦК РКП(б) А. Лепа, с сарказмом приводились сообщения из Пензенской губернии о приобретении деревенскими коммунистами рысаков и одобрялись решительные меры губкома партии по очистке своих рядов от членов и кандидатов РКП(б), хозяйственно обрастающих не только своими домами, но и живностью - лошадьми и собаками с дореволюционно-дворянскими корнями.[19]

Вот так партия крепила псевдосоюз с крестьянством и «заботилась» о подъеме его культуры. Народу же нужна не забота, а свобода. Ведь именно в местах проживания свободолюбивых землепашцев-казаков еще в 1923 г. вновь возродилась тенденция к организации обществ любителей собаководства. Но произошло это только тогда, когда в декабре 1922 г. инсульт окончательно разбил пролетарского вождя. Когда же Ленина не стало, а его последователь-ученик И. Сталин схватился в борьбе за власть не на жизнь, а на смерть с Л. Троцким, только тогда 14 июля 1924 г. смогло зарегистрировать свой устав и начать работу первое в стране Донское общество поощрения и развития кровного собаководства.

Тот год, проходивший под знаком исключительного роста интереса к чистокровным охотничьим собакам, сопровождался выводками, выставками и полевыми испытаниями не только в крупных центрах, но и даже в самых мелких уездных городках. «Еще один год, — писал известный специалист А. Рази, — и мы подойдем к рекорду Англии — 100 выставок в год».[20] Уже в следующем 1925 г. Всеохотсоюзом был проведен всесоюзный съезд кинологов, наметивший основные пути возрождения русского собаководства. В частности, съезд утвердил стандарты русских и англо-русских гончих, правила полевых испытаний легавых собак. Они, претерпев незначительные изменения, действуют и поныне.

Но этот своеобразный ренессанс в собаководстве как начался, так и закончился. В том же 1925 г. на местные коммунистические ячейки было возложена невиданная доселе партийная работа: рассматривать заявления всех без исключения граждан о вступлении в союз охотников, куда путь без партийной рекомендации был теперь закрыт.

В фондах бывшего архива Волгоградского обкома КПСС, обращаясь к протоколам царицынских (сталинградских) деревенских партсобраний, находим: «Ячейка препятствий на право ношения охотничьего ружья не имеет». Или, что встречается чаще: «В просимом отказать, по причине ненадежности”[21]. Можно лишь догадываться, о какой ненадежности идет речь. Но при этом надо знать, что сами коммунисты имели тогда исключительно самим себе данное право на владение оружием не охотничьим, а боевым.

Тем самым, которое пошло в ход, когда грянул год сталинского «великого перелома», претворявшего в жизнь ленинскую задумку по раскрестьяниванию страны и превращению землепашца в колхозно-совхозного батрака.

Вот лишь один из эпизодов этой народной трагедии. Он изложен в совершенно секретном постановлении ЦКК ВКП(б) и коллегии НК РКИ СССР от 9 апреля 1932 г. «О положении в колхозе хутора Морозовки ЦЧО». Этим партийно-государственным решением кремлевские вожаки лишь слегка пожурили партвожаков Скороднянского района, когда они не для создания колхоза, а для его сохранения весной 1932 г. послали против работавших в поле колхозников вооруженный партотряд в 42 человека. И проверенные партийцы свое дело сделали: требуя выдачи подстрекателей роспуска социалистической артели, они прямо там, тяжело ранив одного и показательно расстреляв другого колхозника, своего добились — выискали целую группу «подкулачников» для этапирования в Сибирь.[22]

Таким был страшный молох сплошной коллективизации, который сгубил не только новые десятки миллионов людей, но и уничтожил 26,6 млн. голов крупного рогатого скота, 17,7 млн. лошадей вместе с еще большей массой свиней, коз и овец[23]. При этом коммунистический террор был абсолютно одинаков даже по форме казни, что к человеку, что и ко всякой живности иной. О чем вожаки с партбилетами в карманах, ни сколько не смущаясь, сами и докладывали. Например, 24 января 1933 г. секретарь Балашовского РК ВКП(б) некто Сороков так информировал пленум Нижне-Волжского крайкома партии о подготовке к весеннему севу: «У нас имеется всего живого тягла 4 800 единиц. Из них 1 800 лошадей больных и истощенных, которых мы понемногу расстреливаем». Другой докладчик, М. Бурмистенко, партвожак Калмыцкой автономии, с революционным пафосом сообщил, что «областной комитет поставил задачу, не дожидаясь чистки, освободиться от народа, вредительская работа которого (Подчеркнуто нами. — Авт.) особенно ярко выявилась в осеннюю посевную кампанию и хлебозаготовки».[24]

На таком фоне судьба русских псовых борзых собак есть всего лишь штрих в картине трагедии невиданного масштаба.

И если, даже после всего случившегося, страна оказалась способной дать людей иной, антикоммунистической закваски, это значит, что у России есть возможность вернуться на цивилизованную дорогу, восстановить во всем многообразии российский уклад жизни, где займут свое место и псовые борзые собаки. Потери пока еще не безвозвратны. Ныне есть племенной материал и значителен интерес к кровному собаководству. Можно все прошлое не только возродить, но и приумножить, если выполнить одно решающее условие — передать землю в собственность народу. Только став действительным хозяином, он сможет освободиться от пролетарско-батрацкого беспутства и вновь омолодить свою душу качествами истинного псового охотника, мастерски подмеченными еще в XIX в. П.М. Мачевариановым в «Записках псового охотника Симбирской губернии» (М., 1876).

О многом заставляют задуматься нас суждения корифея охоты. Он говорил о сохранении таких качеств, как доброта и честность, потому что «без чести, без благородства и сердечной доброты не может быть чистой и спокойной совести, а без нее могут ли идти на ум забавы и удовольствия?». Особенно остро воспринимаются ныне его мысли о том, что «истинный охотник с презрением смотрит на зверодавов и шкуропромышленников, не терпит езды в неспособное для зверя время или когда зверь бывает слаб»[25], ибо при коммунистической власти у нас расцвело государственное браконьерство и мы оказались на пороге экологической катастрофы…

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 18.4.2010, 5:26
Сообщение #89


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ВОСПОМИНАНИЯ О СЛУЖБЕ В ИНОСТРАННОМ ЛЕГИОНЕ В АЛЖИРЕ, ТУНИСЕ И СИРИИ
Вводная статья, подготовка текста и комментарии С.С. Ипполитова


Русские легионеры в Тунисе
Иностранный легион… Долгие годы эти слова были окружены в сознании людей загадочным ореолом романтики. Они будили в воображении видения жестоких битв «цивилизованных» французских солдат с «дикими» арабскими и африканскими племенами, видения бескрайних песков Марокко и Сирии, покоряемых мужественными легионерами, джунглей Нигера и Сенегала, где местным племенам французскими штыками прививались «европейские ценности»…

Французский Иностранный легион — наемные военные формирования Франции, с 1831 г. использовавшиеся для подавления восстаний в колониях и антиправительственных выступлений в самой метрополии. Деклассированные элементы в самой Франции, наемники со всего мира, ищущие возможность заработать деньги с оружием в руках, а иногда и просто откровенные уголовники, у которых на вербовочных пунктах никто не спрашивал удостоверения личности, а в контракт вносилось любое имя, названное будущим легионером, составляли основу Иностранного легиона.

Памятной для десятков тысяч русских людей осенью 1920 г., когда после падения последнего оплота организованного Белого движения на юге России – Крыма - флотилия российских кораблей, катеров и барж встала на якорь в бухте Константинополя, доставив на своих бортах полторы сотни тысяч военных и штатских, обреченных с этого момента и на многие годы вперед на горькую эмигрантскую долю, французское военное командование неожиданно для себя получило возможность пополнить Иностранный легион высокопрофессиональными кадрами..

Положение российских беженцев на берегах Босфора было катастрофическим. Голод, осенняя сырость и холод, болезни и тоска по Родине были неизменными спутниками изгнанников. Осложнял положение беженцев и острый жилищный кризис: многим приходилось ночевать прямо на улице из-за непосильных цен на жилье. Частично спасала положение ночлежка, устроенная в бывших турецких казармах Мак-Магон и представлявшая собой «огромный зал, освещенный тремя пятисвечовыми электрическими лампами. Грязное, десятки лет не ремонтировавшееся помещение, кое-где с потолка льется вода, выбитые и заклеенные картоном окна, грязный и изъеденный крысами с зияющими дырами пол. Наконец, посередине и вдоль стен сплошные деревянные нары с тучами клопов и вшей».[i]

Намного тяжелее складывалась ситуация в беженских и военных лагерях. Помимо «обычных» проблем с питанием, жильем и нищетой в лагерях часто вспыхивали эпидемии, уносившие жизни многих и многих. Так, в Чилингирском лагере вспыхнула эпидемия азиатской холеры, приводившей к смертельному исходу в течение суток. Ситуация осложнялась тем, что недалеко от Чилингира находилось озеро Деркос, которое питало водой Константинополь. Холера легко могла проникнуть в озерную воду и передаться по водопроводу в город.

Чтобы изолировать очаг холеры и предохранить Константинополь, оккупационные французские, английские и итальянские власти объявили в Чилингирском лагере карантин и отрезали его от всего мира цепью часовых. Французы не позволяли вывозить в Константинополь тяжелобольных, которые в Чилингире обрекались на смерть, поскольку в лагере не было ни пригодного под лазарет помещения, ни лекарств, ни инструментов. Барак, приспособленный под лечебное заведение, представлял собой «сырой каменный ящик, в котором валяются сотни заживо съедаемых вшами людей. Один в корчах умирает от холеры, рядом с ним корчится в последних муках роженица. Эпилептик судорожно бьет ногами по полу, задевая распухшие конечности ревматика, который неистово воет; плач и скрежет зубовный. Бывает, что пятеро умирают в день».[ii] Люди гибли и гибли. Хоронили в одной могиле всех, кто умирал за день. Кресты поначалу ставили, а потом перестали, так как их в первую же ночь воровали на дрова.

Лагерь Чаталджа находился в окрестностях Константинополя и представлял собой голое открытое место. По периметру лагеря были установлены ряды круглых французских палаток — марабу, в которых по восемь человек размещались солдаты и казаки. Опасаясь бунта голодных русских солдат в непосредственной близости от турецкой столицы, французское командование на первых порах снабжало их продовольственными пайками. Но ежедневно и ежечасно французы давали понять, что русские на берегах Босфора — лишь никому не нужные приживалы.

Жизнь в лагерях была сопряжена с выполнением тяжелых работ по нарядам и моральными унижениями, которым попавшие в лагерь подвергались как со стороны охраны, так и русских комендантов и их помощников.

Лагеря были построены наспех и не рассчитаны на длительное использование; в них зачастую не хватало самого необходимого. Например, один из них — Бернадотт — представлял собой «пустынную местность… Кое-как наспех полуотремонтированные деревянные бараки. Палатки, большие американские и круглые французские — марабу; свыше тысячи беженцев, скученность в бараках и палатках превосходит всякую возможность, пресной воды нет, за ней надо ходить в город…» Такие условия деформировали человеческие отношения. Несмотря на запрещение комендантов, беженцы, назначенные в наряд, нередко посылали вместо себя детей. При этом, если женщины в освободившееся время занимались домашним хозяйством, то мужчины тратили его на карты, выпивку, политические «дискуссии» с мордобоем и обсуждение слухов («пластинок», по местной терминологии).[iii]

Естественно, что люди пытались всеми возможными способами вырваться из этого ада. Положение гражданских беженцев было, более или менее, определенным: им помогали русские общественные организации, международные и иностранные благотворительные фонды, военное командование союзников. Ситуация в русских военных лагерях была намного драматичнее. Внешние атрибуты воинского коллектива лишь подчеркивали нищету, царившую в константинопольских лагерях. Прогрессировало разложение армии. Частые факты мародерства вызывали возмущение местного населения. Нарастало недовольство в армейской среде.

В этой ситуации подписание контракта с французским командованием на пятилетнюю службу в Иностранном легионе становилось для многих едва ли ни единственным способом разорвать тот порочный круг нищеты и бесправия, который сомкнулся вокруг русской армии в эмиграции.

Другие возможные выходы из константинопольского изгнания для русских солдат и офицеров очень часто были недоступны. Репатриация, начавшаяся уже через несколько месяцев после прибытия российских беженцев на Босфор, сулила многим из них заключение или быструю смерть сразу же по прибытии в советские порты. Возвращаться на Родину решались только те, кто выехал из Крыма под влиянием массовых эвакуационных настроений и не вполне оправданного страха перед большевиками, кто считал, что не слишком «навредил» новой власти в ходе Гражданской войны и по этой причине рассчитывал на ее снисхождение. Прочим, остававшимся в лагерях, предлагалось, на выбор, либо снять форму и перейти на беженское положение, добывая себе хлеб насущный неквалифицированным трудом, либо отправиться в Южную Америку, Мексику, Перу и другие слаборазвитые страны и трудиться на земле в качестве колонистов в их самых отдаленных районах.

Но не только и не столько материальные тяготы беженского статуса удерживали русских солдат от расставания с умиравшей на Босфоре армией. Боязнь оказаться вне воинского коллектива, столь знакомого и понятного, спаянного долгими годами войны, победами и поражениями, с его простой логикой приказа и подчинения, а также гарантированным материальным обеспечением, – вот в чем состояла истинная причина их нежелания снимать военную форму. Предложенная французами альтернатива казалась в тот момент наиболее приемлемой: военная служба, – да, не в России, да, не на благо своего Отечества, но зато по привычным и понятным законам воинского коллектива, вдали от унизительных беженских лагерей Турции привлекла к себе многих солдат и офицеров.

Были и те, кто лелеял надежду использовать службу в Иностранном легионе для того, чтобы перебраться «на материк», а там дезертировать и остаться жить во Франции.

Николай Келин, казачий офицер, вспоминал: «При приезде на Лемнос меня ни на минуту не оставляла упорная мысль смыться из этой пустыни и продолжить учебу или устроиться на материке рабочим. И вот в лагере прошел слух и, кажется, даже появилось объявление военного губернатора острова генерала Бруссо, что при Оккупационном корпусе в Константинополе открывается школа сержантов Иностранного легиона, куда принимаются офицеры, преимущественно артиллеристы, хоть немного владеющие французским языком. Я решил записаться в эту школу. Конечно, у меня и в мыслях не было попасть на убой в Африку. Думал так: запишусь, школа в Константинополе, откуда обещают перевезти во Францию. Значит, попаду на материк – уйду с этого проклятого острова, а там много широких дорог!»

Однако надежды офицера не оправдались: «Получив документы, я переселился в одну из палаток, которые нам французы дали с расчетом на 50 человек… Затем французское начальство приставило к нам черных сержантов, которые ежедневно обучали нас перебежкам, ползанию на брюхе, пулеметному делу. Было странным видеть, как казачьи офицеры послушно ползали под гортанную команду губастых черномазых марокканцев. Но выхода не было.»[iv]

Происходила вербовка из числа русских эмигрантов в Иностранный легион и в самой Франции. Французское правительство нуждалось в регулярном пополнении Иностранного легиона, которое происходило как раз за счет людей, имевших военный опыт, но не имевших средств к существованию. Таким требованиям в полной мере отвечали русские эмигранты из офицерской среды. Некоторым из них предоставлялось французское подданство и тяжелейшая служба в африканских колониях — Конго, Алжире, Марокко или других подобных местах, для которых не находилось достаточного числа добровольцев-французов.[v]

Для многих русских офицеров служба в Иностранном легионе становилась альтернативой голодной смерти или самоубийству. Социальная адаптация этой категории эмигрантов, выходцев из среды кадровых военных, да и просто людей, многие годы проведших в состоянии войны, была крайне затруднена. С одной стороны, мало кому из них удавалось сохранить гражданские, «прикладные», специальности, которые могли оказаться востребованными в условиях эмиграции. Но эта причина не являлась основной: наибольшие трудности представляла психологическая адаптация. Целый комплекс психологических, нравственных, духовных, интеллектуальных проблем вызывал состояние стресса, ставил человека на грань срыва, зачастую приводя к распаду личности или самоубийству. Среди психологических факторов, оказывавших наиболее разрушительное воздействие на сознание и духовный мир русских эмигрантов, были чувство утраты и тоски по Родине, понижение социального статуса, языковой барьер, разрыв родственных связей, социальная невостребованность личности в чужом обществе, невозможность интеллектуальной и профессиональной самореализации.

Повышенное воздействие названных причин на эмигрантскую массу было обусловлено, главным образом, ее социальным составом. В большинстве своем российские эмигранты были выходцами из интеллигентской, предпринимательской или военной среды.[vi]

В итоге, самоубийство русских беженцев стало достаточно распространенным явлением. В русскоязычной эмигрантской прессе не были редкостью объявления о добровольном уходе из жизни русских офицеров, не сумевших, или не захотевших, сломать свою душевную организацию ради достижения относительного материального благополучия в изгнании. Так, русский морской офицер Борис Панфилов застрелился в номере «Отель-де-Петроград», снятом им на одну ночь. В 22 года, сразу после производства в мичманы, Панфилов вынужден был бежать из России в Марсель, где работал портовым грузчиком, а позже переехал в Сен-Лоран-де-Вар, где поступил на службу лакеем в богатую семью некоего Папиало. В посмертной записке молодой офицер написал, что больше был не в состоянии выносить моральные унижения, и по этой причине покончил с жизнью.[vii]

По этим причинам служба во французском Иностранном легионе становилась для эмигрантов одной из форм социальной адаптации к условиям изгнания, позволявшей им заработать средства к существованию, одновременно приобретая определенный, более высокий по сравнению с остальной эмигрантской массой, социальный статус в чуждом им обществе.

Условия, в которых происходила вербовка беженцев из России во французский Иностранный легион, больше напоминали продажу в рабство. Кандидатам предлагалось поставить свою подпись под контрактом, в котором были пробелы в тех местах, где оговаривались сроки службы и оплата. Так, например, попал на французскую военную службу 14-летний юноша — в течение двух суток его продержали в полицейском участке в Марселе без еды, после чего предложили подписать подобный контракт. Спустя некоторое время он уже был в составе Иностранного легиона в Африке, где его ожидала пятилетняя служба за нищенское вознаграждение.

Французские военные власти шли и на прямой обман, рекламируя службу во французской армии и обещая 160 фр. в месяц и единовременное вознаграждение по окончании службы в размере 4 000 фр. На самом деле русские легионеры за каторжную работу в колониях получали не более 75 сантимов в день, что с трудом могло обеспечить полуголодное существование.

Условия службы были, действительно, каторжными. Письма русских легионеров в общественные организации содержали красноречивые описания их положения: «…Только что пришел с каторжной работы, копал киркой от 6 часов утра до 12 часов дня… После обеда с 3-х до 6-ти — то же занятие… И все это невзирая на жару и усталость… Отношение к нам, русским, самое ужасное.»[viii]

В то же время русские легионеры считались наиболее «дисциплинированной и боеспособной и наиболее ценимой частью» состава Иностранного легиона. «На долю русских легионеров выпала тяжесть борьбы с рифлянами, кабиллами, туарегами, друзами и другими восставшими племенами в период 1925 - 1927 гг. В раскаленных песках Марокко, на каменистых кряжах Сирии и Ливана, в душных ущельях Индокитая — всюду рассеяны русские кости…»[ix]

Дезертирство из Иностранного легиона являлось довольно распространенным делом, особенно в среде свободолюбивых казаков. Однако этот поступок жестоко преследовался французскими властями. Виновному грозило тюремное заключение на срок до пяти лет и последующая высылка из Франции.[x] Сверх того, после окончания тюремного срока дезертир должен был продолжить службу в легионе, получая в два раза меньшее жалование по сравнению с остальными легионерами.[xi]

Легионеры, отслужившие установленный контрактом срок, получали определенные льготы при устройстве на работу во Франции. Считалось, что эти люди побывали на государственной службе и принесли пользу обществу. Это обстоятельство выделяло их из общей массы российских эмигрантов. Однако и в названном случае получение работы не было гарантировано: русскому легионеру, окончившему службу, необходимо было получить так называемый «сертификат» от будущего работодателя, в котором была бы оговорена заинтересованность последнего в найме дополнительной рабочей силы.[xii]

Предлагаемые вниманию читателя воспоминания легионера Николая Матина, кадрового офицера русской армии, волею судьбы оказавшегося в рядах французского Иностранного легиона, наполнены драматическими описаниями повседневной жизни, лишений, страданий и борьбы, выпавшими на долю этого мужественного человека, сумевшего даже в условиях каждодневного ада сохранить свою душу и преданность далекой Родине.

Рукопись хранится в ГА РФ (Ф.5881.Оп.1.Д.386.). Текст печатается полностью, с незначительной редакторской правкой. В подстрочнике даны примечания автора.

[1] Слободской А. Среди эмиграции.Харьков,1925.С.119.

[1] ГА РФ.Ф.5826.Оп.1.Д.7(1).Л.105.

[1] ГА РФ.Ф.5809.Оп.1.Д.44.Л.153.

[1] Келин Н.А. Казачья исповедь.М.,1996.С.80.

[1] ГА РФ.Ф.6461.Оп.1.Д.11.Л.69.

[1] Российская эмиграция в Турции, Юго-Восточной и Центральной Европе 20-х годов.М.;Геттинген,1994.С.15.

[1] Последние новости.1922.№ 549.

[1] Последние новости.1921.№ 342.

[1] Назаров М. Миссия русской эмиграции.М.,1994.Т.1.С.27.

[1] ГА РФ.Ф.6461.Оп.1.Д.164.Л.6.

[1] Там же.Л.10.

[1] Там же.Л.3.

Я — офицер Русского войска. Меня знает слишком много офицеров, вплоть до высших, чтобы мои очерки о русских в Иностранном легионе могли возбудить сомнение в правдивости всего того, что каждый русский, быть может, когда-нибудь прочтет.

Легион — особый мир. Особое «государство». Со своим правовым порядком, отличным от всякого другого, со своими подвигами и «преступлениями», о которых мало кто знает. Вот этому особому миру и жизни в нем многих сотен русских посвящаются мои очерки.

В конце декабря 1920 г. я стал легионером. С середины 1921 г. я в 1-м кавалерийском полку Иностранного легиона. С этим полком, с этой своеобразной «семьей», я пробыл до марта текущего 1927 г.

Шесть лет и два месяца. И в эти две с лишним тысячи дней: карьера (до brigadier), бои (после каждого - несколько свежих русских могил), дезертирство, каторжные работы в свинцовых рудниках, снова легион и наконец после тяжелого ранения – освобождение и… 44 франка пенсии.

В конце декабря 1920 г. наша партия в количестве 62 человек, преимущественно казаков, погрузились на один из коммерческих французских пароходов в Константинополе и мы, не задерживаясь, отправились к будущему месту нашего служения – в Африку.

Не буду описывать нашего душевного состояния, так как, вероятно, каждый испытал то же, что испытали мы, когда покидали родные края на долгое время. Одно, что успокаивало нас, это то, что мы едем в Африку, где будем иметь возможность видеть на свободе диких зверей и даже охотиться на них; иначе мы не представляли себе службу в Иностранном легионе. Да и сами французы говорили нам, что наши обязанности будут состоять исключительно из охраны караванов и защиты жителей от диких зверей.

Восьмидневное путешествие на пароходе было сравнительно спокойным, за исключением сильной качки, которую пришлось перенести около Порт-Саида. Кормили очень хорошо, но денег не давали, хотя и было обещано выдать нам аванс в счет 500 франков премии, полагаемых по контракту. На восьмой день мы приехали в Марсель – главный распределительный пункт. Уже при въезде нашем во французские воды отношение к нам со стороны французского начальства заметно ухудшилось. В Марселе нас ожидала уже французская военная команда, под конвоем коей мы были препровождены в знаменитую крепость Сан-Жане.

В крепости в тот же день произошло первое столкновение с французами: не дав нам отдохнуть после дороги, нас с места заставили подметать и белить крепость. По просьбе казаков я, как немного знающий французский язык, пошел к сержанту и больше жестами, чем языком, объяснил ему, что мы устали и хотим отдохнуть, на что он в резкой форме заявил, что мы не должны забывать, что находимся на французской военной службе и неповиновение повлечет за собой строгое наказание. После передачи казакам слов сержанта мы решили на работу не идти, за что я и еще четыре казака (офицеры) немедленно были арестованы и посажены в призон[xiii] (карцер). Таким образом, французы дали понять, что мы продали себя за 500 франков и какого бы то ни было права голоса не имеем.

В Марселе нас держали как арестантов, кормили уже не так, как на пароходе, и абсолютно никуда из крепости не выпускали. Таким образом нас держали четыре дня. На пятый день мы погрузились на пароход и поехали в Оран – порт в Северной Африке. В Оране под сильным жандармским конвоем мы погрузились в поезд и отправились в главный штаб и распределительный пункт в городе Сиди–Бель–Аббес. Настроение заметно сильно упало у всех; почти всю дорогу молчали и только изредка делали замечания, что мы подписали контракт, не зная какой, и что французы своих обещаний не держат. Обещали же очень много, а именно: на всем готовом, жалование – 150 франков, премия – 500 франков и по окончании контракта получаем по 5 000 франков. Самое же главное – это условия жизни: охота, охрана, легкие занятия - и все. Но были обмануты во всем, кроме премии, которую мы получили: 250 франков по приезде и 250 франков через четыре месяца.

По приезде в Сиди–Бель–Аббес мы были разбиты по взводам, но оставлены в одной роте. Конечно, начались расспросы, как и что, и вскоре мы узнали от казаков, приехавших на две недели раньше нас, что французы нас обманули: жалование получают только 25 сантимов в день, «охоты» дожидаются уже две недели и отношение со стороны французов очень скверное, в особенности к офицерам. Все-таки не хотелось верить и думали, что это только временно, что впоследствии будет хорошо, но, к сожалению, улучшения жизни пришлось ждать в течение всей службы, но напрасно.

На другой день нас повели на медицинский осмотр. После осмотра в течение всего дня нам дали отдых. Дальше пошли занятия и всевозможные работы изо дня в день. Такая жизнь продолжалась в течение шести месяцев. Через шесть месяцев французы начали формировать кавалерийский полк, кадрами которого было большинство казаков, в том числе и я. Полк формировался в Тунисе, в городе Сус. Эскадрон, где находился я, был отправлен в небольшой арабский городок Гавсу, расположенный недалеко от Сахары[xiv] и итальянской границы Триполитании.[xv]

Там при колоссально высокой температуре мы несли сторожевую службу и своим чередом велись занятия. Непривычные к такому жаркому климату, многие заболевали. Служба с каждым днем становилась все тяжелее, и среди нас началось массовое дезертирство. Бежали по два - три человека; бежали, сами не зная куда, лишь бы уйти. Правда, многим удавалось скрываться по несколько недель, и даже были случаи, что переходили границу, но это было очень редко. В большинстве же случаев их ловили, отдавали под суд, а дальше, в лучшем случае, сидка в тюрьме от 6-ти месяцев с принудительными работами, без зачета срока службы. Мне тоже довелось побывать на каторжных работах в течение 14-ти месяцев, хотя был приговорен к 3-м годам, но, благодаря амнистии, сидеть весь срок не пришлось. Об этом я напишу после более подробно, так как само дезертирство имело иной характер, и процедура французского военного суда очень интересна, что займет много времени.

Помню, был такой случай: я был в карауле, расположенном на границе Сахары. Пост от поста находился на расстоянии 7 км. Регулярно от каждого поста высылалось по одному человеку друг другу навстречу. Таким образом, приходилось проходить по 3,5 км каждому до места встречи. Была моя очередь. Взяв карабин, я отправился в дорогу. Пройдя около километра, я увидел, что через мой путь движется какое-то чудовище. Первая моя мысль была, что это крокодил. Откровенно говоря, я струсил, и даже основательно. Пройдя еще несколько шагов, я убедился, что зверь меня не боится, и, даже наоборот, остановился, как бы разглядывая меня. Не раздумывая долго, я повернул назад на свой пост и заявил начальнику поста, что не могу идти, так как на дороге крокодил. Сейчас же весь пост, во главе с начальником поста, пошли к тому месту и нашли там зверя. Бригадир Штилинг (начальник поста) подошел к зверю, очень долго его рассматривал, на что зверь не протестовал, так как, благодаря глубокому песку, с трудом мог двигаться, потом снял баскет[xvi] и приколол «крокодила». Оказалось, что это самая простая сахарская ящерица[xvii] длиною в 1 м 60 см, и к тому же очень съедобная. Несмотря на то, что я тоже принимал участие в трапезе этой ящерицы, мне все-таки пришлось отсидеть в призоне 15 дней за самовольное возвращение на пост. Наказание было слишком суровым, и вот тогда-то у меня зародилась мысль бежать, но бежать не так, как другие, а более основательно и наверняка, даже если бы и пришлось поставить на карту жизнь.

Недостаток воды и пищи – явление в легионе обыкновенное, но в моей голове не вмещалось, как французы – такие культурные люди, - могут так нагло обманывать, тем более нас, русских, все-таки много сделавших для Франции. Слово «легионер» в переводе на местный - бандит. Не так давно, всего два-три года до приезда в легион русских (1920 г.), взгляд на легионера был таков: после занятий трубач выходил и сигналил особенным образом, извещая жителей, что легионеры идут «гулять», и все магазины закрывались. По приезде же русских отношение жителей резко изменилось к лучшему, и даже многие из нас стали бывать в частных семейных домах. Не знаю, с какой целью, но французы всячески старались воспрепятствовать нашему сближению с жителями. Бывали случаи, когда французский офицер, завидев кого-либо из легионеров, гуляющего с цивильными, начинал на него кричать на всю улицу, придравшись к чему-либо, и нередко приказывал вернуться обратно в казарму. Результат возвращения – призон.

Несколько слов хочу сказать о французских военных призонах: сажают в одиночную камеру размером 120 на 260 см. В камере стоит бетонная кровать без чего бы то ни было. Это вся обстановка. На ночь выдается половина простого солдатского одеяла. Утром получают кафу (1/7 литра) темной жидкости – «кофе» с сахаром. После кофе выстраивают всех арестованных и гонят на работы. Правда, работы попадаются иногда легкие, но при 70-градусной[xviii] температуре вынести даже легкую нагрузку очень трудно. Работы продолжаются до обеда. Обед, если его можно так назвать, состоит из бульона, куска мяса и какого-нибудь легюма[xix] (разные виды овощей или макарон). Все это мешается вместе и прибавляется на три четверти литра всего содержимого три – четыре столовых ложки соли. Таким образом, вся эта бурда становится несъедобной; приходится выливать весь бульон, затем промывать холодной водой, которая дается раз в день, и есть остаток. После «сытного обеда» опять выстраивают на так называемую «гимнастику»: дают вещевой мешок, который наполнятся камнями, и вот с этим мешком приходится сначала маршировать, потом бегать, потом опять маршировать. Команда «стой» и сразу же «couchez-vous» (ложись), «debou» (вставай) и так без перерыва раз двадцать – сорок (зависит от дежурного маршала[xx]). Большинство изнемогает и уже после четвертого – пятого раза не может подняться. Тяжесть камней – около 35 кг. Безусловно, от такой «полезной гимнастики» спины почти у всех разбиты до крови. Такая «гимнастика» продолжается полтора – два часа, а после опять работа до ужина, по качеству такого же, как обед. Мне самому несколько раз приходилось сидеть в призоне и все это испытать на себе. Мне бы очень хотелось, чтобы эти строки когда-нибудь попали на глаза какому-нибудь культурному французу.

Все это – виденное и испытанное нами – озлобляло нас. И вот, собравшись компанией в числе 27 человек, мы решили не бежать, а с оружием в руках и на конях пробиться через цепи гумов[xxi], захватить баркас, хотя бы даже с боем, и пробраться в Триполитанию – итальянскую колонию. План был выработан, патроны достали, и день «выступления» был назначен на 22 августа 1922 г.

Сколько волнений и хлопот пришлось пережить за это время в ожидании 22 августа! Но вот, наконец, наступил и этот день. В 5 час. 30 мин. утра эскадрон выступил на занятие. Компания наша была подобрана так, что мы были все вместе. Я, как исполняющий должность взводного урядника, повел взвод на занятия. Взвод состоял из 42 всадников; таким образом, мне предстояло под благовидным предлогом освободиться от тех 15 человек, которые не были посвящены в тайну заговора. Отделив эту группу, я приказал им идти в ближайшую арабскую деревню, расположенную в 3 км от нашего плацдарма, и ждать меня там, а я с остальными якобы отправлюсь на ближайшую жандармскую станцию для принятия от них восьмерых дезертировавших легионеров. Предлог был довольно глуп, но в тот момент от волнения, охватившего меня, я не смог придумать ничего более умного. Я ставил на карту свою жизнь, а также жизнь всех остальных.

Лишь только эти 15 человек скрылись с глаз, я приказал зарядить карабины и два вьючных пулемета. Приказание было исполнено; мы сняли капо (шапки), перекрестились и двинулись в путь. Первую и вторую цепь гумов мы прошли благополучно. Но когда мы стали подходить к третьей цепи, несколько гумов отделились и вышли нам навстречу. Узнав от меня, что мы делаем маневры, они не поверили, так как, во-первых, такие маневры по направлению к границе никогда не проводились, и, во-вторых, им ничего об этом не известно. А поскольку в случае маневров об их проведении всегда сообщают жандармам, то они категорически потребовали, чтобы мы повернули назад. Видя, что мы очень долго разговариваем, другие гумы стали подходить к нам. Положение складывалось самое критическое и медлить было нельзя. Тогда я по-русски скомандовал «рысью – марш!», и моя группа, смяв гумов, тронулась.

Видя такую картину, гумы из револьверов дали несколько выстрелов, не причинив, однако, нам никакого вреда. Остальные гумы, услышав стрельбу, тоже открыли по нам стрельбу, но было уже поздно, так как мы успели ворваться в их цепь и открыли по ним убийственный огонь, результатом чего было шестнадцать убитых и несколько раненых (это я узнал только на суде). Гумы в панике бежали, и мы совершенно беспрепятственно дошли до берега, обезоружили еще двоих гумов, охранявших военный сторожевой баркас, оставили лошадей, погрузились и отчалили.

Не зная верного расположения этого проклятого залива, мы взяли прямое направление на Триполи.[xxii] Около 30 км мы плыли благополучно, и уже была видна на той стороне сторожевая будка, как почувствовали, что баркас на что-то наткнулся, прошел еще несколько метров и остановился. Мы сели на мель. Несмотря на пятичасовое наше общее усилие, мы ничего сделать не смогли, так как мель тянулась почти на 3 км, а до берега было километров 8 - 10.

За это время была организована погоня за нами. Зная, что мы пойдем прямым путем и должны будем обязательно сесть на мель, французская рота, вызванная из Медины (там стоял дисциплинарный батальон), догнала нас, и мы, после некоторых переговоров, сдались, так как французский офицер заявил, что, если мы не сдадимся, он прикажет нас уничтожить, и обещал никого не бить, а доставить нас прямо в штаб эскадрона, а оттуда – в штаб полка в Сусе. Весь эскадрон нас встречал и были слышны одобрительные возгласы, а некоторые ругались, почему мы им ничего об этом не сказали. Ввиду того, что мест в призоне для всех не оказалось, нас отправили в местную тюрьму, где режим был значительно лучше.

В тюрьме мы пробыли десять дней, и на одиннадцатый день нас погнали в штаб полка. В течение почти месяца длилось следствие, и наконец нам объявили, что следствие закончено и мы отданы под военный суд. Положение сразу улучшилось: нам дали матрацы, одеяла и даже подушки. Разрешили курить. Вообще, мы перешли на привилегированное положение. Мы были совершенно освобождены от работ. Начались томительные дни в ожидании суда. Так продолжалось до 14 декабря 1922 г. Наконец, 14-го нам сообщили, что завтра нас отправляют в Тунис на суд. Целую ночь я провел в раздумьях и думал, чем все это кончится. Скажу откровенно: если бы в тот момент у меня была бы хоть малейшая возможность, я кончил бы жизнь самоубийством. Но под рукой не было абсолютно ничего.

15-го вечером нас погрузили на поезд, и под взорами любопытной толпы часовые прохаживались вдоль всего состава. Только за две – три минуты до отхода поезда наш вагон прицепили к составу. Наконец, поезд тронулся. Где-то на перроне закричали «ура!» и вдруг запели нашу донскую песню «Черный ворон». Это казаки провожали нас, и никто из них и нас не был уверен, что мы когда-нибудь вернемся. Некоторые из нас хотели посмотреть, быть может, последний раз в окно, но кандалы не дали возможности этого сделать. Многие из нас плакали.

В Тунисе нас разместили в военной тюрьме. Режим оказался не особенно строгим, и нам даже дали возможность работать – шить мешки. За это два раза в неделю мы могли на заработанные деньги покупать себе хлеба и табаку. Но больше, чем один франк, заработать было нельзя; остальные же деньги пропадали.

В Тунисе мы ждали суда, и вот в феврале мы предстали перед военным французским судом.

Многие держали себя очень спокойно, но некоторые волновались и больше всех – я, так как обвинение, главным образом, ложилось на меня. Чтение обвинительного акта продолжалось час с четвертью. Каково же было мое удивление, когда председатель суда прочел, что я являюсь главным ответчиком за убийство шестнадцати гумов. На меня напала сразу полная апатия. По окончании чтения обвинительного акта председатель суда предложил, почему-то только мне, выбрать себе двух казенных защитников, на что я категорически отказался, заявив, что буду защищаться, по силе возможности, сам. Откровенно говоря, я уже не верил французам, и решил сказать всю правду им в глаза.

Суд длился всего часа два. На вопрос председателя «Признаете ли себя виновным?» каждый отвечал: «Да». Когда очередь дошла до меня, и на вопрос председателя, признаю ли я себя виновным, я заявил: «Нет, не признаю ни по одному пункту». Удивление выразилось на лицах членов суда. Я сразу учел, что, если я скажу «да», то этим «да» я подписываю себе приговор на 10 лет, а потому я решил идти ва-банк и этим, можно сказать, я спас себя от неминуемой гибели.

Я совершенно не слышал обвинительной речи военного прокурора, а всецело был поглощен тем, что я буду говорить. Наконец, очередь дошла до меня. К сожалению, я не настолько владел французским языком, чтобы мог сказать все то, что было у меня на душе. Но главную суть я высказал, правда, три раза председатель суда меня прерывал, говоря, чтобы я не забывался, но все-таки я сразу увидел, что председатель был уже на моей стороне. Когда вопрос коснулся офицерской чести, я привел пример, когда французский офицер, заведомо зная, что я такой же офицер, как и он, явно издевался надо мною: заставлял без передышки садиться на лошадь и слезать без седла сорок восемь раз. И когда я изнемогал и не мог уже даже подпрыгнуть, то не французский офицер, а лошадь догадалась – нагнула голову и форменным образом вкатила меня на себя. Это был факт. Закончил я словами: «Мы, русские офицеры, потеряли обманным образом, попавши в легион, свою Родину, но честь мы не теряем, и смешно говорить о чести французскому офицеру, позорящему не только свою честь, но даже нацию такими поступками. Когда председатель говорит, что я оскорбляю честь французского мундира, я заявляю, что говорю в данном случае о том офицере, с которым мне пришлось столкнуться. На вопрос председателя, могу ли я назвать фамилию этого офицера, я охотно называю, добавляя, что этот офицер был одно время в России и пользовался гостеприимством России. И что мы, русские, слишком были наивны, видя во французах только союзников, а в Гражданскую войну, главным образом во время эвакуации, смотрели как на спасителей».

Моя ставка была выиграна: заметно было, что весь состав суда был на моей стороне. Из частной публики было только два офицера 4-го Спасского полка и двое русских: одна дама и инженер в качестве казенных переводчиков. Дама плакала. Инженер все время сморкался. Когда суд удалился, ко мне подошли офицеры Спасского полка и молча пожали мне руку. Через 40 минут суд вернулся и началось чтение приговора. Приговоры были довольно гуманными и на разные сроки, начиная от 6–ти месяцев и кончая годом тюремного заключения с принудительными работами. Я был приговорен к 3-м годам каторжных работ.

После, как я узнал, этот офицер вскоре после суда был переведен в один из Спасских кавалерийских полков.

Итак, моя судьба была решена. Три долгих года прожить среди арабов, большинство которых – уголовные арестанты. Ждать отправки к месту моей сидки пришлось недолго. На третий день партия в 12 человек, приговоренных больше, чем на год, в том числе и я, была посажена в вагон, и мы отправились в местечко Тубурсук в 120 км от Туниса.

Тубурсук – это каторжная тюрьма, предназначенная на 7 тыс. арестантов. В действительности же там было около 11 тыс. Тюрьма окружена со всех сторон беспрерывной цепью совершенно голых гор. В горах находились свинцовые рудники, где мне приходилось работать.

Когда мы приехали в Тубурсук, погода стояла ужасная. Сильный ветер и холодный дождь, смешанный со снегом, били прямо в лицо, так что идти было очень трудно, тем более потому, что мы были закованы в кандалы. Но французский сержант, сопровождавший нас, мало об этом беспокоился и, сидя на коне, подгонял нас резиновым стеком. Нам предстояло пройти 8 км. Наконец, показались огоньки; еще полчаса - и мы у ворот тюрьмы. Часовой–араб, после разговора с сержантом, вызвал караульного начальника, и мы в сопровождении караульных арабов вошли в холодную полутемную комнату. Там с нас сняли кандалы, приказали раздеться догола. Когда все было исполнено, нас построили в одну шеренгу и голых, под сильным дождем и снегом, мелким шагом повели через весь двор в другое помещение, где находился совершено холодный душ. Приняв душ, мы тем же порядком пошли в приготовленное для нас помещение. Это была длинная комната с кое-где выбитыми стеклами. На полу лежали доски, и кое-где валялись обрывки одеял.

Каково же было мое удивление, когда в углу я услыхал русскую брань. Я сейчас же подошел и заговорил с ругавшимся человеком. Он оказался чехом и прибыл двумя днями раньше нас с партией в 22 человека.

Нужно было держать карантин три дня. На другой день нам выдали белье и еще что-то вроде халата. От холода о сне и думать не приходилось, так что все эти три дня я провел в прогулке по комнате. На третий день я почувствовал себя нездоровым. Заявлять об этом было нельзя, так как на четвертый день бывает «медицинский осмотр», и только там можно заявить о своей болезни.

Настал день медицинского осмотра. К нам пришел доктор в шубе, обошел шеренгу и ничего не сказал и не спросил у нас, взял у сержанта какую-то книгу, подписал ее и собрался уходить. Тогда я заявил сержанту, что я болен. Он сказал об этом доктору. Военный доктор с искаженным от злобы лицом подошел ко мне и с такой силой ударил меня в грудь, что я чуть не упал. «Ah oui, il est fatigue!*, посадить его на “диету”». Затем повернулся и вышел. После осмотра нас повели в комнату-спальню, где мне пришлось прожить 14 месяцев за исключением 18-ти дней – тех, что я пробыл в тюремном лазарете. На другой день у меня был сильный жар, но на работу все же пришлось идти. Довольно с высокой температурой мне пришлось проработать два дня.

Работа очень тяжелая. Приходилось работать почти по колено в воде. Мне пришлось нагружать вагонетки. Я, ввиду моей болезни, был очень слаб и еле поднимал лопату, даже пустую. На третий день моей работы утром я подняться уже не мог. Пинками в бок и дерганьем за уши сержант хотел заставить меня подняться, но я еле шевелил руками. Меня отправили в лазарет. Фельдшером в лазарете оказался тоже легионер – бельгиец, отбывавший наказание и побывавший в моей шкуре, - а потому он принял во мне большое участие. Температура – 40,3. Я оставлен в лазарете. Оказалось, что у меня было воспаление легких. В лазарете было немногим лучше. Единственно, что не приходилось работать, а пища та же самая, что и для здоровых. Восемнадцать тяжелых дней мне пришлось пролежать в лазарете. Меня выписали с температурой 37,5. Не дав ни одного дня отдыха, меня на другой же день вместе с другими погнали на работу. И опять то же... стоять в воде и нагружать вагонетки.

Прошло 10 месяцев. Многие мои приятели были уже освобождены. Сердце щемило при одной мысли, что мне придется сидеть еще 26 месяцев. Но неожиданно разнесся слух будто бы об амнистии. Этими слухами жила вся каторга. Прошло еще два с половиной месяца, стали забывать об амнистии. Жизнь снова вошла в свою колею. Но опять заговорили о ней еще с большей верой и надеждой на освобождение. Ждали только приказа. И вот, в первых числах декабря 1923 г. (не помню, какой был праздник, - мы не работали) в нашу камеру вошел комендант тюрьмы. “Fior!”*[xxiii] и мы вытянулись в струнку. Комендант развернул лист и объявил, что президент Французской Республики амнистирует нас. Он начал читать амнистированных по фамилиям. Наконец, он назвал мою фамилию, подошел ко мне, взял за пуговицу моей арестантской куртки и сказал, что он имеет распоряжение от высшего начальства взять с меня слово в том, что я никогда не буду больше не только дезертировать, но даже и думать об этом. Мне страшно хотелось ударить по руке этого зверя коменданта – офицера французской армии, но я знал, чем это кончится. Я в вежливой форме ответил ему, что мне странно слышать это, тем более от французского офицера; я заявил ему, что считаю себя во французском Иностранном легионе пленником, а потому такого слова я дать ему не могу. Я знал, что это была его собственная выдумка.

11 декабря 1923 г. нас снова нарядили в военную форму, и мы под конвоем отправились на станцию, чтобы грузиться и ехать в Тунис, а оттуда в Сус в штаб полка. В Тунисе я пробыл два дня и, наконец, со стальными наручниками меня отправили в сопровождении двух жандармов в Сус. В Сусе на станции меня уже ждали мои товарищи. Они за свой счет наняли трех извозчиков. На одном сел я с жандармами, а на двух остальных расселись мои товарищи, и наша процессия двинулась в полк. Ввиду того, что встречавшие меня были под хмельком, то всю дорогу до самого полка пели песни.

Наконец, полк. Наручники сняты, и после некоторых формальностей я свободен. Сразу же из 17-го караульного помещения меня подхватили на руки и на руках – direction** в кантину[xxiv]. В этот вечер я был сильно пьян. На другой день мне предстояло явиться моему новому командиру эскадрона. Придя в эскадронную канцелярию, я явился командиру эскадрона и с места был назначен в виде отдыха объезжать и тренировать молодых лошадей.

Я очень скоро свыкся со своей новой должностью и «новой обстановкой». Правда, первое время мне казалось как-то странно, что, когда я ложусь спать, двери за мной не закрываются на замки. Но это быстро прошло. За те пять месяцев, что мне пришлось быть на должности «дрессировщика», нужно отдать справедливость, мне ни разу даже намеком не пришлось слышать, что я был на каторге. Служба моя шла, как будто бы ничего не случилось.

Время шло, наступил май 1924 г. и начали готовиться к ежегодным маневрам. Меня вызвал командир эскадрона к себе и объявил, что он меня переводит в строй на старую должность, а после маневров, если я не буду ни в чем замешан, нашьет мне галуны бригадира. Подготовка к маневрам продолжалась десять дней. 11 мая мы выступили на маневры. Обыкновенно, маневры продолжаются месяц. Ввиду того, что маневры французской кавалерии довольно оригинальны, я хочу описать их более подробно. Возможно, что когда-нибудь мои заметки будут читать, я хотел бы описать жизнь в Иностранном легионе более подробно и всесторонне.

Полк выступил на маневры в 3 часа утра 11 мая. Определенной задачи никто не знал, кроме только офицерского состава. Первый переход делаем 26 км до 7 часов утра в направлении алжирской границы. Дальше не движемся, так как наступает жара. Привал. Расседлываем коней, разбиваем палатки, кашевары готовят обед. Начинается полный хаос. Люди кричат, волнуются, бегают, в большинстве случаев напрасно. Наконец, все сделано и все стихает, но это, главным образом, из-за жары. Кое-где из палаток слышатся испуганные возгласы – это зовут фельдшера, так как кого-то укусил скорпион. Флегматичный фельдшер приходит, делает укол и идет в следующую палатку для той же операции. В мае укус скорпиона не смертелен, но довольно опасен. Вот поэтому-то и бывают маневры в этом месяце, так как уже в июле и августе укус скорпиона смертелен. В 10 час. 30 мин. – обед. После обеда – «отдых» до 3 часов. Во время этого отдыха каждый обязан вычистить все металлические части конского прибора, карабин, саблю. Все это должно блестеть. В 3 часа играют «подъем» и через десять минут во все стороны высылаются разъезды и патрули. Задача разъездов – разведка, съемка местности и, главным образом, розыск воды. В половине второго или в 2 часа ночи - опять поход. И так каждый день.

Помню, мы подходили к маслиновой роще и тут же рядом был небольшой апельсиновый сад. Мне сразу бросилось в глаза, что на верхушках деревьев что-то движется, скачет. Войдя почти в самую середину рощи, я и все мы не только увидели, но и испытали на себе «обезьяний налет». На верхушках деревьев сидели самые настоящие живые обезьяны. В нас летели апельсины, палки маслины и прочее. Вначале было очень забавно, но когда на мою голову посыпались маслины, то удовольствие было маленькое. Команда «рысью!» - и через десять минут мы оставляем проклятую рощу.

Все маневры мы так и не знали, какая наша задача. Только уже на обратном пути, да и то, когда оставался всего один переход до Суса, командир эскадрона объявил нам, что наша задача выполнена блестяще и сведения о воде имеются точные. Фактически, маневров никаких не было, а была лишь «колонна», то есть изучали местность и узнавали места, где есть вода. Такие походы страшно изнуряют не только нас, но и привычных лошадей.

После маневров, обыкновенно, дается двухдневный отдых. За это время мы должны привести себя и принадлежащие нам казенные вещи – так называемый «пактаж»[xxv], — в полный порядок. После отдыха всегда бывает смотр и проверка всего снаряжения. Не дай Бог, если у кого-нибудь чего-нибудь не достает: тот рискует попасть под военный суд, так как обвинят в продаже казенного имущества и никакие оправдания не помогут. Результат известен: тюрьма.

Проходит еще два - три дня, и жизнь входит в нормальную колею. По окончании маневров бывает «съезд», то есть ввиду сильной жары занятия производить днем невозможно, то дается с 11 часов утра и до 3-х свободное время, которое каждый может использовать, как хочет. По французскому уставу не полагается за время «съезда» выходить из помещения, за исключением неотложной нужды. Жара бывает такая, что достаточно выйти без шлема из помещения, как может случиться солнечный удар. А сирокко[xxvi] – это ужасная мука не только для людей, но и таких чисто африканских животных, как верблюды. Горячий ветер с раскаленным песком наполняет весь воздух так, что совершенно невозможно дышать. Нередко воздух становился желтым и бывают случаи, как и в тумане, что в десяти шагах ничего не видишь. «Съезд» обыкновенно продолжается три месяца. Это действительно отдых для легионера. Время свободного вполне достаточно; занятия непродолжительны, и за это время так изленишься, что трудно после привыкать к повседневной службе.

В обыкновенное время после ужина в 6 часов вечера иногда пройдешься в город, но ненадолго, так как денег нет, а без денег в городе делать нечего. Немцы-легионеры, сравнительно, жили немного лучше, так как многие получали из дома деньги. Вообще же жизнь протекала довольно однообразно: занятия, работа, караул, патруль за дезертирами и пьянство. Такая жизнь, безусловно, не могла отразиться хорошо на моральном состоянии людей, а потому, в большинстве случаев, под конец службы многие становились пьяницами и неврастениками.

В октябре до нас дошли слухи, что один из эскадронов должен идти на фронт в Марокко, так как рифляне[xxvii] (марокканские арабы) наступали и основательно потрепали как испанцев, так и французов. Стали ходить легионерские слухи: каждый откуда-то имел «точные» сведения, какой эскадрон пойдет. Служащие по всевозможным бюро, в том числе посыльные и вестовые, ходили с важным таинственным видом, как будто бы зная все. Каждый говорил за свой эскадрон, иногда доходило до драки. В особенности частые драки бывали между поляками и немцами. Это у них постоянная вражда. Но замечательно то, что как бы друг с другом ни враждовали и ни дрались в расположении картье[xxviii] (казармы), но достаточно было выйти в город, как все забывалось, и один стоял за другого. Не дай Бог, если кто тронет легионера в городе! Хотя это не мешало, придя в казармы, подраться с тем, кого только что защищал. Нередко доходило и до поножовщины.

Наконец, в феврале 1925 г. стало известно, что на фронт выступает 3-й эскадрон под командой капитана Буржуа. Я был в 4-м эскадроне и, говоря откровенно, меня в Марокко мало тянуло. Хотелось в Сирию. В марте или апреле 3-й эскадрон выступил на фронт. До нас доходили слухи, что эскадрон участвовал в боях, понес большие потери, но точных сведений мы не имели. Наша же жизнь шла своим чередом: маневры, «съезды», караулы, патрули и т.д.

В 1925 г. маневры были неинтересные и скучные. Была очень сильная жара. Стали ходить слухи: якобы еще один эскадрон должен выйти на фронт, но только в Сирию, где уже стрелки были в боях и понесли колоссальные потери с восставшими друзами.[xxix] Но точно ничего не знали. Жили слухами. Каждому эскадрону хотелось ехать, и поэтому повторялись те же картинки, что и перед отправкой 3-го эскадрона. Правда, ожидания наши длились очень недолго и день выступления был уже известен. Выступал наш 4-й эскадрон под командой бездарного капитана Ландрио.

Дней за десять до отправки мне пришлось быть в карауле. Часа в 2 ночи в караульном помещении поднялся шум. Я в это время находился около ворот казармы, сменял часовых. Я моментально бросился к караульному помещению. В тот момент я подумал, что арабы хотели проникнуть к караульному помещению и обезоружить караул, тем более такие попытки уже бывали. Но, подбежав ближе, я узнал от дежурного маршала, что «ничего особенного»: это просто скорпионы вышли из мастерской, оборудованной из части катакомбы, расположенной под всеми казармами, которым насчитывается около тысячи лет, и двинулись на огонь. Был роковой месяц июнь. Караул весь выскочил из помещения. Был вызван офицер, заведующий газами. Газовые баллоны были поставлены в двух комнатах караульного помещения, помещение запечатано и заклеено, и газовые баллоны были разбиты револьверными выстрелами. Таким образом помещение держали трое суток. Через три дня помещение открыли, но там не нашли ни одного скорпиона. Все ушли.

Вскоре после этого эскадрон наш вместе с лошадьми выступил. До Туниса шли походным порядком; в Тунисе погрузились на пароход, под звуки военного оркестра пароход снялся с якоря и мы тронулись. Весь эскадрон почти состоял из русских. Все чему-то радовались, думая, что едут куда-то на веселье, но никому в голову не приходило, что он, может быть, будет убит или же искалечен. Да, много молодых жизней полегло в песках Сирии, но еще больше было искалеченных. Я лично радовался перемене места, обстановки и ожидал увидеть что-то сверхъестественное. Но, кроме ужасов войны и своего искалечения, ничего не увидел.

После восьмидневного пути мы прибыли в Бейрут.[xxx] Там ожидали нас высшие военные власти. После смотра весь эскадрон походным порядком пошел за город на приготовленный нам плацдарм для стоянки. Почти целую неделю мы ничего не делали, кроме патрулирования по городу. После нас продвинули ближе к крепости Суйде, где мы несли сторожевое охранение, так как в крепости в течение трех месяцев находился французский батальон, окруженный друзами. Положение батальона было отчаянное. Продукты - хлеб, консервы и мороженое молоко - им бросали с аэроплана, хотя последнее почти никогда не долетало, а еще в воздухе таяло. Численность друзов, окружавших Сайду, была приблизительно около 6 – 8 тыс. И вот, нашему эскадрону при содействии французской колониальной пехоты был дан приказ атаковать друзов и освободить французов из крепости.

Наш эскадрон и один батальон пехоты вошли в турецкую деревню Муссей–Фрей по направлению к Суйде. Муссе–Фрей – небольшая деревня, скрытая от взора неприятеля. Но с такими силами мы не могли удержать деревни. Командир батальона расставил лично посты и мы ожидали только появления друзов. Первая стычка с ними произошла во время нашего разъезда; результат – четверо убитых и два или три раненых.

Целую ночь друзы готовились к наступлению. Со стороны неприятеля был слышен страшный шум и свист. На другой день вечером друзы бросились в атаку на пехоту. В рядах эскадрона началось движение. Друзы, видя нашу подготовку, пустились на хитрость и кричали по-французски: «Мы – легионеры, не стреляйте». Зная заведомо, что здесь больше частей легиона нет, русский маршал Ткаченко, кубанский казак, принял командование эскадроном, так как командира эскадрона, капитана Ландрио, я лично не видел во все время боя. Между прочим, Ткаченко вскоре был убит. Офицерский состав был перебит в начале боя. Французская пехота была окружена и почти вся уничтожена. Мы были в пешем строю, так как при начале боя лошади наши, привязанные на общую веревку, при первых же выстрелах порвали ее и бежали без седоков вдоль линии неприятеля. Друзы, как сумасшедшие, неслись на нас и, казалось, вот-вот раздавят нас своей численностью, но, благодаря удачным залпам, мы остановили друзов, и в их рядах началась паника. Воспользовавшись их смятением, мы бросились на них в атаку и, рассеяв ряды противника, ворвались в Сайду. Заперев за собой ворота крепости, мы увидели ужасную картину: по всем углам лежали истощенные французы. Многие не могли уже двигаться от истощения. Нас в крепости оказалось мало: больше 80 человек было убито и приблизительно столько же ранено.

На рассвете подошло подкрепление и друзы были разбиты. Они потеряли и оставили на поле боя больше тысячи убитых. Меня заинтересовала обстановка боя, и я выглянул через стену. Я увидел бегущих друзов. Всевозможных цветов знамена развевались в их рядах. Смотрел я не больше одной минуты, как почувствовал, что меня что-то ударило в голову. Я упал. Я был ранен. Минуты через две-три я потерял сознание и, к сожалению, не мог видеть и участвовать в том, что было дальше.

В этот же вечер всех раненых отвезли в Бейрут. Разместив нас в лазарете, нам оказали первую помощь – сделали перевязку. В госпиталь пришел французский комендант – поздравлял всех… С чем?…

В Бейруте я пробыл шесть дней, в течение которых почти все время был без сознания. Я был ранен в затылочную часть головы и нуждался в операции, так как пуля осталась в голове. На седьмой день нас погрузили на миноносец и через Марсель отправили в Бизерту. На миноносце было великолепно: чудный уход, внимательное отношение со стороны начальства; вообще чувствовали мы себя, как в хорошем госпитале в России в 1914 – 1915 гг. В Марселе нас навестили какие-то дамы, мы получили от них подарки и по 50 франков. В Марселе пробыли шесть часов и тронулись дальше в Бизерту. В Бизерте нас разместили в военном госпитале. На другой же день мне была сделана трепанация. Лечение и вообще мое пребывание в Бизерте ничем не ознаменовалось.

Пробыв там около четырех месяцев, я был переведен в Тунис, а оттуда в полк в Сусе. В Сусе я лежал в местном госпитале. В марте пришел ко мне один из русских офицеров и спросил, могу ли я завтра быть на параде, принимаемом французским маршалом Деспере. На параде в присутствии городских властей и местных жителей участники боя должны были быть награждены лично маршалом Деспере орденом Croix de guerre[xxxi].

Я находился вторым с правого фланга. Наконец, приехал маршал. Он подошел к правофланговому, надел на него орден и спросил его, из какого места России он родом, семейное положение и сколько состоит на военной службе. Подъехав ко мне, он задал мне те же вопросы и спросил, знаю ли я свой подвиг. Я ответил, что особого подвига я за собой не чувствую и являюсь только участником боя и пострадавшим. «Этого достаточно», – сказал он. Обойдя таким образом всех, он сказал несколько слов об этом «важном бое» и приказал производить парад. Парад он принимал лично. Пройдя церемониальным маршем, мы уехали в казармы, а оттуда я – в госпиталь. Пролежав в госпитале еще два месяца, до мая, я был выписан и опять попал в строй. Но ранение давало о себе знать и мне было тяжело служить в строю. Я стал проситься на комиссию. Ответ на мою просьбу был положительный, но затянулся до февраля 1927 г. Я был представлен на комиссию ровно за двадцать дней до окончания срока службы.

В марте я уехал в Саламбо (недалеко от Туниса) на комиссию. Комиссия была поверхностная, и доктора решили, что я к службе «не годен», дав мне отставку и… 44 франка пенсии. Это было 20 марта, а 22-го кончалась моя служба. После комиссии я уехал в полк; в тот же день я получил штатский костюм «Клемансо» и на другой день уехал в Тунис, чтобы там погрузиться на пароход и навсегда покинуть «милую» Африку.

Путь от Туниса до Марселя занял около сорока часов. По приезде в Марсель я в том же самом порту Сан-Жан, где был шесть лет тому назад, получил документы и… 16 франков на дорогу до Парижа, ну и, конечно, бесплатный билет.

Все, мною пережитое за это время, настолько озлобило меня против французов, что я решил ни в коем случае не оставаться во Франции, а уехать. Этим я заканчиваю мои воспоминания, но впоследствии я, безусловно, более подробно изложу все факты и переживания, которые выпали на мою долю в бытность во французском Иностранном легионе.

Примечания:


--------------------------------------------------------------------------------

* «О, да он слабый!» (Более точный перевод с французского: «О, да он измучен!» - С.И.)

* «Смирно!» (фр.)

** Прямо (фр.)

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 21.4.2010, 0:54
Сообщение #90


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ЛЕНИНСКИЙ НАРКОМ: У ИСТОКОВ СОВЕТСКОЙ КОРРУПЦИИ
А.А. Иголкин

В самом начале 1922 г. В.И. Ленину прислали для ознакомления первый номер журнала «Экономист» за тот же год.[1] Реакция Ленина была неожиданной: он предложил - и ни кому-нибудь, а Ф.Э. Дзержинскому - журнал немедленно закрыть, а что касается сотрудников (и авторов) журнала, то дал им следующую оценку: «Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу».[2]

Принято считать, что на роль главного «военного шпиона», подлежащего «постоянному излавливанию», претендовал выдающийся русский ученый, один из крупнейших социологов XX в. Питирим Александрович Сорокин. Именно его статью в этом журнале попытался раскритиковать глава советского правительства (впрочем, совершенно безуспешно: теоретико-методологический потенциал был слишком не равен).

Однако вполне возможно, что вызвавшие гнев вождя отдельные словосочетания, выхваченные из абсолютно не понятой им статьи П.А. Сорокина, были для Ленина лишь предлогом. Чтобы разобраться в теоретическом тексте ученого, нужно было обладать хорошим специальным образованием, и никакой особой опасности, с точки зрения пропаганды, как кажется, эта статья не представляла.

Но в том же номере журнала «Экономист» была и другая статья, смысл которой был совершенно понятен любому человеку с тогдашним средним образованием. И смысл этот был таков: «Новые власти либо абсолютно, на удивление, не умеют хозяйствовать, либо, что более вероятно, вместо того, чтобы отстаивать национальные интересы в сфере международных экономических отношений, творят совместно с иностранными предпринимателями черт знает что, какие-то темные делишки в своих собственных интересах».

Автором статьи о «темных делишках» был А.Н. Фролов, давший экономический анализ сделанного в 1920 - 1921 гг. большевиками так называемого «паровозного заказа за границей». Он спокойно, без эмоций, анализировал доступные ему цифры, сопоставлял, размышлял. Общий вывод Фролова таков: этот заказ был, в лучшем случае, большой технико-хозяйственной ошибкой.[3]

Ему было не совсем понятно, как можно было заказать в Швеции 1 000 паровозов на заводе, который до этого выпускал в год больших паровозов не более 40 штук (речь шла о заводе фирмы «Нидквист и Хольм»). Как могла Советская власть в 1920 г. сразу же выдать огромный аванс золотом (по информации Фролова, 15 млн. золотых руб.) и готова была ждать несколько лет, которые должны были уйти на расширение завода: постройку заводских корпусов, зданий для рабочих и т.д.[4]

Фролову непонятно, почему эти деньги - в золоте! - нельзя было выделить, например, Путиловскому заводу, выпускавшему до войны 225 паровозов в год. По его данным, весь железнодорожный заказ за рубежом был сделан на сумму 200 млн. руб. золотом. Русский экономист убежден: эти огромные деньги вполне можно было потратить на то, чтобы «привести в порядок свои паровозостроительные заводы и накормить своих рабочих - вот как мне рисуется задача обращения 200 миллионов золотых рублей в 1 700 паровозов».[5]

Фролов обратил внимание на следующее обстоятельство: «несмотря на значительное уменьшение числа здоровых паровозов и товарных вагонов, их количество все же оказывается избыточным.

В июне сего года (1921. - Авт.) числилось свободными от работы 1 200 паровозов и 40 тыс. товарных вагонов».[6]

Еще экономист заметил, что паровозы почему-то заказаны по цене, примерно вдвое превышающей довоенную.[7]

Но мало и этого. Автор статьи продолжал: «Небезынтересно отметить, что цены, по которым производилась покупка, оказались во много раз ниже, чем те, которые были утверждены Советом Народных Комиссаров. Например, на дымогарные трубы была утверждена цена 1 500 зол. рублей за тонну, а куплено за 200 руб., на манометры утверждена цена 76 руб., а куплено за 7 руб., инжекторы куплены за 110 руб. против 500 руб. утвержденных и т.п. Так утратились у нас всякие представления о стоимости вещей».[8]

А.Н. Фролов наверняка понимает и дает понять читателю: если из государственного бюджета на покупку какой-то не очень нужной «вещи» выделяются суммы гораздо большие, чем ее рыночная цена, то продавец получает сумму, примерно соответствующую средней цене, а все остальные деньги куда-то уходят. Или кому-то уходят - так будет точнее.

Речь в статье, напечатанной в «Экономисте», шла об очень больших деньгах, причем, как мы дальше увидим, гораздо больших, чем упомянутые 200 млн. золотых руб.

Что это за суммы были в 1920 – 1921 гг. – 200 - 300 млн. золотых руб.? В 1920 г. объем производства всех отраслей промышленности России составлял 517,6 млн. золотых руб., промышленности «металлической» (куда входило машиностроение) - 48,5 млн. золотых руб.[9] Находившийся в России золотой запас Государственного Банка на 8 ноября 1917 г. составлял 1 101 млн. золотых руб. Часть золота - 650 млн. руб. - была эвакуирована в Казань, затем эти деньги попали к Колчаку, после разгрома которого Москва вернула 409 млн. руб.[10]

Как ни крути, 200 млн. зол. руб. - колоссальные деньги: больше четверти золотого запаса страны.

И вот еще что важно.

Начало 1922 г. - это время голода, причем не столь неожиданного, как хотелось бы это кому-то представить. Об угрозе засухи в 1921 г. говорили уже на VIII Всероссийском съезде Советов в декабре 1920 г.; тогда же об этом писал журнал «Народное хозяйство».[11] Но вот голод пришел - нужен хлеб, если в стране есть золото: его можно было обменять на мировом рынка на хлеб. Поразительные цифры: импорт паровозов в 1921/22 г. по стоимости был больше, чем импорт продуктов мукомольного производства. Паровозов тогда ввезли на 124,3 млн. руб., продуктов мукомольного производства - на 92,6 млн. руб. (рубли - условные, не золотые, именно их дает советская статистика, но «одинаковые» для паровозов и хлеба).

В золотых рублях на импорт хлеба, муки и крупы в 1921 г. было израсходовано 17 742 тыс. - по данным, опубликованным в 1928 г.[12]

В натуральном выражении, по официальной статистике, импорт хлеба, муки, крупы в СССР в 1921 г. составил 235,6 тыс. тонн, в 1922 г. - 763,3 тыс. тонн.[13] Всего ровно миллион тонн (с учетом округлений). Цифра поразительно «круглая» и, честно говоря, вызывающая сомнение. Похоже, что меньше тогда купили хлеба. Если считать, что голодающих было 25 млн. человек - на каждого приходилось 40 кг импортного хлеба в голодный 1921/22 год. Опять же если верить, что ввезли миллион тонн. На 200 млн. зол. руб. по тогдашним ценам можно было купить около 10 пудов хлеба на каждого голодающего. Этого сделано не было. Предпочтение было отдано паровозам, а не хлебу. Неужели они были так нужны?

Ленин знал: все, о чем писал А.Н. Фролов, было правдой. Хотя и не всей правдой: документация сделок по «паровозным заказам», а по сути – «паровозной афере», проходила как «совершенно секретная». На многих документах ставился гриф «отпечатано в одном экземпляре», а некоторые даже написаны от руки и в связи с ceкретностью не перепечатывались. Часть документов сегодня открыли, но только часть. Тогда, в 1922 г., журнал, попытавшийся разобраться в делах такой важности и секретности власти должны были закрыть немедленно под любым предлогом, лучше всего - под очевидно надуманным. И «вождь мирового пролетариата» потребовал от Дзержинского закрыть журнал… хотя бы потому, что в первом и втором номерах на обложке не был напечатан список сотрудников.[14]

Действительно, интересное основание. Хотелось бы и в этом маленьком вопросе восстановить справедливость: на обложке первого номера (как раз того, где напечатана статья А.Н. Фролова) приведен полный состав редакционной коллегии. Вот они, эти, по словам Ленина, «крепостники, реакционеры» и - почему-то – «дипломированные лакеи поповщины»[15], а в действительности - весьма квалифицированные экономисты, кое-кто - с мировым именем: Б.Д. Бруцкус, А.И. Буковецкий, С.И. Зверев, Д.С. Зернов, Е.Л. Зубащев, А.С. Каган, В.И. Ковалевский, И.М. Кулишер, Д.А. Лутохин, Н.В. Монахов, А.Л. Рафаилович.

За паровозы платили золотом, его вывезли на сумму куда большую, чем ввезли паровозов, и до конца скрыть следы грандиозной аферы, связанной с утратой для нищей тогда России многих тонн золота, которое затем неизвестно куда подавалось, не удалось. Попытки в чем-то разобраться были предприняты еще по горячим следам, в первой половине 1920-х гг.

О сомнительности железнодорожных сделок написали в первой половине 1920-х гг. в своих фундаментальных монографиях крупнейшие тогда российские специалисты по экономике железнодорожного транспорта М.М. Шмуккер и И.Д. Михайлов. Вот слова И.Д. Михайлова: «Заказ был сделан, огромные суммы были на него затрачены, хотя в дальнейшем оказалось, что можно было обойтись и без этого заказа, стоило лишь усилить капитальный ремонт паровозов».[16] И М.М. Шмуккер не понимал, зачем был выдан золотом большой аванс на расширение шведского завода «при наличии у нас таких заводов, как Харьковский, Коломенский, Путиловский, Сормовский и т.д., имевших в дореволюционное время каждый много большую производительность».[17]

В апреле 1923 г. А.Г. Шляпников издал в Москве брошюру, в которой обвинял ряд советских лидеров (их список открывал нарком Ю.В. Ломоносов, о котором речь впереди) в том, что они расхитили громадные казенные деньги и поместили их за границей с помощью Ашберга, названного «частным банкиром советских лидеров». Информация об этом попала во французские и шведские газеты (в частности, в «Свенска Даг бладет» от 17 марта 1923 г.). В СССР брошюра Шляпникова была немедленно конфискована.[18] Г.Я. Сокольников в 1925 г. вдруг заявил на Пленуме правлений железных дорог: «Паровозные заказы…, которые должны были спасти транспорт, а вместе с тем и всю страну, оказались для транспорта ненужными»; и потом его слова были опубликованы.[19] А Л.Д. Троцкий еще на XI съезде РКП(б) весной 1922 г. неожиданно заявил, что «можно бы делать паровозы у нас, а заграничные заказы были не нужны». Потом, когда «Паровозное дело» будет расследовать Дзержинский и Троцкому как лицу, исполнявшему обязанности наркома путей сообщения, придется давать письменные объяснения, он будет доказывать: он тут ни при чем.[20]

------------------------------------------------------------

Прошло всего несколько лет, и в вышедшей в 1929 г. книге Д.И. Ильинского и В.П. Иваницкого «Очерк истории русской паровозостроительной и вагоностроительной промышленности» тема железнодорожных заказов за границей, сделанных в 1920 - 1921 гг., не поднималась.

В более поздних работах советских авторов о паровозной афере либо вообще не упоминалось, либо даже пытались представить все дело как очередное подтверждение гения Ленина в вопросах внешнеэкономических и внешнеполитических.

Движущим мотором (чуть было не написал – локомотивом) паровозной аферы был Юрий Владимирович Ломоносов, тот самый, что стоял за аферой «Алгембы», унесшей десятки тысяч жизней, о чем мне приходилось писать ранее.[21] И хотя в 1994 г. в России была издана книга воспоминаний Ломоносова о Февральской революции, об этом интересном и в чем-то загадочном человеке у нас знают мало. Гораздо меньше, чем о других ленинских наркомах - Чичерине, Луначарском, Троцком, Сталине, Цюрупе. Юрий Владимирович Ломоносов имел ранг Народного комиссара - но даже в замечательной, посмертно вышедшей работе Э.Б. Генкиной, собравшей информацию, казалось бы, о всех ленинских наркомах, его фамилия отсутствует[22].

Может быть, виной тому - невозвращение профессора и бывшего наркома в СССР из заграничной командировки в 1927 г. и лишение советского гражданства - аж в 1945 г.? Умер он своей смертью в Канаде, в 1952 г.

В 12-томной биографической хронике «Владимир Ильич Ленин" фамилия Ю.В. Ломоносова впервые появляется в 7-м томе в связи с тем, что 1 апреля 1919 г. обсуждался вопрос «о назначении профессора Ю.В. Ломоносова главным уполномоченным миссии путей сообщения в США».[23] Декрет о назначении профессора Ю.В. Ломоносова главноуполномоченным РСФСР и Наркомпути в США по делам заготовления для Советской России железнодорожного подвижного состава и о реорганизации Русской миссии путей сообщения в США Ленин подписывает 16 апреля 1919 г.[24]

Ломоносов - не только профессор, он - крупный сановник прежнего, досоветского времени: товарищ (то есть заместитель) министра. В анкете, составленной в 1921 г., Ломоносов указал, что до революции он имел чин статского советника и царские ордена – «до Владимира».[25]

Он имел огромные заслуги перед силами, пришедшими к власти в результате Февральской революции: задержал движение царского поезда и не допустил прибытия по железной дороге в Петроград верных Николаю II частей 1 - 2 марта 1917 г. Об этом Ломоносов с гордостью повествует в мемуарах, вышедших впервые на английском языке в 1919 г. в Нью-Йорке. Для того времени первое издание воспоминаний на чужом языке и в чужой стране было не совсем обычным. В России же книгу не издавали вплоть до 1994 г.[26]

Еще до Октябрьского переворота в США был сделан ряд железнодорожных заказов: первый - в 1915 г., второй - в 1916 г. и третий - летом 1917 г.[27] Выполнение этих заказов координировала Русская миссия путей сообщения, которую на протяжении двух лет, вплоть до середины 1919 г., возглавлял Ломоносов, товарищ министра путей сообщения, постоянно находившийся в Соединенных Штатах. Входил ли Ломоносов, как большинство членов Временного правительства в какую-либо масонскую ложу, установить не удалось. И что он делал два года в США (никакой реальной работы по линии железнодорожной миссии с конца 1917 г. быть не могло), также пока неизвестно. Есть архив Ю.В. Ломоносова в Великобритании, в г. Лидсе; возможно, что-то открылось бы, если там поработать. Неизвестно также, когда и почему у статского советника появились симпатии к большевикам; во всяком случае, он не воспрепятствовал тому, что паровозы и вагоны по заказу, сделанному в 1917 г., начали поступать в 1918 г. во Владивосток, который тогда не контролировался Москвой, и советское правительство совершенно не знало, сколько паровозов и вагонов поступило и какова была их дальнейшая судьба.[28] До Советской России они тогда не дошли.

Но вот - установленный факт: переход на службу Советскому правительству и сразу на высокую должность, примерно соответствующую прежнему «товарищу министра». В 1919 г. Ломоносов возглавляет Главкомгосоор и тут же проворачивает аферу с Алгембой, а дальше идет еще выше по должностной иерархии.

В 1920 г. Ленин хотел бы видеть Ломоносова на важнейшем хозяйственно-политическом посту - наркома путей сообщения. Кандидатуру Ломоносова на пост наркома путей сообщения 24 - 25 мая 1920 г. Ленин обсуждал с Г.М. Кржижановским, Я.С. Ганецким, В.И. Свердловым, В.П. Милютиным, Я.Э. Рудзутаком и другими (всего Ленин выслушал мнение 19 человек).[29] Но почему-то не утвердили.

Тем не менее Ломоносов получает огромные реальные властные полномочия. 17 июня 1920 г. Ленин подписал «Наказ Российской железнодорожной миссии за границей», а главе миссии - Ломоносову - специальным мандатом Ленина давались все права Народного комиссара, в том числе - окончательного разрешения вопросов на месте. Во всех делах Ломоносов становится подотчетен только Совнаркому, то есть Ленину. Формально - задача Ломоносова покупать и ремонтировать (за золото) паровозы, приобретать вагоны, цистерны, запчасти и т.п. На самом деле - функции гораздо шире.[30] Ломоносов настолько входит во власть, что на него жалуется Ленину (больше некому!) всесильный Троцкий. Иначе не объяснить слова Ленина в письме от 8 декабря 1920 г.: «…С Ломоносова взять письменное (Подчеркнуто Лениным. - Авт.) обязательство не менять ничего ни в системе, ни в решениях Троцкого (Тогда - наркома НКПС. - Авт.) и не смещать главкома, т.е. Борисова» (И.Н. Борисов - начальник Главного управления путей сообщения НКПС. - Авт.).[31] Вот так!

Надо сказать: хотя такой головокружительной карьеры, как Юрий Владимирович, у большевиков не сделал больше никто из царских сановников, еще несколько прежних руководителей Министерства путей сообщения работали в НКПС. С 15 апреля 1921 г. по 24 февраля 1924 гг. наркомом путей сообщения был Дзержинский. Он привлек к сотрудничеству бывшего министра путей сообщения Временного правительства А.В. Ливеровского, который позже станет завкафедрой Ленинградского института инженеров путей сообщения, техническим экспертом первой очереди Московского метрополитена, а в годы войны примет участие в проектировании и создании знаменитой «дороги жизни» через Ладожское озеро. Начальником Главного управления путей сообщения с 16 апреля 1920 г. стал И.Н. Борисов, бывший товарищ министра путей сообщения, а в августе 1923 г. он был назначен заместителем наркома путей сообщения; именно его хотел сместить Ломоносов.

Бесконтрольная деятельность ленинского наркома не могла не встретить противодействия в верхах, но лишь 14 декабря 1921 г. Совет Труда и Обороны постановил: «В принципе признать необходимым, чтобы уполномоченный СНК в выполнении ж. д. заявок за границей тов. Ломоносов был подотчетен в соответствующей части по НКВТ и НКПС».[32] Другими словами, до этого времени, полтора года, Ломоносов мог не отчитываться ни перед кем, кроме Ленина.

Большую часть времени Ломоносов проводил за рубежом - в Берлине, Стокгольме, Париже, Лондоне, Ревеле.

В ноябре 1921 г. Ленин поднимает вопрос о назначении Ломоносова на высокую должность - замнаркома НКПС или даже наркома, но с функциями, выполнение которых требовало работы внутри страны. Ломоносов категорически отказывается - и с весьма любопытными мотивировками: «Прежде всего, смену железнодорожного командного состава всегда производят весной, а не осенью. Экзамен на дорогах - зима, и к ней готовятся с марта; в ноябре уже ничего сделать нельзя, и придется лишь расплачиваться за грехи предшественников. Во-вторых, сейчас снабжение транспорта почти целиком висит на заграничных заказах, а без меня это дело рассыпается. Опять резон потерпеть до июня. В-третьих, и это главное: я считаю себя неподготовленным к занятию руководящих должностей по НКПС. Я как никто знаю железнодорожную сеть и русский железнодорожный персонал, но я не знаю современных условий работы дорог и вовсе не знаком с водным транспортом».[33] Смысл отговорок совершенно ясен: Ломоносов категорически не хочет работать в России.

Ленин постоянно поддерживает своего любимца, отводит от него все нападки, и когда Л.Б. Красин (как наркомвнешторг) и Дзержинский (как наркомпуть и председатель ВЧК) будут выражать Ломоносову недоверие, подпишет еще один мандат, подтверждающий его ранг и права Народного комиссара. В январе 1922 г. Ломоносов, обидевшись на попытки разобраться в его работе, обратился в Совнарком с просьбой об отставке.[34] В ответ Ленин и подтвердит новым мандатом права наркома (текст этого мандата дан в приложении).

1 ноября 1922 г. Ленин шифротелеграммой предлагает Дзержинскому назначить Ломоносова его заместителем как наркома путей сообщения. В ответ Дзержинский просит подождать с решением до его возвращения (и, видимо, личной беседы).[35] Опять обошлось: замнаркома НКНС Ломоносов не стал.

Ломоносов - именно ленинский нарком. Отвечать за его деятельность не хотели ни Красин, ни Троцкий, ни Дзержинский. В марте 1922 г. Красин писал в Совнарком: «…Я определенно не доверяю Ломоносову»[36] (полностью документ дан в приложении).

В 1923 г. Троцкий давал пояснения Дзержинскому о предоставлении Ломоносову полномочий наркома: «Я, помнится, сам предложил послать его на правах наркома, так как не считал возможным нести за Ломоносова ответственность».[37] Троцкий в то время, когда появился новый нарком, возглавлял НКПС, и железнодорожные заказы - по административной логике - должны были бы идти через него.

Всем было известно, что глава железнодорожной миссии бесконтрольно распоряжается огромными деньгами, и советские сановники просили его привезти из-за границы нужные им вещи, иногда - дорогие. В марте 1923 г. Ломоносову все-таки придется отвечать на вопросы Дзержинского - и отнюдь не как наркома НКПС. В протоколе допроса зафиксированы слова профессора: «“Что Вы привезли?” - вот вопрос, которым нас встречали по приезде в Москву… И я, как другие, возил… возил сахар, возил масло, возил белье, чулки, сапоги, пальто, платья».[38]

Информаторы Дзержинского докладывали своему шефу о Ломоносове еще в июле 1921 г.: «Много говорят о его шикарном образе жизни в Москве, и еще больше - роскошном за границей».[39]

В анкете, составленной в июне 1921 г., Ломоносов указал, что жена живет в Стокгольме, сын учится в школе в Англии, замужняя дочь также живет за границей - в Берлине.[40] В то время отправлять семью на постоянное жительство за рубеж у большевиков было не принято. Но для Ломоносова сделали исключение.

Будучи за границей, Ломоносов, правда, не встал на партийный учет в партячейку железнодорожной миссии и весьма успешно делал вид, что он беспартийный. Во всяком случае, в этом был убежден секретарь партячейки. Однако полпред в Германии Н. Крестинский в личном письме Ломоносову напомнил ему о его принадлежности к партии большевиков.[41]

Могу подтвердить: в совершенно секретной характеристике Ю.В. Ломоносова, хранящейся в фонде Ф.Э. Дзержинского в РГАСПИ, датируемой июлем 1921 г., фиксируется его членство в партии.[42]

В ноябре 1921 г. берлинская эмигрантская газета «Руль» публикует фельетон «Юбиляры»: о роскошном праздновании юбилея советской железнодорожной миссии профессора Ломоносова в берлинском и стокгольмском представительствах. В Берлине, в частности, был дан бал, а «чины комиссии получили большие наградные».[43] Всех особенно возмущало, что это делалось во время голода в России.

Нравственный облик этого дворянина характеризуют написанные им доносы, отложившиеся в личном фонде Ф.Э. Дзержинского в РГАСПИ. Для статьи отобрано лишь несколько, наиболее характерных, совершенно секретных посланий в ВЧК, лично Дзержинскому. Так, 22 декабря 1921 г. в записке из Берлина Дзержинскому Ломоносов «считает долгом сообщить, что у тов. Травина кое-что открылось (в смысле личности и донжуанства)». А посему его лучше оставить в России.[44] А 30 декабря 1921 г. Ломоносов совершенно секретным образом сообщает Ф.Э. Дзержинскому из Стокгольма, что госпожа фон Фельд, «дочь генерала» и «белогвардейская шпионка», «стала частой гостьей в нашем советское доме», а с инженером Васильевым «ее связывает что-то более серьезное». Заключение Ломоносова: «Васильева оставлять здесь нельзя. Завтра направляю его в Москву, и посмотрим, что из этого выйдет».[45]

Автору статьи сегодня, через 80 с лишним лет, искренне жаль инженера Васильева, товарища Травина, госпожу фон Фельд и ту неизвестную даму, отношения с которой вызвали донос на товарища Травина.

Наш профессор не только «стучит» Дзержинскому, но и обзаводится собственными тайными информаторами. Комиссия Аванесова, проверявшая работу миссии Ломоносова в 1923 г., зафиксировала интересный факт: «Личные осведомители Ломоносова получали жалование и другие виды оплаты из средств миссии».[46]

Какое-то представление о личности Ломоносова у читателя уже, возможно, сложилось. Теперь - более подробно о самом главном, почему и интересен нам сегодня этот ленинский нарком: о деятельности Российской железнодорожной миссии за границей, которую он возглавлял, о коррупции и о пропавших миллионах золотых рублей.

В 1920 г. в России, действительно, сложилось тяжелейшее положение на железнодорожном транспорте. Но вряд ли оно было намного легче в 1919 или в 1918 гг. Около 3 тыс. лучших паровозов, работавших в прифронтовой полосе, в начале 1918 г. захватили немцы.[47] Обстоятельства этого дела не расследованы до сих пор, как это могло произойти - остается загадкой. 3 тыс. паровозов - это много.

В январе 1920 г. на территории РСФСР всего было 12 398 паровозов, а в декабре, когда территория, контролируемая Москвой, замета возросла, - уже 19 207. Однако «здоровых, не требовавших ремонта паровозов» было в январе 4 562, в декабре – 7 857. За первую половину 1920 г. было отремонтировано 3 454 паровоза, за вторую половину года – 5 923.[48] Что свидетельствует и о неплохих российских мощностях по ремонту, и о том, что были альтернативы: заказывать паровозы за границей, ремонтировать их за границей или ремонтировать и строить в России.

Как мы знаем, был выбран вариант вложения средств в заграничные заказы - и по строительству новых, и по ремонту старых паровозов. Выпуск новых паровозов русскими паровозостроительными заводами продолжался, но был невелик:

1915 г. – 917 паровозов,

1916 г. – 600,

1917 г. – 420,

1918 г. – 214,

1919 г. – 74,

1920 г. – 61,

1921/22 г. – 68.[49]

Мощности отечественных паровозостроительных заводов были гораздо большими, чем реальное производство: не хватало металла, топлива, квалифицированных рабочих и инженеров.

В 1906 г. в России было произведено 1 270 паровозов, перед мировой войной теоретически максимальная годовая производительность была определена в 1 700 – 1 800 штук. В 1919 г. НКПС считал, что 41 отдельный завод могли бы за год дать следующее количество паровозов: Брянский – 240, Коломенский – 300, Сормовский – 300, Харьковский – 260, Гартмана – 250, Невский – 180, Путиловский – 72, Кулебакский – 150, Воткинский – 50. Всего - 1802.[50]

Конечно, для этого нужен был бы металл и ремонт кое-какого оборудования, но, вложив суммы, гораздо меньшие, чем за рубеж, поднять производство до 300 - 400 штук было вполне по силам.

Хотя, как тогда было хорошо известно, паровозы в 1920 - 1921 гг. стояли не только из-за неисправности, но и нехватки топлива. В 1920 г. не работали из-за недостатка топлива 300 - 500 паровозов, вполне пригодных к эксплуатации, в 1921 г. - около 2 тыс.[51]

Выходит, разруха на транспорте прежде всего связана с нехваткой топлива? Сначала надо пустить в эксплуатацию все исправные паровозы, затем - отремонтировать те, что по силам имеющимися средствами, а затем уже считать, нужны ли новые паровозы и сколько. С позиции экономической рациональности это кажется очевидным. Однако профессор Ломоносов сделал в 1920 г. для Политбюро совершенно иной анализ ситуации, акцентируя острейшую необходимость немедленного заказа за границей новых паровозов.

В 1923 г. Троцкий вспоминал (в записке Дзержинскому), что Ломоносов уверял Политбюро, будто без заграничных паровозов железные дороги встанут до февраля 1921 г. Троцкий не помнил, в каком месяце Ломоносов делал доклад в присутствии Ленина, предположительно - осенью 1920 г., но про обещанное Ломоносовым время остановки железных дорог - февраль 1921 г. - помнил точно.[52]

Но даже если согласиться с идеей импорта паровозов, открывались разные варианты, отличавшиеся экономической целесообразностью с позиций национальных интересов страны.

Так, в начале 1920 г. США предложили советскому правительству поставить 200 мощных паровозов типа «Декапод», на весьма выгодных условиях платежа: через 5 лет со дня сдачи подвижного состава в Нью-Йорке, причем платежи должны были начаться только по истечении трех лет.[53] Это было бы очень важно - начать платежи через 3 года, когда разрушенная войной экономика начнет восстанавливаться. Паровозы американцы готовы были поставить, условно говоря, «хоть завтра».

Однако был избран другой вариант: с огромной немедленной предоплатой русским золотом и поставкой паровозов в неопределенном будущем. Всего Российская железнодорожная миссия за границей заключила около 500 договоров с иностранными фирмами на паровозы, вагоны, цистерны, запасные части, станки, а также качественные стали и иные изделия.[54]

Но основной заказ - благодаря усилиям Ломоносова - получила шведская фирма «Нидквист и Хольм», собственником которой был Гуннар Андерсон. Шведская фирма должна была построить для Советской России 1 000 паровозов и закупить для нас в Германии, у поставщика «Виктор Бер» 100 паровозов.[55] Зачем нужен был посредник (с неизбежными комиссионными), объяснить невозможно, так как примерно в те же сроки с Германией был заключен второй договор, на поставку 600 паровозов, и в качестве покупателя напрямую выступало, как тогда говорили, «совпра», то есть советское правительство.[56]

Договор со шведской фирмой куда интереснее, чем с немцами, которые все-таки обладали реальной возможностью выполнить срочный заказ. Дело в том, что фирма «Нидквист и Хольм» не имела ничего похожего на производственные мощности для выполнения советского заказа.

Поэтому шведский заказ на 1 000 паровозов был распределен на 5 лет, причем в 1921 г. завод обязался поставить всего 50 паровозов, в 1922 г. - 200, в 1923 - 1925 гг. по 250 паровозов ежегодно.[57] 50 паровозов надеялись как-то построить, хотя раньше более 40 паровозов никогда не строили. А чтобы выполнить советский заказ полностью, нужно было существенно увеличивать производственные мощности. За счет советских денег.

В мае 1920 г. шведская фирма получила аванс в 7 млн. шведских крон, а когда был заключен договор, то советская сторона предоставила ей еще беспроцентный заем в 10 млн. крон «для постройки механического цеха и котельной». Согласно договору, ссуда должна была погашаться при поставке последних 500 паровозов (из тысячи). Сокращение заказа на 500 паровозов означало бы потерю этих денег для России.[58] Советская сторона (иначе говоря, Ломоносов) почему-то не предусмотрела случаев, при которых можно было бы расторгнуть договор со шведской компанией.[59] Однако шведы, как видим, записали себе возможность получения неустойки, чем позже и воспользовались.

Авансовые платежи далеко не ограничивались 17 млн. крон. До июня 1922 г. фирма получила от Советской России 59 384,5 тыс. крон. С 28 июля 1922 г. по 1 января 1923 г. профессор Ломоносов получил для этой фирмы еще 34 млн. крон.[60] Для шведской компании это были огромные деньги: общая сумма акций «Нидквист и Хольм» (то есть их капитализация) составляла всего около 3,5 млн. крон.[61]

Выполнением советского заказа к началу 1923 г. в Швеции было занято 69 заводов, поэтому тогда имелись все основания утверждать, что Швеция «фактически сейчас живет этим заказом».[62] Ломоносов и шведский посредник определяли, кому дать заказ (и на каких условиях), а кому не давать. Так как все делалось абсолютно субъективно, не было ничего похожего на открытые торги (тендеры), то та или иная форма взяток была неизбежна.

В 1920 г. в Швеции четверть всех предприятий основных отраслей промышленности была загружена всего на 25 %, только 23,6 % всех предприятий работали в полную силу.[63] Всем смертельно был нужен хоть кусочек от жирного пирога русских заказов, дающих хорошие прибыли.

Заказы шведским заводам давались не напрямую, а через созданный для этой цели консорциум. В документе (подпись на копии отсутствует) от 16 июня 1921 г., написанном в НКВТ и НКИД, говорилось: «Консорциум абсолютно не задается какими-либо положительными задачами, могущими содействовать развитию торговых отношений между Швецией и Советской Россией; единственной же целью образования этого сообщества является взимание комиссионных с каждого выданного Советской Россией шведским фирмам заказа. Должен сказать, что более циничного документа (Чем договор с консорциумом. - Авт.) я не видал за все время пребывания за границей».[64]

Но пусть бы, не считаясь с потерями, страна получила паровозы в сроки, обозначенные в договорах. Этого не было. К маю 1922 г. в Россию прибыло всего 36 шведских паровозов.[65] В это время в России уже могли - и хотели! - работать свои заводы, которые легко могли выполнить уплывшие за рубеж валютные заказы.

Ломоносов «забыл» записать в договорах статьи о серьезных неустойках при срыве сроков поставки.

4 марта 1922 г. торгпред РСФСР в Германии Б.С. Стомоняков в совершенно секретной записке сообщает Красину и Н.Н. Крестинскому (полпреду РСФСР в Германии): «…Необходимо установить раз и навсегда, что запоздание в доставке паровозов является результатом неудовлетворительности составленных проф. Ломоносовым с паровозными заводами договоров, не обеспечивающих наших интересов в этом важном пункте. Эти заводы давали уже несколько раз программы доставки паровозов и никогда их не сдерживали».[66]

Но и технический уровень паровозов оставлял желать лучшего.

Читаем в архивном документе: «НК РКИ не раз констатировал неудачное выполнение заказанных миссией проф. Ломоносова паровозов за границей. Паровозы эти во многих случаях после небольшого пробега, вследствие технических недочетов, должны были становиться в ремонт. Инспекция путей сообщения обратила внимание, что в договоры о доставке паровозов не вносилось пункта о гарантии завода на определенный срок».[67]

Наряду с крупными заказами на строительство новых паровозов в Швеции и Германии, Ломоносов от имени советского правительства сделал огромный заказ на ремонт паровозов в Эстонии. В 1923 г. дело «об эстонских паровозах» расследовалось транспортным отделом ГПУ.[68] И для этого были все основания. Когда велись переговоры с эстонцами и Ломоносов настаивал на максимальном заказе, Красин предлагал: «Ввиду отсутствия формальной гарантии предлагаю ни в коем случае не заключать договор более как на сто машин».[69]

Договор о ремонте 200 паровозов был заключен с Объединением металлопромышленных заводов Эстонии (ОМЗЭ) 20 декабря 1921 г. По этому договору эстонские заводы должны были отремонтировать к 1 января 1923 г. 35 паровозов, к 1 февраля - 50, к 1 марта - 57, к 1 апреля 58. Фактически эстонские заводы отремонтировали к 1 января 1923 г. всего 4 паровоза, за январь - еще 4, за февраль - 5, за март - 6, за апрель - 7, за май - 4, за июнь - сентябрь - 14.[70] Даже к 7 апреля 1924 г. было отправлено в СССР всего лишь 68 паровозов.

Как и шведы, эстонцы получали большие авансы. По договору от 20 декабря 1921 г. советское правительство обязалось уже в течение пяти дней перечислить Эстонии 20 % от общей суммы договора, считая таковую по классу «В» (то есть по 7 150 долл. США за каждый из 200 паровозов; всего - 286 000 долл.). Еще 40 % следовало перечислять задолго до приемки, после «предоставления акта о гидравлическом испытании котла».[71] Первый платеж, согласно договору, «выплачивается целиком в американских долларах» через банк «по указанию ОМЗЭ».

Подписанный Ломоносовым договор с ОМЗЭ включал такой пункт: «Опоздание с выпуском отремонтированных паровозов не является причиной прекращения договора и предъявления со стороны СОВПРЫ (Советского правительства. - Авт.) требований возмещения убытков, если со стороны ОМЗЭ не доказано явного злого умысла.[72] Злого умысла, возможно, и не было, но эстонцы, получив авансовые платежи, с ремонтом тянули до бесконечности.

22 марта 1923 г. уполномоченный СНК П. Травин, (видимо, тот самый, на которого Ломоносов написал донос) сообщал из Ревеля наркому путей сообщения относительно ремонта паровозов, поступивших из России: «…За ремонт или смену ненормально изношенных частей согласно договора приходится платить дополнительно, и в данном случае - большие суммы, ибо ненормально изношенными оказываются самые ответственные части паровоза… Такого рода ремонт было бы выгоднее производить в России».[73]

6 февраля 1923 г. замнаркома путей сообщения Фомин шлет в Берлин телеграмму для Ломоносова: «Производство ремонта паровозов Эстонии совершенною очевидностью показало несостоятельность ОМЗЭ, ибо за все время выпущено только шесть паровозов. Дальнейший ремонт при таких обстоятельствах теряет всякий смысл. Поэтому прошу вас принять меры безубыточному расторжению договора на все переданные в Эстонию паровозы». Сохранился черновик телеграммы, где Ломоносову напоминалось: «Вами при заключении договора упущено право СОВПРА нарушить договор при неисполнении ремонта в срок».[74] И лишь 7 апреля 1924 г. между НКПС и Объединением металлопромышленных заводов Эстонии было подписано соглашение о ликвидации договора от 20 декабря 1921 г. на ремонт паровозов серии «ОВ».[75]

Страна опять понесла большие потери.

Кроме паровозов, было заказано 500 цистерн в Канаде, 1 000 - в Англии и Канаде, 200 паровозных котлов в Англии.[76] Золото текло рекой.

Следующий вопрос: насколько обоснованными были цены? Если они завышены в официальном договоре, то есть все основания полагать, что разница между официальной ценой и «нормальной» попала не к продавцу (большей частью, во всяком случае), а к кому-то еще.

По данным Ломоносова, в Германии 100 паровозов было заказано по цене 120 тыс. золотых руб. и 600 - по цене 142 тыс. золотых руб.[77]

Один из крупнейших российских и советских специалистов по экономике железнодорожного транспорта М.М. Шмуккер напоминает, что до войны паровозы первой партии (тех, что заказали 100 штук) стоили 60 - 70 тыс. руб. и чуть дороже стоили паровозы второй партии, так что «цена была завышена вдвое по сравнению с довоенным временем».[78]

В декабре 1921 г. Красина в Лондоне информирует известное наркому внешней торговли лицо, готовое лично подтвердить свои сведения Дзержинскому в Москве, о том, что Ломоносов в Германии «поместил заказ на несколько сот миллионов золотых рублей, на которых промышленники зарабатывают, не преувеличивая, несколько сот процентов… Ломоносов поместил заказ на 600 паровозов с самого начала по неимоверно высоким ценам… Паровозостроительные заводы в Германии выполняют заказы для немецкого правительства, для Румынии и для России. Для первых двух стран они получают за каждый доставленный паровоз от 1,5 до 2,5 млн. марок, в зависимости от конструкции паровоза, за каждый же русский паровоз, доставленный в Россию,… от 14 до 16 млн. марок».[79] Информатор Красина писал: «Если бы Ломоносов попросил немецких промышленников, которым он роздал свои заказы, чтобы они поместили часть своих прибылей для развития русской промышленности в России, то не подлежит никакому сомнению, что они на это согласились бы».[80]

Что же касается ремонта, то по договору с Эстонией капитальный ремонт «класса A» стоил 8 800 долл. США, «класса В» - 7 150 долл. и «класса С» (уже не капитальный) – 5 700 долл.[81] При этом все недостающие и поломанные части следовало заказывать и оплачивать отдельно, с выдачей соответствующего аванса в валюте или злотом.[82]

1 доллар США равнялся 1,923 золотых рубля.[83] Выходит, что эстонцы получали за ремонт паровоза от 10 961 до 16 922 золотых руб. В России цены были куда ниже. Совокупные общие затраты на капитальный ремонт составляли в среднем 15 тыс. руб., на «средний ремонт» - 5 тыс. руб. По предложению НКПС и ВСНХ, сделанному в 1922 г., следовало, по возможности, несмотря на «серьезные денежные потери», аннулировать заграничные заказы, а финансовые ресурсы использовать прежде всего для ремонта паровозов на русских паровозостроительных заводах».[84]

Ломоносов не только делал заказы, но и вывозил огромное количество золота: в несколько раз большее, чем потребовалось для оплаты всех поставок паровозов, вагонов, цистерн, запчастей и прочего.

16 марта 1920 г. «для обеспечения возможности заказа за границей паровозов и запасных частей для ремонта железнодорожного транспорта» СНК постановил: «Забронировать для вышеуказанной цели триста миллионов (300 миллионов) рублей золотом в виде слитков и золотой монеты, находящихся в кладовых Народного банка».[85]

В ноябре 1920 г. обсуждалось предложение послать в Швецию партии леса и нефти в качестве компенсации за паровозы[86], но из этого ничего не вышло, и за все пришлось платить золотом.

8 ноября 1920 г. Ломоносов сообщает, что в Ревеле им взято «четыреста тридцать два ящика, заключающих российской золотой монеты на двадцать пять миллионов девятьсот двадцать тысяч рублей».[87]

В конце декабря 1920 г. в шведском банке «Нордиска Хандельсбанкен» находилось 20 тонн советского золота, ожидалось поступление еще 10 тонн.[88] Чтобы судить о том, много это или мало для тогдашней России, придется вспомнить, что в 1920 г. в стране было добыто 95 пудов золота. Этот показатель тогда же привел А.И. Рыков в журнале «Народное хозяйство».[89]

На 1 сентября 1921 г. Ломоносову было выделено по меньшей мере 30 тонн золота тремя партиями для продажи в Швеции и Германии, а также для оплаты заказов на паровозы. Большая часть золота к этому времени была уже продана (оставались непроданными 5 556 кг), а вырученные средства помещены в шведских и немецких банках - в германских марках, шведских кронах и американских долларах.[90]

Летом 1921 г. Ломоносову было поручено организовать переплавку российского золота в Швеции с тем, чтобы после переплавки на слитках стояли штемпели Шведского Монетного двора: такое золото, без удостоверения о его происхождении, принимали повсюду. Например, в Соединенных Штатах.[91]

Если покупал паровозы Ломоносов по ценам выше рыночных, то продавал золото, разумеется, по ценам ниже рыночных. Так, 22 июля 1921 г. ему была отправлена в Стокгольм телеграмма Наркомата внешней торговли, в которой, в частности, говорилось: «…Вами продано золото в слитках по цене 636 долларов за килограмм… Просим вас при продажах золота предварительно сноситься с нами для согласования курса, цену слитков мы ныне держим 650 дол.…»[92] А 15 сентября 1921 г. М.М. Литвинов (шифром) выражает сожаление в телеграмме Ломоносову в Стокгольм: «Мне удобнее послать вам золото русское или иностранное, если можете реализовать не ниже ревельских цен… К сожалению, Вы до сих пор, реализуя золото, не сообразовывались с ревельскими ценами».[93]

Официально весь вывоз золота у большевиков координировал Литвинов. Ну, пусть золото продано по ценам ниже рыночных - а где вырученные фунты, доллары, франки, марки, кроны?

9 июля 1921 г. Литвинов запрашивает Ломоносова о том, какова чистая выручка от продажи партии золота в Америке. Литвинов обращает внимание на то, что это уже не первый запрос, но, судя по двум предыдущим ответам, Ломоносов «очевидно, не понял вопроса», так как его ответы были явно несуразными.[94]

Постоянное недовольство деятельностью Ломоносова выражал нарком внешней торговли Красин. Так, 23 ноября 1920 г. он шлет из Лондона шифром секретную телеграмму в Москву советскому руководству: «Никакой самой снисходительной критики не выдерживают договоры, заключенные Ломоносовым со Шведским Банком, это какой-то золотой ужас. Они портят на много месяцев реализацию нашего золота на всех рынках, фактически аннулируют договор со Шведским концерном, без нужды отказываясь кредитоваться на 75 миллионов крон. Уже сказываются последствия этой колоссальной ошибки: шведское правительство отказывается обеспечить вывозную лицензию на золото, которое, следовательно, очутилось в Швеции, как в мышеловке…».[95]

Общая сумма расходов, проведенных через железнодорожную миссию, пока не может быть установлена. Хотя бы потому, что коллегия НКПС зафиксировала: когда «тов. Ломоносов» отчитывался по отпущенным кредитам, то сказал, что «были еще два кредита, не подлежащих открытому отчету».[96] Наверное, их было не два, но и два кредита могли быть на сумму в десятки и сотни золотых рублей.

По открытым в начале 1920-х гг. отчетам считалось, что 100 млн. золотых руб. заплатили за немецкие паровозы, 140 млн. золотых руб. получили производители шведских паровозов: деньги были выделены решением Совнаркома от 5 октября 1920 г. Кроме того, было израсходовано 12 534 799 руб. на запчасти и материалы (деньги на них были выделены Совнаркомом 27 июня 1920 г. и 5 октября 1920 г.), 10 950 тыс. руб. на покупку цистерн, запасных и сливных частей, 5 млн. руб. на паровозные котлы, 4 464 600 руб. на перевозку паровозов, 3 млн. руб. на запчасти по постановлению СТО от 12 июня 1921 г. и еще некоторые суммы.[97]

Но баланс не сходится: есть данные об импорте паровозов в Россию (в золотых рублях) - и этот импорт оказался в 7 раз меньшим, чем те расходы по железнодорожным заказам, о которых отчитались!

Судите сами.

По данным официальной статистики, опубликованным в 1923 г., в 1920 г. в Россию было импортировано паровозов на 120 тыс. золотых руб., в 1921 г. - на 3 552 тыс. руб., в первой половине 1922 г. - на 17 656 тыс. руб., во второй половине 1922 г. - на 19 499 тыс. руб., в первой четверти 1923 г. - на 902 тыс. руб. (использовалась формула «в тысячах рублей по ценам 1913 г.»).[98] Итого - на 41 729 тыс. руб.

Более поздние публикации начнут уходить от «золотых рублей», давая все в условных и несводимых к золотым рублям единицам, но в 1923 г. спрятать концы в воду не успели.

И еще один, уже архивный, источник говорит о том же порядке цифр реальных расходов. 31 октября 1922 г. Ломоносов выступил на заседании СНК с докладом о деятельности Железнодорожной миссии. Было решено: «…Для выполнения обязательств по новому (уменьшенному) договору на шведские паровозы и на их перевозку внести следующие золотые кредиты в смету НКПС: в смету на квартал октябрь - декабрь 1922 г. - 8 000 000 зол. руб., в смету на январь - сентябрь 1923 г. - 5 000 000 зол. руб. и в смету на 1923-1924 бюджетный год (с 1 окт. 1923 г. по 30 сент. 1924 г.) - остальные 2 775 000 зол. руб., т.е. всего пятнадцать миллионов семьсот семьдесят пять тысяч золотых рублей».[99]

Так куда же ушло столько золота?

Абсолютно уверенно можно утверждать: никто не позволил бы одному человеку украсть четверть (или даже пятую часть) золотого запаса страны. Что-то - и немало - к Ломоносову прилипло, но лишь потому, что дело было слишком тонкое и деликатное, и никакого контроля за ним доверить почему-то было нельзя ни Красину, ни даже Дзержинскому. Ломоносов выполнял прямые директивы Ленина.

Какие?

Можно лишь строить гипотезы. Вполне возможно, деньги шли на подготовку революции в Германии - в 1923 г. мятеж все-таки удастся спровоцировать. Но нельзя исключать и какие-то иные варианты. Знаменательно, что Ломоносову дали спокойно эмигрировать и не трогали до самой смерти.

Не только Ломоносов вывозил золото из страны в 1920 - 1921 гг. Вот любопытный документ из Российского государственного архива экономики:

«Отпущено по 18 октября 1920 г.

Золота:

Соломону[100] (Ревель) - 75 000 000 рублей + 30 000 000 руб. + 7004 кило,

Гуковскому - 80 715 509 р. 93 к.,

Красину - 3 пуда в слитках,

Ганецкому - 3 пуда в слитках,

Аксельроду - 1 000 000 руб.,

Шейману - 1 000 000 руб.,

Копну - 2 000 000 руб. депозит в обеспечение кредита на 30 000 000 марок,

Бибикову (Баку) – 1 333 р. 50 коп. русской золотой монетой и 129,5 турецк. зол. лир,

Туркестан - 24 000 соверено в золотых.

Драгоценные камни:

Красину - на 51 866 000 р.,

Соломону - на 10 000 000 руб.,

Копну - на 2 439 900 руб.,

Гуковскому - на 149 885 франков довоенной оценки».[101]

На какие такие цели отпущены золото и драгоценные камни -ничего не говорится.

Хотя Ломоносов и был исполнителем конфиденциальных поручений, он проявлял большую личную инициативу, далеко не ограничиваясь сферой железных дорог.

17 июня 1921 г. Ломоносов предложил сделать у шведов заказ на турбины для Свирской ГЭС, обеспечив выполнение этого заказа в кредит золотым обеспечением. Наркомвнешторг Красин выступил против этой сделки, полагая, что под будущие заказы, выполнение которых понадобится не менее, чем через 5 лет (Свирская ГЭС будет пущена еще очень нескоро), недопустимо немедленно выдавать золотое обеспечение. Ровно через полгода, 16 декабря, Ломоносов повторил свое предложение, Красин напомнил, почему он возражал и продолжает возражать.[102]

4 января 1922 г. Ломоносов шлет совершенно секретную телеграмму напрямую Ленину: «Банки согласились открыть кредит для новых заказов в Швеции в 200 миллионов крон при внесении обеспечения в размере 30 %… С нетерпением жду Ваших указаний».[103] Таким образом, получив от Красина дважды отказ в поддержке этого проекта, Ломоносов через его голову обращается к Ленину.

15 марта того же года в Берлин из Кремля Ломоносову отправляется телеграмма: «Постановлением Совета Труда и Обороны от 14 марта предлагается вам воздержаться от заключения договора на изготовление турбин на шведских заводах впредь до получения особых распоряжений».[104]

Это не останавливает неутомимого предпринимателя. 22 марта 1922 г. Красин пишет: «В настоящее время получены известия о заключении Ломоносовым какого-то договора на поставку водяных турбин, благодаря чему, вместо того, чтобы уменьшить сумму заказов на дорогих заводах Швеции, РСФСР втягивается все далее и далее в работу с дорого производящими шведскими заводами».[105]

27 марта 1922 г. Ломоносов получает телеграмму Совнаркома (за подписью Ленина): «Предлагаю к неуклонному исполнению не вступать ни в какие переговоры о займах, не заключать займов и других кредитных сделок без специального на то каждый раз разрешения СНК».[106]

В начале 1922 г., когда стала очевидной ошибка с прежними паровозными заказами, Ломоносов предлагает купить паровозы в Америке. 17 марта 1922 г. он получает в Берлине телеграмму, посланную из Москвы замнаркома путей сообщения Фоминым: «…На покупку паровозов кредита нет. По мнению Красина, никаких политических соображений тоже нет».[107]

В ответ на очередной проект заказа, предложенный Ломоносовым в марте 1922 г., Красин секретно информирует Совнарком:

«1. Никакого особого политического интереса в данный момент заказ паровозов не представляет.

2. Цены высоки.

3. Денег у нас на это дело нет».[108]

Лоббирует профессор и интересы немецких фирм. В марте 1922 г. Ломоносов пишет Ленину, Дзержинскому, Красину: «…Некоторые германские паровозные заводы обратились ко мне с вопросом, предполагаем ли мы в ближайшем будущем заказывать паровозы. В случае положительного ответа они были бы склонны, чтобы не распускать рабочих, построить сто - двести паровозов… Из них некоторые хотели бы получить векселями хоть десять процентов немедленно».[109]

Нет, уже не нужны немецкие паровозы: Россия может строить собственные.

Весной 1922 г. председатель ВСНХ Богданов направил в СТО записку, в которой предлагал передать заказ на изготовление и ремонт паровозов русским заводам: «Этот заказ дал бы возможность поддержать одну из основных отраслей нашей металлопромышленности. Дело в том, что Россия имеет несколько первоклассных паровозо- и вагоностроительных заводов, которые за время революции в большинстве своем в достаточной мере сохранились и требуют только дооборудования и замены некоторой части своих машин. Заводы эти сохранили штаты опытных квалифицированных техников и рабочих».[110]

В мае 1922 г. ВСНХ предложил отказаться от поставки 800 шведских паровозов (из них 750 должны были бы поступить лишь в 1923 - 1925 гг.). Ломоносов категорически против, он пишет заместителю председателя СТО Рыкову: «Можно говорить об уменьшении заказа только на 500 шведских паровозов (а не 800)… Если вопрос этот уже решен, прошу пересмотреть его в моем присутствии».[111]

28 июля 1922 г. договор с фирмой «Нодквист и Хольм» от 13 мара 1921 г. на поставку в Россию из Швеции 1 000 паровозов был аннулирован и тут же заключен новый: на поставку 500 паровозов.[112] Меньше никак не получалось.

Осенью 1922 г. ВСНХ просил СТО прекратить выдачу заказов на технику, которая могла бы производиться в России. Прежде всего речь шла о том, что продолжались заказы инофирмам на паровозные части и цистерны. Так, незадолго до этого обращения ВСНХ Ломоносов передал-таки чехословацким заводам заказы на паровозные и цистерные части на общую сумму в 4 250 тыс. чехословацких крон, хотя всю эту технику были в состоянии производить заводы Советской России.[113]

На Ломоносова шли в Москву жалобы самого разного характера.

В мае 1921 г. полпред в Германии Крестинский информирует руководство, что он потребовал от Ломоносова уволить из железнодорожной миссии ряд сотрудников, которые по своим анкетным данным никак не подходили для работы в советском учреждении, выполнявшем весьма конфиденциальные поручения. Ломоносов же просил оставить их на работе, особенно настаивая на необходимости сохранить для миссии Ф.А. Будкевича. Крестинский напоминает, что в течение 2,5 лет Будкевич состоял дипломатом белогвардейского правительства, а затем (по конфиденциальным сведениям полпреда) поддерживал личные связи с «сомнительными элементами».[114]

1 февраля 1922 г. совершенно секретной телеграммой из Стокгольма постпред РСФСР в Швеции П.М. Керженцев извещает советское правительство, что Ломоносов разглашает шведам сведения о планах советского правительства, представляющих коммерческую тайну. Он пишет: «Считаю недопустимым, что Ломоносов уведомляет Шведское правительство каким-то частным образом о переговорах с Советским правительством. Прошу принять решительные меры против этой дезорганизаторской самостийности, которая совершенно подрывает работу и ставит переговоры о договоре и кредите в зависимость от группы Андерсона и его компании. Настаиваю, чтобы кредитные переговоры были изъяты из рук Ломоносова».[115]

1 марта 1922 г. в заключении Главной бухгалтерии НКПС «Об отчетах Российской железнодорожной миссии за границей» говорилось: «Представленные Миссией отчеты по 1 декабря 1921 г. являются неудовлетворительными ввиду следующих дефектов:

1) В балансе не имеется счета предметов закупок…

2) Счет поставщиков в отчетах не развивается, что лишает возможности видеть ход выполнения заказов поставщиками, а также судить о целесообразности расчетов с ними.

3) Нет подробной выписки по счету Российской Казны, а посему нет возможности произвести сверку со счетами Миссии по книгам Фин. Счетн. управления.

4)…Нет указаний об условиях, на которых открыты в банках

счета, о размере начисленных процентов…».[116]

Имелись и иные нарушения отчетности.

В июне 1922 г. Дзержинский, во исполнение решения Политбюро, секретно начал собирать материалы о железнодорожной миссии профессора Ломоносова.[117]

В конце 1922 г. была создана комиссия Совнаркома во главе с заместителем наркома РКИ В.А. Аванесовым, обследовавшая положение дел в железнодорожной миссии. Комиссия обнаружила ряд нарушений, но относительно незначительных: например, незаконную выдачу Ломоносовым наградных сотрудникам, перерасход фонда зарплаты, «засоренность аппарата миссии чуждыми элементами».[118] Обсудив этот вопрос, 22 декабря 1922 г. Совнарком объявил Ломоносову выговор с опубликованием в печати. Соответствующие публикации появились в «Известиях» (28 декабря 1922 г.) и «Официальном отделе» «Вестника путей сообщения» (1923, № 61). Наконец, 13 марта 1923 г. Совнарком принял решение о ликвидации железнодорожной миссии профессора Ломоносова[119], и 1 апреля того же года миссия была ликвидирована.[120]

Но Ю.В. Ломоносов без работы не остался.

4 января 1922 г. СТО принял принципиальное решение о постройке тепловозов. 30 января НКПС постановил построить три тепловоза за границей и один в Петрограде. Заграничное строительство и было доверено Ломоносову.[121] Сначала этот заказ хотели выполнить в Швеции, затем - в Германии, в апреле 1923 г. Совнарком постановил перенести часть работы в Англию. В СССР тепловоз системы Я.М. Гаккеля совершил первый пробег 5 августа 1924 г.; 16 января 1925 г. он прибыл в Москву. Первый тепловоз, построенный в Германии, прибыл 25 января 1925 г.[122]

Но с переходом на тепловозную тягу советское руководство задержалось. К 1932 г. в СССР было всего 6 тепловозов[123], к 1938 г. - 36 тепловозов. В том же году в США уже работало 314 тепловозов. В СССР в 1930-е гг. все тепловозы были сосредоточены на Ашхабадской железной дороге, где при их эксплуатации были допущены серьезные ошибки. Плохо подготовленные специалисты проводили с тепловозами ненужные эксперименты.[124]

В 1940 г. удельный вес тепловозной тяги в грузообороте железных дорог СССР составлял 0,2 %, и даже в 1950 г. - всего лишь 2,4 %.[125] Прямой вины профессора Ю.В. Ломоносова в этом, наверное, не было. Начиная с 1926 г. он уже не выполнял поручений советского правительства. Во всяком случае таких, о которых хоть что-то сегодня известно.

ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ

1

ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ

28 октября 1928 г.

Утвердить договор, заключенный 21 октября 1920 года тов. Ломоносовым от имени Центросоюза с Северным Торговым Банком в Стокгольме и с паровозостроительным заводом «Нидквист и Гольм» в Трольгатене относительно перевозки, страховки, хранения и продажи шестидесяти тысяч (60 000) килограмм русского золота, а равно о выдаче названным банком полной гарантии платежей по заказу ста паровозов в Германии.

РГАЭ. Ф. 4038. Оп. 1. Д. 18. Л. 33.

2

ПИСЬМО ШВЕДСКОГО БАНКА “NORDISKA HANDELSBANKEN” Ю.В. ЛОМОНОСОВУ

22 января 1921 г.

Настоящим подтверждаем получение <…> 432 и 316 ящиков золотых рублей весом двадцать тысяч четыре килограмма семьсот семьдесят два грамма чистого золота и десять тысяч три килограмма сто двадцать три грамма чистого золота.

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 4. Д. 307. Л. 154.

3

КРАТКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИНЖЕНЕРА Ю.В. ЛОМОНОСОВА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ВЧК Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОМУ

Лично. Сов. секретно

Краткая характеристика инженера Ломоносова
<…> В старое время это был в полном смысле слова - начальник. При проезде любил пышные встречи, подтягивать, грубость и придирчивость к своим подчиненным создали ему в свое время определенную славу. Отличался самодурством. Как администратор - тяжелый человек. В смысле убеждений, то хотя он не работал в партиях, но считался человеком весьма преданным Власти Царского правительства и гордился всеми отличиями. О нем говорят, что «он спал со звездой», подразумевая под словом «звезда» какой-то орден. Спецы, говоря о его партийности, выражают удивление по поводу его перехода от одной к другой крайности.

Карьерист. Любит всегда жить шикарно и выпить. Много говорят и теперь о его шикарном образе жизни в Москве, но еще больше - о роскоши его жизни за границей. Говорят о том, что Внешторг вызывал его из-за границы для объяснений своих неблаговидных действий (это требует проверки, тем более, что указывается, что Внешторг предполагает его отдать под суд).

Начальник 1-го отделения ТОВЧК (информации)
2 августа 1921 года
г. Москва

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 23.

4

ПОСТАНОВЛЕНИЕ БЮРО КОМЯЧЕЙКИ ПРИ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВЕ РСФСР В БЕРЛИНЕ

2 ноября 1921 г.

Бюро комячейки при Представительстве РСФСР в Берлине постановило: «Довести до сведения ЦК РКП и Полпреда в Германии т. Крестинского, что положение ж. д. миссии т. Ломоносова вызывает всеобщее возмущение среди всех партийных товарищей и друзей Советской России в Германии. Бюро указывает на:

1. Грандиозные тарифные ставки в этой миссии.

2. Нежелание членов и сотрудников этой миссии войти в какие бы то ни было сношения с сотрудниками остальных сов. учреждений в Берлине <…>

3. Позорное отношение к голодающим Сов. России, выразившееся в грошовом отчислении со стороны 40 сотрудников всего 1 500 марок.

4. Недопустимое разгульничество за счет государства по случаю годовщины существования этой миссии.

5. Преступное расхищение народных денег, выразившееся в крупных наградных всем сотрудникам в годовщину существования миссии».

РГАЭ. Ф. 4038. Оп. 1. Д. 18. Л. 32.

5

ДОНОС ПРОФЕССОРА Ю.В. ЛОМОНОСОВА ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ВЧК Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОМУ

8 декабря 1921 г.
Берлин
С. секретно

Глубокоуважаемый Феликс Эдмундович!

Считаю долгом сообщить, что дочь члена тех. ком. П.С. Янушевского, бежавшая на лодке из Питера в Финляндию, прибыла в Берлин и распространяет всякие небылицы о Советской России.

С тов. приветом
Ю. Ломоносов

Резолюция на документе: «Надо принять меры. Прошу доложить. Уншлихт».

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 94.

6

МАНДАТ,ПРЕДОСТАВЛЯЮЩИЙ Ю.В. ЛОМОНОСОВУ ПРАВА НАРОДНОГО КОМИССАРА

Мандат
Предъявитель сего профессор Ю.В. Ломоносов состоит Уполномоченным Совета Народных Комиссаров по железнодорожным заказам. По отношению ко всем транспортным заказам за границей, включая заказы на ремонт паровозов, судов и вагонов, тов. Ю.В. Ломоносову предоставляются права Народного Комиссара.

Всем Советским Представителям за границей вменяется в обязанность оказывать тов. Ю.В. Ломоносову всемерное содействие.

Пред. СНК
НКИД
НКВГ
НКПС

Москва, Кремль, январь 1922.

РГАСПИ. Ф. 19. Оп. Д. 529. Л. 70.

7

ИЗ СЛУЖЕБНОЙ ЗАПИСКИ НАРКОМА ВНЕШНЕЙ ТОРГОВЛИ Л.Б. КРАСИНА СОВЕТУ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ

22 марта 1922 г.

<…> Вся внешняя торговля РСФСР есть дело Народного Комиссариата Внешней Торговли, как Народный Комиссар Внешней Торговли я определен, но не доверяю Ломоносову как торговому агенту и, поскольку дело касается меня, не могу дать ему никакой доверенности, даже самой ограниченной. Если коммерческие таланты Ломоносова признаются достаточно выдающимися, то, быть может, лучше назначить его Народным Комиссаром Внешней Торговли, но пока таковым являюсь я, я вынужден самым энергичным образом протестовать против наделения Ломоносова какими-либо торговыми полномочиями <…>

<…> Председатель Железнодорожной Миссии и Уполномоченный Совнаркома проф. Ломоносов в последний свой приезд в Москву получил расширенный мандат, на основании которого он производит разного рода коммерческие и финансовые операции, выходящие за пределы задач Железнодорожной Миссии и определенно вторгающиеся в область работы Наркомвнешторга.

Наркомвнешторг, как таковой, никаких полномочий проф. Ломоносову не давал и отнюдь не склонен рассматривать его как лицо, пригодное для совершения торговых или финансовых операций. При выдаче мандата проф. Ломоносову Замнаркомвнешторг тов. Лежава (вместе с РКИ и Наркомпредом) возражал против возобновления полномочий Ломоносова <…>

<…> В качестве Наркома Внешней Торговли я не желаю нести никакой ответственности за торговую деятельность проф. Ломоносова, так как все сведения о его деятельности убеждают меня в крайне нездоровом направлении производимых им операций. Проф. Ломоносов систематически избегает какого-либо контакта с заграничными органами Внешторга, имеющими всегда сведения о более выгодных ценах, надежности фирм и т.д. Ломоносов систематически избегает выдавать заказы непосредственно производителям и все более крупные заказы выдаются им обычно через посредство группы шведских капиталистов и даже заказы в Германии передавались через посредство этой шведской группы, которая предварительно устраивала синдикат из германских производящих фирм, который, естественно, поднимал цену на изделия. В таком именно порядке им был выдан большой заказ на паровозы и большой заказ на рельсы в Германии. Германский рельсовый синдикат, распавшийся уже несколько лет назад, был вновь восстановлен шведской группой Берга и через посредство этой группы был передан peльсовый заказ. Крупнейшая фирма Германии Штумма, несмотря на более дешевые предложения, была устранена от участия в этом заказе, хотя Стомоняков обращал внимание Ломоносова на необходимость привлечения Штумма к заказу рельсов <…>

РГАЭ. Ф. 4038. Оп. 1. Д. 18а. Л. 18об., 24.

8

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО В ЦК РКП(б)В ЦК РКП.

Прилагая при сем копию отношения замнаркома РКИ, из которого видно, что «финансовая часть доклада и выводы» Комиссии Совнаркома о заграничной Ж.Д. Миссии должны были быть мне высланы 27-го февраля, настоящим сообщаю, что ни выводов, ни финансового доклада Комиссии мною до сих пор не получены.

Ввиду того, что расследование дела, таким образом, опять тормозится, прошу побудить Комиссию к немедленной присылке мне нужных документов.

5 марта 1923 г.

Ф. Дзержинский
РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 89.

9

ВОПРОСЫ Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО Ю.В. ЛОМОНОСОВУ НА ДОПРОСЕ 27 марта 1923 г. ОТНОСИТЕЛЬНО «СЧЕТА № 14»

Чем мотивировалось выделение этого счета в секретный?

Почему он был называем Комиссией Аванесова «счетом подарков»?

Почему список получивших по этому счету был передан в таких условиях (Ваши слова Комиссии: «Не скажу, хоть убейте», и передача Рыкову в конверте за печатями), что наводит всякому мысль (Так в тексте. – Авт.) о предосудительности и незаконности как расхода, так и получения этих сумм?

В каких условиях, и когда, и где, и по какому титулу, в каких целях были выданы деньги каждому из фигурируемых в списке (в том числе Емшанову, Борисову и другим по НКПС)? Прошу их перечислить.

Выданы ли были деньги наличными или куплено на них что-либо и что именно? Комиссия утверждает, что у нее есть данные, что список далеко не полный - так ли это?

Почему в этом счете фигурирует сумма, выданная министру - таких ведь расходов, наверное, было больше - и, по всей вероятности, такие расходы вносились и в другие счета?

По поручению Комиссии СНК Ф. Дзержинский

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 86.

10

ОТВЕТЫ Ю.В. ЛОМОНОСОВА НА ВОПРОСЫ Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО ОТНОСИТЕЛЬНО СЧЕТА № 14

27 марта 1923 г.

Этот счет нигде никогда не назывался «секретным» или «подарков», а всегда «№ 14» или «счетом расходов без оправдательных документов». Я утверждаю, что в других наших заграничных учреждениях подобные счета гораздо больше и, по существу, они неизбежны: прося бывшего министра дать юридическую консультацию по вопросу о нашем золоте, нельзя от него требовать расписку…

Так как эти расходы бездокументны, то сейчас мое показание не может быть подкреплено никакими документами, и потому я, естественно, уклонялся от объяснений…

Скажу откровенно, до решения я не видел в этих подарках ничего предосудительного, но при той интерпретации, которую им придала Комиссия, я боялся кому-либо сделать неприятность. И только по Вашему настоянию я согласился назвать имена…

Выдачи иностранцам понятны по самому характеру службы получивших. Иначе обстоит дело с русскими. С момента прорыва блокады подарки русским сотрудникам сделались обычаем.

«Что Вы привезли?» - вот вопрос, которым нас встречали по приезде в Москву. «Привезти того-то» - вот слова, которыми нас провожали. И я, как другие, возил… возил сахар, возил масло, возил белье, чулки, сапоги, пальто, платья и т.п. предметы…

Ю. Ломоносов
РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 86 - 87.

11

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ГПУ НКВД РСФСР Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОМУ

3 июля 1923 г. Совершенно секретно

Служебная записка

Лично Пред. ГПУ - т. Дзержинскому

Справка по заданию Кибарт В.

1 - 9 апреля с.г. поступило сведение о том, что т. Кибарт, в бытность его в Берлине, по работе в РЖМ[126] совершил растрату и разыскивается т. Крестинским. Источник сообщения - от Ю.В. Ломоносова <…>

3. По прибытии т. Крестинского, последний сообщил, что он первый раз слышит даже такую фамилию и удивлен запросом <…>

5. Кибарт - член партии и работает в Госфлоте инспектором, в частности, от него исходили слухи о том, что Ломоносов «кидается золотом».

6. история с Кибартом - точный слепок истории с инженером Орестовым, ареста коего требовал Ю.В. Ломоносов <…>

НачЛОШУ (подпись)

Зам. нач. ЛОШУ (подпись)

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 76. Л. 92.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 26.4.2010, 1:07
Сообщение #91


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Кровавый путь Первой конной


Из архива ФСБ РФ

СЕКРЕТАРЬ Военкома 6-й Кавдивизии 1-й Конармии В РЕВ. ВОЕН. СОВ. 1-й КОН. АРМ. 29 сентября 1920 г.
РАПОРТ


28-го сентября сего года, утром, по выступлении Полештадива 6 из м. Полонного по направлении на Юровку, я, Секретарь Военкомдива и Военкомдив 6 тов. ШЕПЕЛЕВ остались в Полонном с тем, чтобы выгнать из местечка отставших красноармейцев и прекратить грабежи над мирным населением. В версте от Полонного расположено новое местечко, центр которого населен исключительно евреями, когда мы подъехали туда, то из каждого дома почти доносились крики.

Зайдя в один из домов перед которыми стояли две оседланные лошади, мы нашли на полу старика, лет 60-ти, старуху и сына, страшно изуродованными ударами палашей, а напротив на кровати лежал израненный мужчина. Тут же в доме, в следующей комнате какой-то красноармеец в сопровождении женщины, назвавшей себя сестрою милосердия 4-го эскадрона 33-го полка, продолжали нагружать в сумки награбленное имущество. При виде нас они выскочили из дома. Мы кричали выскочившим остановиться, но когда это не было исполнено, военкомдив тов. ШЕПЕЛЕВ тремя выстрелами из нагана убил бандита на месте преступления. Сестру же арестовали и вместе с лошадью расстрелянного повели за собой.

Проезжая дальше по местечку, нам то и дело попадались по улице отдельные лица, продолжавшие грабить. Тов. ШЕПЕЛЕВ убедительно просил их разъехаться по частям, у многих на руках были бутылки с самогонкой, под угрозой расстрела на месте таковая у них отбиралась и тут же выливалась.
Нас останавливают и криком «Вот военком, который нас хотел застрелить в местечке» Подбегает человек 10 красноармейцев этих же эскадронов, к ним постепенно стали присоединяться и остальные, выходя все из рядов и требуя немедленной расправы над ШЕПЕЛЕВЫМ.

В это время подъезжает тов. КНИГА, вместе с арестованной сестрой, которая успела передать по полку, что тов. ШЕПЕЛЕВ убил бойца. Тут только поднялся шум всего полка, с криком во что бы то ни стало расстрелять военкома, который убивает честных бойцов. Не успели мы отъехать и 100 сажен, как из 31 полка отделилось человек 100 красноармейцев, догоняет нас, подскакивает к военкому и срывает у него оружие.

Раздался выстрел из нагана, который ранил тов. ШЕПЕЛЕВА в левое плечо навылет. Нас снова окружает толпа красноармейцев, отталкивает меня и КНИГУ от тов. ШЕПЕЛЕВА, и вторым выстрелом смертельно ранили его в голову. Труп убитого тов. ШЕПЕЛЕВА долго осаждала толпа красноармейцев, и при последнем вздохе его кричала «гад, еще дышит, дорубай его шашками». Некоторые пытались стащить сапоги, но военком 31 полка остановил их, но бумажник, вместе с документами, в числе которых был шифр, был вытащен у тов. ШЕПЕЛЕВА из кармана. Спустя бишь полчаса после его убийства нам удалось положить его труп на повозку и отвезти в Полештадив 6.

Секретарь Военкомдива 6 Хаган


РСФСР
В политотдел 6-й Кавдивизии. ВОЕНКОМ комдиву 33-го Кавалер. полка 5-й Кавал. Дивизии. ДОКЛАД. 2 октября 1920 г.


28 сентября, как только стемнело, красноармейцы 3-го эскадрона и часть первого и отдельные личности остальных эскадронов пошли в пешем строю кучками в местечко, где начался погром еврейского населения. Военком эскадрона тов. Алексеев донес, что толпа половина пьяная и в возбужденном состоянии и патрулю не в мочь было справится.

После этого в квартиру Штаба полка входит бывший командир 3-го эскадрона тов. ГАЛКА пьяный и толпа человек 15-20 тоже в таком состоянии, все вооружены, ГАЛКА начинает кричать на командиров полка и бить прикладом в пол угрожая, что я всех перебью, кто осмелится пойти против меня и добавляя: я больше не солдат Красной армии, а «БАНДИТ». Командир стал уговаривать его, а я не счел нужным входить в объяснения с пьяной толпой, которая пришла сознательно устроить дебош, что и придиралась к каждому слову. Искали председателя комячейки 4-го эскадрона тов. КВИТКУ, который задержал двух грабителей 3-го эскадрона и отобрал у них награбленные вещи, ГАЛКА определенно кричал: убью КВИТКУ.

Мы узнали от Командира 34, что у них положение однообразно и эскадрон не приходил и ночь целую был повальный грабеж и убийство.

К 12 часам 29 полк был построен на восточной стороне Н. Кучка горлохватов стали просить один за другим слово. Все речи их сводились к тому: немедленный отдых, выгнать всех евреев из советских учреждений, а некоторые говорили вообще из России, а так же выгнать всех офицеров из Советских учреждений, на что они предложили послать от себя представителей в Ревоенсовет I конной армии.

Руководители грабежей, погромов еврейского населения по-прежнему на месте, в эскадронах, и продолжают творить свое дело, а бывший командир ГАЛКА, как будто, будет командиром своего старого эскадрона, это мне сообщил командир 33, что против такого назначения не имеет ничего Начдив и Комбриг 2.

Пока остаются лозунги «Бей жидов и коммунистов», а некоторые прославляют Махно.


ИЗ СТЕНОГРАММЫ ОБЪЕДИНЕННОГО ЗАСЕДАНИЯ
ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ЦК ПАРТИИ И ЧЛЕНОВ РЕВВОЕНСОВЕТА I-й КОННОЙ АРМИИ 14 октября 1920 г. ст. Знаменка


Присутствуют: тт. Калинин, Буденный, Каменев, Ворошилов, Минин, Семашко, Евдокимов, Луначарский, Курский, Преображенский, Горбунов, Гурьев, Ганшин.


ВОРОШИЛОВ: Как вам известно, I конная была двинута на Польский фронт с Майкопа, по приказанию Главкома и Реввоенсовета Республики; тов. Буденный и я были вызваны в Москву. Мы в Москве успели очень мало, не считая, конечно, личных удовольствий, но зато когда мы возвратились обратно, мы заметили, что в армии не все благополучно. Было заявлено, что идем на фронт, чтобы воевать с поляками, чтобы взять «Париж», как выражались некоторые.
Красноармейцы начали проситься в отпуск. Началось целое паломничество, чтобы отпустить по домам. Временное командование не справилось с создавшимся положением; бойцы, не получая отпусков, начали самоотпускаться. Оставшиеся негодовали и на самоотпустившихся, и на тех, кто не отпускал.

Когда мы приехали в Ростов, то там, под общим настроением отрицательными элементами был выдвинут лозунг: «освобождение сидевшего в то время в тюрьме Думенко»

О боях на Польском фронте говорить не приходится. Кроме того, по пути происходило пополнение добровольцами, из которых, как потом оказалось, было очень много дряни. Особенно 6 дивизия, состоящая из добровольцев Ставропольской губ. – сами по себе мелкособственнические элементы, в начале отхода получилось ядро бандитов.

Потребовалось около 2 недель подготовительной работы, во время которой в 6 дивизии творились страшные безобразия. Это была гильотина; мы знали, что нужна чистка, но для этой чистки за собой нужно было иметь силу, нужно было иметь части, которые в случае надобности стали и расстреливать. Дивизия к этому времени была на две трети бандитского состава... Как вам известно, был убит комиссар дивизии. Подготовившись, 9 числа был издан от Реввоенсовета приказ, и 11 числа была произведена над дивизией операция.

Дивизия была сосредоточена в селе Ольшаники. Было приказано построить дивизию у линии жел. дороги. Несмотря на приказ Реввоенсовета выстроиться в пешем строю, прибыли на конях, а часть даже осталась на конях под видом коноводов. Но мы сразу увидели, что коноводов чересчур много. Когда мы прибыли, то сразу было приказано охватить дивизию с флангов и тыла, причем по полотну железной дороги стали два бронепоезда. Таким образом дивизия оказалась в кольце. Это произвело потрясающее впечатление. Все бойцы и командный состав не знали, что будет дальше, а провокаторы подшептывали, что будут расстрелы.

Здесь был момент, когда мелькнула мысль, что восстанет вся дивизия, но у всех нас все-таки была уверенность, что до этого дело не дойдет. Мы приехали по рядам чистых полков. Тов. Буденный и я сказали им несколько товарищеских слов, сказали, что честные бойцы ничего не должны бояться, что они знают нас, мы знаем их. Чистые бригады были настроены против запачканных. Была дана команда «смирно». После этого тов. Мининым был прочитан артистически следующий приказ:


ПРИКАЗ Революционного Военного Совета по войскам I конной красной армии. № 89. 1920 г. 9 октября, 24 часа, ст. Ракитно.


Мы, революционный военный Совет I конной красной армии, именем Российской Социалистической Советской Рабоче-Крестьянской Республики объявляем:


Слушайте, честные и красные бойцы, слушайте преданные до конца трудовой республике командиры и комиссары:

конная армия в течении почти целого года на разных фронтах разбивала полчища самых лютых врагов рабоче-крестьянской власти. Гордо реяли красные знамена, орошенные кровью павших за святое дело героев, окрапленные радостными слезами освобожденных тружеников. И вдруг совершилось черное дело, и целый ряд неслыханных в рабоче-крестьянской армии преступлений. Эти чудовищные злодеяния совершены частями одной из дивизий, когда-то тоже боевой и победоносной. Выходя из боя, направляясь в тыл полки 6 кавалерийской дивизии, 31, 32 и 33, учинили ряд погромов, грабежей, насилий и убийств. Эти преступления появились еще раньше отхода. Так 18 сентября совершено было 2 бандитских налета на мирное население; 19 сентября – 3 налета; 20 сентября – 9 налетов; 21 числа – 6 и 22 сентября – 2 налета, а всего за эти дни совершено было больше 30 разбойничьих нападений.

В местечке Любарь 29/IX произведен был грабеж и погром мирного населения, причем убито было 60 человек. В Прилуках, в ночь со 2 на 3/Х тоже были грабежи, причем ранено мирного населения 12 человек, убито 21 и изнасиловано много женщин. Женщины бесстыдно насиловались на глазах у всех, а девушки, как рабыни, утаскивались зверями бандитами к себе в обозы. В Вахновке 3/Х убито 20 чел., много ранено, изнасиловано, и сожжено 18 домов. При грабежах преступники не останавливались ни перед чем, и утаскивали даже у малышей-ребят детское белье.

Там, где прошли преступные полки недавно еще славной I конной армии, учреждения советской власти разрушены, честные труженики кидают работу и разбегаются при одном слухе о приближении бандитских частей. Трудовое население, встречавшее когда-то ликованием I конную армию, теперь шлет ей вслед проклятия.»

Приказ произвел колоссальное впечатление. Виноватые приуныли, а незапятнанные выпрямились, и по их физиономии видно было, что они осуждают своих товарищей. Мы почувствовали, что мы сможем на них опереться. Хотя мы, конечно, знали, что самые настоящие виновники сюда не пришли.

После прочтения приказа начали приводить его в исполнение. Один из полков имел боевое знамя от ВЦИК, привезенное тов. Калининым. Я от имени ВЦИК объявил, что знамя, врученное от высшего органа, отбирается, и передается члену ВЦИК, тов. Минину. Командующий приказывает отобрать знамя. Это производит еще более потрясающее впечатление. Многие бойцы начинают плакать, прямо рыдать. Здесь мы уже почувствовали, что публика вся в наших руках. Мы приказали сложить оружие, отойти в сторону и выдать зачинщиков. Оружие сложили беспрекословно, но с выдачей замялись. Тогда мы отозвали командный состав в сторону и приказали назвать зачинщиков. После этого было выдано 107 человек, и бойцы обещались представить сбежавших. Из выданных уже 40 человек расстреляно. После этого полки были объявлены расформированными, им было возвращено оружие и объявлено, что они сводятся в отдельную бригаду. Когда бойцы получили обратно оружие, ликованию не было конца.

Так что, вот каково положение. Конечно, ничего опасного и страшного не было, но, безусловно, 6 дивизия натворила много безобразий. Мы многого и не знаем, потому что поехать туда не могли. Сейчас, повторяю, армия абсолютно здоровая. Боеспособность у нее даже при том состоянии, которое имелось в 6 дивизии, не терялось, все оперативные приказы выполнялись, потому, что резание жидов они не ставили ни в какую связь с воинской дисциплиной.


МИНИН (член Реввоенсовета): – Перелом уже наметился, у нас уже имеется 270 человек, выданных бойцами, и сейчас должна начаться очистительная работа. Мы предлагаем провести ряд беспартийных конференций и несколько дней партийной работы, чтобы армия была вымыта и надушена...


ВАРДИН: – БАНДИТИЗМ. Вопрос о том, что наша конная армия пошаливает, был все время. Было установлено, что это вполне естественно, потому, что у нас нет организованного снабжения, и надо было организовать необходимый грабеж, от которого, конечно, легко перейти и к грабежу, и не необходимого.


АНТИСИМИТИЗМ. Самое больное место у нас – это комиссары эскадрона. Они, обыкновенно, рядовые бойцы, коммунисты, но коммунисты очень слабые, и которые иногда не прочь крикнуть вместе с бойцами: «бей жидов»

Антисимитизм, как и во всякой крестьянской армии, имел место. Но антисимитизм пассивный. Для нас был серьезный вопрос – отношение к пленным, которых беспощадно убивали и раздевали. Но бороться с этим политическому отделу Реввоенсовета было трудно.

При таком положении наша армия не получила и 10-й доли того количества работников, в которых она нуждалась. Первая партия работников – около 200 человек, прибыла в конце июня. Второй серьезный отряд – 370 человек, под предводительством товарища Мельничанского. Мы отпраздновали прибытие этой партии, но когда стали их распределять, то только незначительная часть оказалась пригодной, каких нибудь два-три десятка, а остальные или совершенно не приспособлены к армии, или совсем больные, глухие, хромые и т.д.

ЛУНАЧАРСКИЙ: – Таким образом, 300 человек глухонемых агитаторов.

ВАРДИН: – На днях была созвана партийная конференция, на которой подавались антисимитские записки. Спрашивают, почему жиды у власти, мы их просто лишили мандатов и разрешили остаться с правом совещательного голоса.

БУДЕННЫЙ: – А здесь, еще когда проходили эту идиотскую Украину, где везде лозунг «бей жидов», и, кроме того, бойцы очень недовольные всегда возвращаются из лазаретов. Плохо обращаются в лазаретах, нет помощи на станциях при возвращении. И вот, обратившись к одному коменданту-еврею, к другому и не получив помощи, или вместо помощи – ругань, они видят, что они брошены без всякого призрения, и, возвращаясь в ряды, они вносят разложение, рассказывая об обидах, говорят, что мы здесь бьемся, жизнь отдаем, а там никто ничего не делает...


УСТНЫЙ ДОКЛАД ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ВЦИК ТОВ. КАЛИНИНУ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ОСОБОГО ОТДЕЛА ПЕРВОЙ КОННОЙ АРМИИ.
15 октября 1920г. м. Знаменка.


Сейчас, после разоружения 6-ой кавдивизии, темный элемент в дивизии все-таки остался, и ведет агитацию за то, чтобы были освобождены выданные дивизией бандиты. У нас сил очень мало, и, если эти оставшиеся бандиты захотят, то они смогут отбить арестованных.

Необходимо еще отметить, что надо дать возможность нашим отделам расправляться с бандитами на месте. Мы как раз на территории Махно. В Екатеринославской губ. были разгружены 2 тюрьмы I конной. Бандиты зная, что их сотоварищи сидят в тюрьмах, забегали вперед и шептали в армии, что вот в такой-то тюрьме сидят буденновцы. Буденновцы приходили и открывали тюрьмы.

28-го была разгружена Бердичевская тюрьма. Делалось так, как и раньше – под лозунгом, что жиды и коммунисты сажают буденновцев.

30 сентября на станции, где мы стояли, отдельными бандитски настроенными частями были выпущены арестованные из особого отдела. Когда мы приняли меры и прогнали бандитов, то через некоторое время мы получаем сведения, что полки 2 бригады 11 дивизии идут на нас. Пришла делегация и заявила, что жиды арестовали буденновцев, и, когда хотели их освободить, то были обстреляны. Мы объяснили, в чем дело, и сказали, чтобы полки были остановлены. Но в это время они уже подошли к станции и были в большом недоумении, когда вместо жидов увидали нас.


В ПРЕЗИДИУМ ВСЕРОССИЙСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ.
РАПОРТ


В Армии бандитизм не изживется до тех пор, пока существует такая личность, как ВОРОШИЛОВ, ибо человек с такими тенденциями, ясно, является лицом, в котором находили поддержку все эти полупартизаны-полубандиты.

ВОРОШИЛОВ, самодур по натуре, решил, что дальнейшее усиление Особотдела может иметь скверные последствия персонально для многих высоких «барахольщиков»

Началась демобилизация. Создалось особое триумфальное, демобилизационно-праздничное настроение, вылившееся в повальном пьянстве и полном развале работы Штаба и учреждений, дошедшего до того, что когда МАХНО был в 20 верстах от Екатеринослава, и только случайно не завернул пограбить, в городе не только не было никакой фактической силы, но не было принято положительно никаких мер предохранения.

В то же время, в Реввоенсовете и членами (МИНИН держался осторожнее, и не был замечен), и секретарями распивалось вино, привезенное из Крыма и с Кавказа ДИЖБИТОМ. Дела доходили до такой циничности, что публика, напившись, отправлялась по разным благотворительным вечерам, прокучивая там сотни тысяч, и требовала обязательства присутствия для подачи на столик молоденькой коммунистки.

Установлено, что среди пьянствующей братии, из приближенных рыцарей, есть и довольно темные в политическом отношении лица, как секретарь ВОРОШИЛОВА – ХМЕЛЬНИЦКИЙ, бывший офицер, бывший коммунист, из Красной Армии перешедший к Деникину, бывшему там на командной должности... В Красной Армии сделался любимым фаворитом ВОРОШИЛОВА. Довольно подозрительными оказались и некоторые шоферы ВОРОШИЛОВА и БУДЕННОГО, привезенные из Крыма, с офицерскими физиономиями.

Начособотдела (Зведерис)
Источник
http://rys-arhipelag.ucoz.ru/publ/kr...oj/28-1-0-1851

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 27.4.2010, 2:53
Сообщение #92


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ТАЙНА РАССТРЕЛА ДУМЕНКО: ПРИЗНАНИЯ БЕЖАВШЕГО ИЗ МОГИЛЫ

Штаб Конно-сводного корпуса 9-й армии
(январь 1920 г., Новочеркасск). Сидят (слева направо): военком корпуса В.Н. Микеладзе, комкор Б.М. Думенко, начальник штаба М.Н. Абрамов.
Стоят (слева направо): комендант штаба Д.Г. Носов, начальник оперативного отдела И.Ф. Блехерт

Эта история случилась в самом начале 20-х годов и выглядит невероятной даже в ряду многих неординарных событий русской революции. Помню, держал в руках «дело № 80081» — и все равно не верил, что оно найдено... Но обо всем по порядку.
23 февраля 1920 г. в донской станице Багаевской был арестован командир Конно-сводного корпуса Борис Макеевич Думенко. Вместе с ним арестовали и ответственных работников его штаба.
Думенко к тому времени, благодаря хвалебным статьям в печати, стал личностью, известной всей Советской республике, а на родном Дону — легендарной. Иногородний крестьянин хутора Казачий Хомутец, фронтовик, вахмистр, в начале 1918 г. он создал первый конный краснопартизанский отряд на Дону, начал борьбу с отрядами белой Донской армии, затем — первый кавалерийский полк, первую кавалерийскую дивизии регулярной Красной армии на Южном фронте. Отличился в кровавых боях за Царицын и Великокняжескую. Сформировал два конных корпуса. Один из них впоследствии был развернут в 1-ю Конную армию, другой — во 2-ю Конную. У него в подчинении перебывали многие знаменитые кавалерийские командиры, включая и С.М. Буденного.
Арестовали Думенко по обвинению в убийстве политкомиссара корпуса В.Н. Микеладзе, заодно приписав грабежи, насилия и антисемитизм. История эта многим казалась тогда «темной». Сегодня мы знаем: причины расправы крылись совсем в ином.
В конце 1919 — начале 1920 гг. армии Кавказского фронта освободили Дон от войск генерала А.И. Деникина. Главную роль в разгроме белых сыграла конница: Конно-сводный корпус Думенко взял Новочеркасск, 1-я Конная армия Буденного — Ростов-на-Дону. Но среди победителей — донских крестьян и казаков, из которых в основном состояли части красной конницы, — уже быстро зрело недовольство кровавыми итогами «расказачивания» и беспощадной продразверсткой, грозящей разорением и голодом. И тогда главный лозунг революции «Грабь награбленное!» загремел над «освобожденной» землей. Красные конники, прежде всего из 1-й Конной, настолько активно принялись за дело, что уже сразу же после взятия Ростова в городе стали создаваться рабочие отряды самообороны от «освободителей», а к Ленину и во ВЦИК полетели телеграммы с просьбой защитить население от грабителей.
Большевистская власть избрала, со своей точки зрения, наиболее «целесообразный» путь «решения вопроса». Прежде всего, надо отвести части от «лакомых мест» — богатых городов, — а затем беспощадными репрессивными мерами навести порядок.
Но какими именно?
Был изобретен поистине иезуитский ход: арестовать наиболее популярного на Дону командира-конника и организовать показательный революционный суд с карательным исходом. Насколько эта цель была не прикрыта, можно узнать из стенограммы суда, которая сохранилась в судебно-следственном «деле № 326» по обвинению Думенко и его боевых товарищей. Наиболее активную роль на суде сыграл член РВС 9-й армии А.Г. Белобородов, уже «прославившийся» тем, что в июле 1918 г., будучи председателем Уральского областного совета, подписал решение совета о расстреле императора Николая II и его семьи. Теперь же он, выступая в роли обвинителя, решительно добивался — и добился — смертного приговора Думенко и работникам его штаба. 6 мая 1920 г. в Ростове выездная сессия Реввоентрибунала Республики приговорила их к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 11 мая, после отклонения ВЦИКом ходатайства о помиловании.

С.А.Кравченко
Из дела известны ход следствия, так и не установившего подлинного убийцу, и заседаний трибунала, вынесшего приговор, предрешенный Троцким. Военно-политическую обстановку, атмосферу зависти, недоверия и клеветы, сгустившуюся вокруг опального комкора, достоверно рисуют многочисленные документы Российского государственного военного архива (бывшего ЦГАСА). Даже чудом сохранились и находятся теперь в Ростовском краеведческом музее письма Думенко жене Анастасии из тюрьмы... Жизнь Бориса Думенко, по сути — создателя советской кавалерии, талантливо описана в неоднократно переизданной дилогии донского писателя Владимира Карпенко — «Комкор Думенко».
Но ни писатель, ни историки Гражданской войны, ни мы, кинематографисты, снимавшие документальную кинотрилогию о трагедии донского казачества в 1917—1920 гг., ни многочисленные ветераны-думенковцы — никто достоверно не знал одного: где и как были расстреляны Думенко и его боевые товарищи. Их было четверо: 26-летний начальник штаба Михаил Николаевич Абрамов, бывший штабс-капитан, 26-летний начальник оперативного отдела Иван Францевич Блехерт, бывший штабс-ротмистр, 23-летний начальник корпусной разведки Марк Григорьевич Колпаков и 29-летний начальник снабжения 2-й бригады Сергей Антонович Кравченко. И не надеялись когда-нибудь узнать: уж очень глубоко были спрятаны следы той расправы. Разные ходили слухи, разные места называли: и двор ростовской тюрьмы «Богатянки», где содержались арестованные, и печально знаменитую Балабановскую рощу, и городское кладбище, и даже Москву...
В конце 50-х годов, после ХХ съезда КПСС, некоторые ветераны-конники стали посылать письма «наверх»: К.Е. Ворошилову, тогдашнему председателю Верховного Совета СССР, и Н.С. Хрущеву, Первому секретарю ЦК КПСС, с требованием восстановить справедливость в отношении Думенко. Их многолетние усилия привели к тому, что Военная прокуратура провела тщательную проверку «дела № 326» и в августе 1964 г., незадолго до смещения Хрущева, Военная коллегия Верховного Суда отменила приговор 1920 г., реабилитировала Думенко и всех приговоренных «за отсутствием состава преступления». Вроде бы справедливость восторжествовала. Но даже в 80-х годах над всей этой историей витал невидимый запрет. Яркое свидетельство тому — многолетняя затяжка издания дилогии «Комкор Думенко». Почему?
Дело в том, что реабилитация Думенко раскрыла неблаговидную роль в его судьбе двух главных «первоконников» — Буденного и Ворошилова. К тому же надо было пересматривать историю Гражданской войны, восстанавливать истину, «возвращать» Думенко одержанные им победы, в 30-е и последующие годы приписанные Буденному.


М.Н. Абрамов — поручик 404-го пехотного Камышинского полка
(лето 1916 г., Юго-Западный фронт)

Так или иначе тема была «открыта», за нее активно взялись историки и краеведы, но ни они, ни еще раньше следователи Военной прокуратуры, не установили, когда и как были расстреляны Думенко, Абрамов, Блехерт, Колпаков и Кравченко. Документы хранили на этот счет полное молчание. Место расстрела оставалось тайной...
Годы спустя какими-то уже не ведомыми путями к писателю Владимиру Карпенко попало любопытное письмо, написанное в сентябре 1962 г. Проживавший в Новочеркасске Д. Карагодин, участник Гражданской войны, взявшийся за изучение боевого пути Думенко еще до его реабилитации, сообщал своему московскому другу П.П. Боброву:
«В своем письме от 11/X Вы написали: «Расстреляли Думенко, со слов М.М. Зотова, во дворе тюрьмы».
Это неверно. Еще в мае 1920 года, при проезде на врангелевский фронт через Ростов, я виделся с комендантом Реввоентрибунала Кавфронта Василием Тучиным (производившем с командой расстрел). Я его спросил: «Где же расстреляли Бориса, в Ростове или в Москве?» (Ходила официальная версия, что все осужденные к смерти вместе с делом, по требованию ВЦИКа, отправлены в Москву).
Тучин кратко ответил: «Расстреляли здесь. В Кизитеринской балке». Не верить Тучину оснований у меня не было.
Позже, в апреле 1923 года, когда я производил ревизию Новочеркасской тюрьмы, совершенно неожиданно нач. тюрьмы Александров устроил мне свидание с Сергеем Кравченко, который, как известно, был расстрелян вместе с Думенко и другими и... остался жив. Вот этот-то С. Кравченко, привезенный ко мне на квартиру Александровым и его замом Харченко, самым подробным образом рассказал мне и о том, как они сидели в ростовской тюрьме, о чем говорили в камере смертников, и в какой последовательности вывозил их Тучин на расстрел (первыми Думенко и Блехерт, затем Абрамов и Колпаков, и последним С. Кравченко), и указал точное место, где были вырыты могилы, у которых все они и были расстреляны (С. Кравченко попал в могилу, где уже лежали Думенко и Блехерт). Место это находилось в глиняном карьере кирпичного з-да № 3, в Кизитеринской балке.
Если когда-либо будете ехать поездом из Новочеркасска в Ростов, то на перегоне Кизитеринка — Сельмаш, когда на траверзе поезда появится слева Кизитеринская балка, а в ней кирпичный з-д, то мысленно возьмите азимут от дымовой трубы з-да в северо-северо-западном направлении. Здесь, в ста метрах от заводской трубы, и будет точка последнего расставания Б.М. Думенко с жизнью.
И еще один довод. Если бы расстрел Думенко и его соратников происходил во дворе ростовской тюрьмы, то этот факт уже исключал бы возможность побега из могилы С. Кравченко».
Все, казалось бы, указывает на достоверность этих сведений: и обстоятельства их получения, и точность деталей. Владимир Карпенко доверился им и внес соответствующие уточнения в текст романа «Красный генерал», вторую книгу дилогии, переизданную издательством «Советская Россия» в 1991 г.
Но сохранилось и другое письмо, и копия его в те же годы попала мне в руки. Написал его бывший боец 1-й Конной армии Максим Васильевич Дятлук и послал Ворошилову. Среди фактов, впервые для того времени раскрывающих роль Думенко в создании красной кавалерии, он сообщил:
«11 мая с наступлением темноты Думенко Б.М. с другими осужденными к высшей мере наказания были расстреляны на северной стороне Братского кладбища города Ростова-на-Дону. Трупы их были брошены в глубокую могилу. Кравченко был ранен в шею и руку и потерял сознание. В могиле он очнулся; сложив трупы товарищей друг на друга, он вылез из могилы и бежал»
Собственные мои поиски сведений о Кравченко ни к чему не привели. Правда, были не очень убедительные свидетельства, что вроде бы он в 30-е годы работал на «Ростсельмаше», что где-то должны быть его родственники.


Корнет И.Ф. Блехерт со своим денщиком
(лето 1917 г.)
В 90-е годы, получив доступ к архиву ФСБ по Ростовской области, я решил сделать попытку найти его следы. Ключ к поискам дало то же письмо Дятлука: «Постановлением распорядительного заседания военной коллегии Верховного Суда Республики от 19 сентября 1923 года высшая мера наказания Кравченко заменена десятью годами лишения свободы». Значит, если довериться Дятлуку, Кравченко через три года после расстрела судили, а значит, должно существовать следственное дело. Точность же формулировки, приводимой в письме и будто бы списанной с приговора, вызывала доверие.
Обратился к работникам архива с просьбой о розыске дела, зная только фамилию Кравченко, инициалы и приблизительно год рождения. Поиск был, ввиду распространенности этой фамилии, долог и труден, но в конце концов увенчался успехом. Я и теперь изумляюсь удаче, потому что Кравченко, и этого можно было ожидать, поменял не только фамилию (на Кравцов), но и отчество (на Иванович). К тому же большая часть показаний оказалась посвящена другим событиям.
В марте 1923 г. Дагестанским ГПУ был арестован некто Кравцов Сергей Иванович по обвинению в участии в бандах на Северном Кавказе. На первых допросах в основном выяснялось его участие в действиях банд, но когда вопросы стали касаться его более отдаленного прошлого, открылись фантастические вещи.
11 апреля 1923 г. на допросе он показал (сохраняю стиль и пунктуацию протокола):
«24 февраля 1920 года я был арестован по делу командира корпуса Думенко, как соучастник заговора штаба Думенко.
Верховным трибуналом Республики нас пять человек, то есть меня, Думенко, Блейхерта, Абрамова и Колпакова были приговорены к расстрелу. Арестованными сидели в г. Ростове, в ночь на 13 мая 1920 года меня с Блейхертом на автомобиле повезли на кладбище расстреливать. Прежде всего расстреляли Думенко. Потом расстреляли и меня, за мной Блейхерта. Стреляли меня в затылок, получив три пули, я свалился в яму».
В этом рассказе есть некоторые несуразности. Например, слова о том, как после Кравченко расстреливали Блехерта. Откуда он мог это знать, если в него уже всадили три пули, и он должен был потерять сознание?
Протокол крайне скуп на подробности. И все-таки многое стало известно: и как их везли, и как их расстреливали, и место расстрела. Кроме того, появилась новая дата гибели — 13 мая, которая прежде нигде не фигурировала. Во всех научных публикациях и в дилогии Владимира Карпенко дата определена по материалам дела и по последней записке Думенко, написанной жене из тюрьмы, где он сообщил, что «сегодня 11 мая 1920 года нас расстреляют». Может быть, дата, названная Кравченко, более достоверна?
Обратимся теперь к судьбе «беглеца из могилы». Вот подлинный рассказ самого Кравченко, как он записан в протоколе допроса:
«После того, как нас зарыли, оказавшись раздетым, я как-то опомнился, стал кричать, чтоб меня добили, но исполнители разбежались. Оставшись до половины зарытым землей, после того как на мои просьбы не получил ответа, то из могилы стал вылезать в одной рубашке и брюках, пошел в балку, где в сарае пролежал до 4-х часов следующего дня. Набравшись новыми силами, я пошел в городской распределительный пункт. Будучи весь в крови, я заявил, что якобы ранен грабителями на станции-вокзале. При записи я указал, что являюсь красноармейцем 1-го кавалерийского полка Кравцов Сергей Иванович. Из распределителя я был направлен в госпиталь. С этого момента я стал носить фамилию Кравцов».
Этот рассказ ярко передает атмосферу тех лет, когда случалось всякое, и когда изменить фамилию и скрыться было не очень сложно.
Однако в этих показаниях Кравченко есть моменты, которые требуют выяснения. Он говорит, что просил его добить, а исполнители разбежались. Но такого просто не могло быть. Расстрел был приведением в исполнение приговора реввоентрибунала, был составлен обязательный акт о приведении приговора в исполнение и если бы комендантская команда услышала голос, — без всякого сомнения, они добили бы приговоренного.
Скорее всего произошло следующее. Расстрел осуществлялся в темноте. Убедившись, что все приговоренные бездыханны, их засыпали землей и уехали. А далее, как это часто бывало в те годы, появились мародеры, но, услышав голос очнувшегося Кравченко, испугались и убежали.
Казалось бы, теперь, восстав из могилы и став другим человеком, Кравченко сумеет жить более или менее спокойно. Тем более что судьба забросила его подальше от места расстрела, в Кизляр, на тихую должность в местном военкомате: сначала письмоводителем, затем делопроизводителем и впоследствии заведующим пересыльным пунктом. Здесь бы ему и дожить до конца Гражданской войны, а дальше затаиться где-нибудь в глуши. Да и кому он теперь нужен — опаленный мотылек революции?..
Но недаром говорится, что если судьба кого метит, то навсегда.
Через год и два месяца после описанных событий в Кизляре, где тогда работал Кравченко, оказался его знакомый, которому было известно, что тот был расстрелян. Этот человек сообщил чекистам, и Кравченко ничего не осталось, как бежать в банду. Два года его носило по Кавказу и калмыцким степям. Несколько раз он пытался сдаться красным, вроде бы даже приходил с повинной, но как-то не складывалось.


М.Г. Колпаков

В конце концов, его поймали, он оказался в руках ОГПУ, и его прошлое раскрылось. Что с ним делать, если по всем документам его уже нет на свете?
Сначала судьбу Кравченко попытались решить просто:
«Почтотелеграмма.
...Принимая во внимание заинтересованность местной прокуратуры по делу Кравцова-Кравченко, прошу разрешить переслать такового местным судвластям обещанием расстрелять, что и будет иметь громадное моральное значение в борьбе с бандитским миром на месте и санкционировать расстрел нам.
8 мая 1923 года.
Начальник отдела ГПУ».
Но потом, видимо, решили не связываться с этим делом, и передали Кравченко по месту жительства (а родом он был из слободы Мартыновка) в Северо-Кавказский военный округ. Теперь он добавил головной боли тем, кто избавился от него два года назад:
«Совершенно секретно
Военному прокурору СКВО (лично)
КРО ПП ГПУ на Юго-Востоке России сообщает, что в ПП ГПУ содержится под стражей некто Кравченко-Кравцов Сергей Антипович (Иванович), опросом которого установлено, что в 1920-м году Кравченко состоял начснабом одной из бригад Думенко Бориса Мокеевича. В том же году Кравченко вместе с другими был приговорен Верхтрибом к расстрелу. При приведении приговора в исполнение Кравченко, будучи только раненым, бежал, спассшись от расстрела...
Сообщая вышеизложенное, прошу запросить высшие инстанции, как поступить с Кравченко-Кравцовым. Со своей стороны добавляем, что Кравченко-Кравцов мог бы быть использован по линии б/б (Борьбы с бандитизмом. — Ю.К.)».
Идея использовать в своих целях Кравченко привела одного из уполномоченных отдела ГПУ по Юго-Востоку России, некоего Ананьина, к вынесению 17 июня 1923 г. неожиданного постановления: «Дело производством прекратить и сдать в архив по совершении причины преступления». За корявостью формулировки скрывается, казалось бы, признание того факта, что Кравченко уже был расстрелян и можно больше к этому не возвращаться. Но действительный смысл такого решения был совсем в другом, о чем и сказано в постановлении дальше:
«Кравченко-Кравцова из-под стражи освободить, обязав такового подпиской о том, что если таковой совершит какие-либо преступления против Соввласти, то будут в силе все раннее совершенные преступления, а также Кравченко-Кравцова согласно личного желания использовать в деле борьбы с бандитизмом».
С точки зрения ОГПУ, идея держать человека на поводке достаточно перспективная и проверенная. Но, видно, кто-то подсказал товарищу Ананьину, что он слишком много на себя берет, и уже через месяц в докладной записке на имя полномочного представителя ПП ОГПУ по Юго-Востоку товарища Евдокимова Ананьин писал прямо противоположное: «На основании постановления ВЦИК от 14/3-23 г. Кравченко-Кравцов Сергей Иванович за пребывание в бандах подлежит полному помилованию, но ни в коем случае таковой не может быть помилован как Кравченко Сергей Антипович (Следователь окончательно запутался в отчествах Кравченко. — Ю.К.) за совершенные преступления по делу командира краснопартизанского отряда Думенко в контрреволюционном заговоре, ибо таковой числится до настоящего времени как расстрелянный по приговору Верхтриба, а также не может быть помилован за преступления, совершенные после добрсдачи, и мои личные мнения в деле борьбы с бандитизмом такового использовать ни в коме случае не возможно…и таковой должен быть расстрелян также как проходящий по делу Думенко.
Уполномоченный ПП КРО Ананьин
Июля 19 дня 1923 года
г. Ростов/Дон».
Воистину по известному выражению «казнить нельзя помиловать»! Только Советской властью запятая намертво впечатана после первого слова.
Товарища Евдокимова полученная записка явно не обрадовала, и он решил посоветоваться. Ну, а где в советское время давали наиболее полезные советы, больше похожие на указания, обязательные к исполнению? В партийных инстанциях. Евдокимов сразу же обратился туда и уже через два дня получил нужные инструкции:
«Российская коммунистическая партия большевиков.
Секретарь Юго-Восточного Бюро ЦК.
Уважаемый товарищ Евдокимов!
Действительно, казус. Такого никто не мог предвидеть. Полагаю, что вы правы.
1) Использовать по возможности до решения Центра, который надо запросить о дальнейшей судьбе Кравченко.
2) Приговор не приводить в исполнение до разрешения вопроса Центром.
С приветом!

П.С. Если считаете возможным решить вопрос на месте в Ростове, договорившись с Бюро и прокуратурой, то выносите этот вопрос на обсуждение членов Бюро».
Евдокимову вроде бы предлагалась альтернатива, но он все же правильно понял вышестоящего партийного товарища. Поэтому решил не искушать судьбу, и дело Кравченко, от греха подальше, отправил в Москву.

Анастасия Александровна Думенко (июнь 1919 г.)
И вот, наконец, в трагической «одиссее» чудом «бежавшего из могилы» человека была поставлена точка:
«Выписка из протокола Распорядительного заседания Военной коллегии Верхсуда Республики от 19 сентября 1923 года.
Слушали:
Преступные деяния, совершенные осужденным выездной сессией КРВ 5—6 мая 1920 г. по делу Думенко и других Кравченко Сергеем Ивановичем, квалифицировать по ст. 64 УК, карательный статус санкции по первому пункту ст. 105 УК.
Постановили:
Дело № 326 РВТР 1920 г. по обвинению командира конного корпуса Думенко и других. Заключение военной прокуратуры по делу приговоренного к расстрелу Кравченко С.А.
Применяя к осужденному Кравченко амнистию в честь 5-й годовщины Октябрьской революции на основании ст. 9 указанной амнистии заменить ему, Кравченко, расстрел 10 годами лишения свободы».
Так уже один раз расстрелянного человека оставили в живых. Прожил он еще не один десяток лет, чтобы трагически погибнуть в родной Сальской степи, от финки чабана, в пьяном угаре празднования 40-летия Октябрьской революции[1].
Вот история человека, судьба которого трагически связалась с судьбой комкора Бориса Думенко, — история, позволившая нам через многие десятилетия узнать о последних минутах жизни Думенко и расстрелянных с ним ближайших сотрудниках его штаба, достоверно выяснить место их гибели. Ведь тот расстрел осуществлялся ночью, скрытно, в страхе перед тем, что кто-то из первых красных партизан-думенковцев, боевых соратников комкора попытается освободить Думенко. А заодно и сделали все, чтобы место захоронения навсегда осталось тайной: распространили «официальную версию», что все осужденные к смерти были отправлены в Москву для рассмотрения ВЦИКом вопроса о помиловании, всем имевшим отношение к расстрелу было приказано указывать на Кизитеринскую балку. Судя по письму Карагодина, и самому Кравченко в ГПУ строго-настрого было велено указывать не на ростовское кладбище, а на Кизитеринскую балку как место расстрела.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 3.5.2010, 3:29
Сообщение #93


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413





ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ (1873 – 1952)

Виктор Михайлович Чернов – одна из наиболее колоритных фигур в истории общественной мысли и революционного движения России. Яркий публицист, экономист и философ, литературный критик, основатель, лидер и главный идеолог крупнейшей политической партии дореволюционной России – Партии социалистов-революционеров, умный и высокообразованный политик, министр Временного правительства и председатель Учредительного собрания… Человек, у которого нерешительность соединялась со стойкостью убеждений. Как демократ он искренне стремился к достижению социальной справедливости и народовластия в России.

Он родился 9 ноября 1873 г. в Новоузенске Самарской губернии. Его отец - бывший крепостной, дослужившийся до уездного казначея и получивший дворянство, мать происходила из обедневшей дворянской семьи.

С 1883 г. он учился в гимназии в Саратове. Во время учебы познакомился с бывшими членами «Земли и воли» и «Народной воли», участвовал в работе кружков, где проникся симпатиями к народникам и обсуждал, возможно ли повторить «хождение в народ» и возобновить террористическую борьбу. В 1890 г. был исключен из гимназии по той причине, что оказался в квартире народовольца А.В. Сазонова в момент его ареста.

Осенью 1891 г. был переведен для продолжения учебы в гимназию в Дерпт.

По окончании гимназии в 1892 г. поступил на Юридический факультет Московского университета. Активно участвовал в студенческом движении, стал одним из организаторов Всероссийского съезда студентов, призывал студенчество не ограничиваться требованиями академического характера, а активно включаться в общественную жизнь.

В возникших в начале 90-х гг. спорах между марксистами и народниками сначала принял сторону народников, но затем стал искать свое, «третье», решение главных вопросов российской жизни.

В апреле 1894 г. Чернов был арестован и содержался в заключении (в Петропавловской крепости и Доме предварительного заключения) по делу организации «Народное право». Дознание не обнаружило улик, доказывающих его принадлежность к организации, и в январе 1895 г. он был выпущен под залог в 1 000 руб. Предшествующее знакомство с большим числом программных документов и периодических изданий революционных организаций, размышления над новейшими трудами по философии и политэкономии (особенно сильное впечатление произвела на него книга П.Б. Струве «Критические заметки к вопросу о развитии капитализма в России»), дискуссии с революционерами, придерживавшимися разных взглядов, работа над собственными статьями и, наконец, тюрьма окончательно сделали из него социалиста.

В ноябре 1895 г. Чернов был выслан в Саратовскую губернию, в Камышин, но сумел под предлогом лечения зрения добиться перевода в Саратов. Сотрудничал в газетах, работал в местном земстве. Позже по требованию полиции он переехал в Тамбов.

В январе 1898 г. Чернов вступил в брак с А.Н. Слетовой, учительницей воскресной школы. Вел занятия по политэкономии в рабочем кружке, одновременно пытаясь развернуть работу среди крестьян. Ему удалось создать в с. Павлодар Борисоглебского уезда первую революционную крестьянскую организацию «Братство для защиты народных прав». В написанном им уставе «Братства» говорилось об отмене частной собственности на землю и необходимости крестьянского самоуправления. На организованном Черновым небольшом съезде представителей от крестьян нескольких уездов было одобрено написанное им «Письмо ко всему русскому крестьянству», которое призывало крестьян объединяться в тайные организации.

Эмиграция началась для Чернова в мае 1899 г., когда он легально уехал с женой за границу, находясь в розыске в связи с обнаружением в Тамбове тайной типографии. Черновы жили в Швейцарии и во Франции. В декабре 1901 г. вошел в только что созданную Г.А. Гершуни и Е.Ф. Азефом Партию социалистов-революционеров (ПСР) и редакцию ее газеты «Революционная Россия». За последующие три года, публикуя статьи и выступая с лекциями в различных европейских городах, он сформулировал и обосновал программные и тактические принципы ПСР, написал несколько вариантов партийной программы. Он стал ее главным идеологом. По свидетельству И.Г. Церетели, Чернов занимал в партии своеобразное положение: он не был ни организатором, ни практическим руководителем, а ее идейным вдохновителем, создателем идеологии и программы. Чернов выступал за сочетание террористической борьбы с массовым революционным движением.

Вернулся Чернов в Россию после октябрьских событий 1905 г. Октябрьская всероссийская стачка вырвала у царизма Манифест 17 октября, а 21 октября была объявлена амнистия. Ею и воспользовались многие революционеры-эмигранты. Как указывалось в циркуляре Департамента полиции, проживающие за границей русские революционеры решили, что могут «безнаказанно прибыть в пределы империи». Среди подлежащих розыску и установлению за ними неусыпного полицейского надзора названы были Виктор Чернов, социалист-революционер, и Владимир Ульянов, социал-демократ. Последующие три года в России Чернов прожил нелегально, без паспорта, не имея постоянного угла. Выступал за бойкот выборов в I Государственную думу, активизацию террора и подготовку вооруженного восстания. Отказавшись от тактики бойкота, был избран по спискам партии эсеров во II Государственную думу, где вошел в аграрную комиссию и участвовал в разработке проекта земельного закона.

В 1906 – 1907 гг. активно занимался литературной работой, был членом редакции и ведущим публицистом нескольких периодических изданий эсеровского направления.

После роспуска II Государственной думы перебрался в Финляндию, а оттуда в 1908 г. вынужден был уехать за границу. Так началась его следующая эмиграция. Он жил в Италии и во Франции, много печатался. В годы Первой мировой войны твердо занимал интернационалистическую позицию, считая недопустимым для социалистов поддерживать какую-либо из воюющих сторон.

8 апреля 1917 г. вместе с группой эсеров через Великобританию он вернулся в Петроград (вновь почти одновременно с Лениным). И того, и другого встречали огромные массы людей и непременный атрибут того времени – броневик, с которого произносили речи. Он с головой ушел в политическую работу, деятельно участвовал во всей работе партии.

В мае 1917 г. он вошел в состав Временного правительства в качестве министра земледелия. Кроме того, он вошел в Главный земельный комитет, который занимался подготовкой земельной реформы.

В спорах внутри ПСР он всегда стремился занять центристскую позицию. Этим, по мнению его партийного коллеги Н.И. Ракитникова, «лучше, чем какой-либо другой член партии, всегда олицетворял единство партии». Стремление к компромиссам проявлялось у Чернова и в теоретических исследованиях. Это довольно едко отмечал И.М. Майский: «Немножко Канта, немножко Маркса, немножко Михайловского и Лаврова, немножко социализма, немножко отсебятины – такова программа Виктора Чернова и всей партии эсеров». Большинство предложенных им компромиссов не удалось реализовать, как не удалось предотвратить и раскола партии эсеров.

5 января 1918 г. открылось Учредительное собрание, и Чернов был избран его председателем.

После роспуска Учредительного собрания большевиками эсеры решили добиваться его восстановления путем вооруженной борьбы. Активная подготовка вооруженного восстания началась после VIII Совета ПСР, который в качестве неотложных мер «всей демократии» объявил срыв Брестского мира, ликвидацию большевистской власти и санкционировал иностранную интервенцию в Россию. Чернов, противник любых соглашений с большевиками, был среди тех членов ЦК, кто занимались этой работой наиболее деятельно.

Пожив некоторое время в Москве на нелегальном положении, он покинул ее и к сентябрю 1918 г. добрался до Самары, где был создан Комитет членов Учредительного собрания (Комуч).

После прекращения деятельности Комуча и Директории Чернов вместе со всем эсеровским ЦК перебрался в Екатеринбург. После ноябрьского переворота в пользу адмирала А.В. Колчака он участвовал в попытке созвать Съезд членов Учредительного собрания и объявить борьбу с Колчаком. Эта попытка была пресечена чешским генералом Гайдой. Чернова арестовали, затем благодаря заступничеству чешских легионеров освободили и, посадив в вагоны для скота, отправили в Челябинск, а потом в Уфу. Когда в город вступили войска Колчака, Чернов ушел в подполье и вскоре перебрался в Советскую Россию. Он был убежден в возможности войны на два фронта: сначала, временно прекратив вооруженную борьбу с большевиками, открыть фронт против белых военных диктаторов, используя освободившиеся войска Комуча и все средства «вплоть до террора и восстания», а после победы над Колчаком вновь развернуть антибольшевистский фронт.

В марте 1919 г. Чернов нелегально вернулся в Москву. Он не доверял принятому в феврале 1919 г. (после отказа части эсеров от вооруженной борьбы с Советской властью) постановлению ВЦИК, отменявшему «в виде опыта» прежнее решение об исключении правых эсеров из Советов, то есть фактически легализовавшему партию. Поэтому он настаивал на сохранении партийного аппарата в подполье и сам продолжал оставаться на нелегальном положении. Призывая народ на борьбу с Колчаком и Деникиным, он вместе с тем резко критиковал политику большевистского режима.

В декабре 1919 г. большая группа эсеров была арестована ВЧК. В Бутырской тюрьме оказалась и его жена. Оставшиеся на свободе члены ЦК ПСР настояли на том, чтобы Чернов выехал за границу для организации издательской деятельности. И в начале 1920 г. он покинул Советскую Россию через Ревель.

Обосновавшись в Праге, Чернов начал издавать журнал партии эсеров «Революционная Россия» (до октября 1921 г. он редактировал его единолично, затем коллегиально). Он стремился сохранить за собой положение лидера и главного идеолога партии, пусть даже и потерпевшей поражение. Вместе с тем он старался сберечь имидж председателя Учредительного собрания, стремясь играть роль своеобразного партийного центра в целях как реализации собственных политических устремлений, так и консолидации распадающейся партии и объединения различных группировок эсеровской эмиграции.

Он объявил себя и оставшихся в России членов ЦК ПСР А.Р. Гоца и Е.М. Тимофеева «партийным центром», причем решающее слово принадлежало в этой «тройке» ему. Чернов утверждал, что при выезде из России ЦК предоставил ему «чрезвычайные полномочия», как члену Заграничной делегации ПСР и представителю за рубежом партийного центра. В этом качестве он и пытался проводить левоцентристскую политику.

В этом же качестве он участвовал в так называемом частном Совещании членов Учредительного собрания, которое состоялось в январе 1921 г. в Париже. На нем были представлены все бывшие союзники эсеров по коалиции: кадеты, октябристы, народные социалисты. Совещание призвало народные массы России к «повсеместным восстаниям», а иностранные государства – не признавать власть большевиков. Вместе с тем Совещание отвергло идею возобновления интервенции.

О Совещании он отзывался очень критично, отказывался даже появляться на нем, ссылаясь на свою должность председателя Учредительного собрания и неприемлемость коалиции с «цензовиками». Однако он принял участие в работе эсеровской фракции. Позицию Чернова ЦК партии поддержал, хотя сам ЦК осудил Совещание и даже пригрозил тем, кто войдет в созданный им исполком, исключением из партии. По поводу этой последней части решения сам Чернов резко возражал, опасаясь раскола. Так или иначе, его участие в работе эсеровской фракции частного Совещания членов Учредительного собрания стало одним из его наиболее значительных в политическом отношении компромиссов ради сохранения формального единства партии.

Сразу после начала выступления моряков Кронштадта Чернов прибыл в Ревель, чтобы установить связь с восставшими. Берлинская эмигрантская газета «Голос России» писала, что он «готовился в случае падения Петербурга провозгласить новое русское правительство». По свидетельству же самого Чернова, В.В. Сухомлин еще 7 марта предложил ему создать в Ревеле «Комитет действия». Его органом должна была стать газета «Воля России», объявившая себя беспартийной. Чернов прямо предложил свои услуги повстанцам: «Готов прибыть лично и предоставить на службу революции свои силы и свой авторитет».

Председатель Временного революционного комитета Кронштадта П.И. Петриченко так охарактеризовал смысл предложения Чернова: «Чтобы все руководство делом борьбы с Советской властью было предоставлено Учредительному собранию». Предлагал Чернов и вооруженную помощь. Однако руководители восстания не откликнулись. ВРК принял решение сохранить в тайне как предложение Чернова, так и факт его отклонения.

Тем не менее большевистские руководители настоятельно подчеркивали роль эсеров, и особенно Чернова, в Кронштадтских событиях. Об этом говорил Троцкий. Ворошилов, докладывая о событиях в Кронштадте, цитировал слова Чернова: «Советская власть столь сильна, что сразу свергнуть ее нельзя без трудящихся. Действовать нужно осторожно. Открыто нужно действовать только против коммунистов, но не против Советской власти».

Действительно, эсеровский лозунг «Власть Советам, а не партиям!» был воспринят кронштадтцами, тем не менее предложение Чернова о помощи они отвергли. Возможно, руководителей восстания не устаивало то, что восставший гарнизон Кронштадта мог потребовать его возвращения, ведь авторитет Чернова в массах еще сохранялся. Возможно, они считали, что для свержения большевизма нужна диктатура, а Чернов в этом плане не подходил. Кроме того, он сохранил верность идее Учредительного собрания и постоянно напоминал, что сам является его председателем. Их также могла не устроить и политическая платформа Чернова. Мотивы, по которым они отвергли лозунг возврата к Учредительному собранию, понятны. В начале Гражданской войны этот лозунг был поддержан даже монархически настроенными офицерами, а на востоке страны возникли различные органы власти, так или иначе связанные с идей Учредительного собрания. Эти органы власти быстро дискредитировали себя, и теперь поднять народ на защиту Учредительного собрания стало невозможно. Вместе с тем население должно было выбирать между властью Советов и властью белогвардейцев. Поэтому авторитет Советов в контрастной ситуации Гражданской войны укрепился. Те, кто это понял, выдвинули новый тактический лозунг: «Власть Советам, а не партиям!»

Таким образом, Чернов потерпел фиаско в своей попытке возглавить движение. Его лозунги устарели, а новые принадлежали не ему. В свое время он не придал достаточно внимания тому, что власть учредиловцев скомпрометировала себя сотрудничеством с белыми, которые мстили крестьянству за 1917 г. Чернов возражал против Уфимского соглашения, считая, что эсеры должны вести борьбу на два фронта – против белых и против большевиков. В этом он получил поддержку ЦК ПСР (принятое решение так и называлось - «Черновская грамота»). Однако созданную Уфимским соглашением Директорию он не отвергал. Тем не менее эту «грамоту» потом использовал Колчак как доказательство «ненадежности» эсеров.

Чернов часто критиковал эсеровскую партию за опоздания в действиях. Так было и с нэпом. После введения нэпа эсеры заявили, что большевики обокрали их партию, в очередной раз заимствовав их программу. Чернов опять сетовал: опоздали. Он считал, что эсерам надо воспользоваться открывшимися легальными возможностями и некоторой либерализацией для возвращения в Советы, завоевания при малейшей возможности фабрично-заводских комитетов, профсоюзов и «вообще всех низовых рабочих органов».

Он не был сторонником экстремистской политической линии и заявил, что встал на позиции «длительного изживания коммунизма», а основное оружие партии в этом деле - журнал «Революционная Россия».

Практически вся публицистика Чернова в эмиграции и выходившие труды носили антибольшевистский характер. Позиция Чернова и его сторонников в эмиграции оценивалась по-разному. Какое-то время группа Чернова (возглавляемая им редакция), по его мнению, занимала промежуточное положение (правые причисляли его самого к левой группе), но вскоре присоединилась к «парижским оппозиционерам».

В самой России позиция Чернова также оценивалась по–разному, но вспоминали его и ссылались на него очень часто. Некоторые крупные советские работники обращались в ЦК РКП(б) с предложениями о корректировке политической линии в соответствии с теми или иными практическими шагами и политической позицией эсеровского руководства. Довольно часто фигурировало имя Чернова на судебном процессе над социалистами-революционерами в 1922 г. В обвинительном заключении В.М. Чернов и другие вожди ПСР были выделены в отдельную группу. Причем на процессе от подсудимых добивались показаний против Чернова, что говорит о сохранении им несомненного авторитета и влияния. В адрес самого Чернова на процессе звучали обвинения в том, что осенью 1917 г. он вместе с Гоцем заявили, что, если большевики воспрепятствуют созыву Учредительного собрания, то тогда они прибегнут к старой, испытанной тактике – индивидуальному террору. Подсудимые не попытались объяснить, что Чернов имел в виду не террор, а восстание в защиту Учредительного собрания.

От подсудимых требовали отмежеваться от заграничной части партии, то есть в первую очередь от возглавляемой Черновым Заграничной делегации, которая, по утверждению обвинителей, стремилась к вооруженному свержению Советской власти. Организатором его объявлялся Административный центр Внепартийного объединения эсеров, созданный в 1920 г. После распада Заграничной делегации ПСР эти обвинения во многом подтвердил и Чернов, и другие авторы меморандума об отношении к Административному центру (1929 г.), последовавшего за расколом организации. Они писали, что Административный центр создавался правыми эсерами именно с целью вооруженного свержения Советской власти, хотя ЦК ПСР этой линии не придерживался.

На процессе требовали от подсудимых публичного осуждения Чернова, в связи с его позицией по отношению к конференции членов Учредительного собрания. Однако подсудимые отвергли попытки разъединить российскую и заграничную части партии. Сам Чернов попытался публично опровергнуть обвинения Заграничной делегации ПСР. Когда издававшаяся в Берлине на русском языке газета «Новый мир» повторила на своих страницах выдвинутые на процессе обвинения, он предъявил ее редактору Керстену судебный иск за клевету. Чернов объявил клеветой статьи, в которых эсеров обвиняли в покушении на вождей большевистской партии и в получении денег от немецкого генштаба, русских епископов и французской дипломатической миссии. Опубликованные газетой материалы были признаны содержащими оскорбления, и Керстен был оштрафован. Но попытка Чернова провести своеобразный контр-процесс не удалась.

Российский процесс над эсерами сильно ударил по авторитету ПСР. В марте 1928 г. распалась и главная опора Чернова – Заграничная делегация ПСР. Ее члены не хотели признавать Чернова своим руководителем и отказали ему в чрезвычайных полномочиях, позволявших выступать от имени партии и вести переговоры как политического, так и финансового характера. Тогда меньшинство делегации, вместе с Черновым вышедшее из Заграничной организации ПСР, образовало Заграничный комитет ПСР и выступило с вышеупомянутым меморандумом об отношении к Административному центру.

Таким образом, авторитет Чернова как политика падал. В то же время его авторитет ученого и теоретика держался довольно прочно. В 1925 г. в Праге вышла в свет его работа «Конструктивный социализм». Это, пожалуй, наиболее значительная работа из всего, что он написал в эмиграции. В ней он проводит центральную идею о том, что социализм в своем развитии проходит три фазы: утопическую, научную и конструктивную. Книга была табуирована в СССР, как и вся эмигрантская литература, относимая по авторству к противникам Советской власти. Тем более что Чернов показывал, что до конструктивного социализма Россия не доросла. Поэтому до российского читателя книга не дошла.

Даже видя паралич заграничных эсеровских организаций, Чернов-политик не сдавался. Летом 1927 г. он выдвинул идею создания «Лиги Нового Востока», которая объединила бы представителей социалистических партий украинцев, белорусов и армян. Чернов отправился в длительное турне по США и Канаде с лекциями. Он пытается объединить сторонников его позиции. В США он содействовал созданию эсеровской группы. Мексиканскому правительству он предложил план создания в этой стране земледельческих колоний из русских эмигрантов. В своих лекциях он доказывал, что скорое падение Советской власти неизбежно. Он считал, что большевистская диктатура может быть или свергнута народным восстанием, или сдаться перед его угрозой. Роль главы «всеобщего напора на правящую госкапиталистическую корпорацию» (а установившийся в России строй он считал госкапитализмом, а не социализмом) он отводил партии эсеров. Однако лекции его большим успехом не пользовались. Великолепный оратор, он, вероятно, допускал чисто тактический просчет: обстановка в мире менялась и выступления против Советской власти уже не были столь модными, как раньше.

Чернов продолжал доказывать, что партия эсеров продолжает действовать. В интервью газете «Новая жизнь» (Сан-Франциско) он утверждал, что она пользуется влиянием на крестьянство. Однако за этим заявлением не стояло что-либо действительно реальное. В условиях нэпа еще существовали частные издательства, в том числе и эсеровские. А о каких-либо действиях эсеров после коллективизации вряд ли можно было говорить вообще.

В 1933 г. в эмиграции широко отметили 60-летие В.М. Чернова. Это отразила эмигрантская печать. Его приветствовали не только бывшие соратники по партии, но и меньшевики. «Многолетним другом-противником» называл его в свое время Ю. Мартов. Многие отмечали не только его роль в революционном движении, но и теоретические заслуги. Юбилейный комитет собрал некоторые средства для издания его работ по истории российских революций. Однако свет вскоре увидела лишь одна – «Рождение революционной России – (Февральская революция)». Она сразу же стала использоваться зарубежными историками в качестве источника по истории России.

В середине 30-х гг., когда ясно обозначилось нарастание фашистской угрозы, Чернов поддерживал предложение создания в европейских государствах широкого народного фронта с участием коммунистов. В октябре 1938 г. он предложил Исполкому Социалистического интернационала проект резолюции о стремлении содействовать сближению Англии, США и Франции с СССР, чтобы предотвратить его сближение с Германией.

С октября 1938 г. Чернов жил в Париже. В 1940 г., после оккупации страны немцами, он уехал в США вместе с другими русскими социалистами и поселился в Нью-Йорке. Здесь он сотрудничал в «Новом журнале». Опубликовал в нем несколько литературоведческих статей.

После нападения Германии на СССР он подчеркивал необходимость «стать на защиту России при условии, если советское правительство прекратит войну с собственным народом и объявит политическую амнистию».

После окончания Второй мировой войны он вместе с 14-ю русскими социалистами подписал обращение «На пути к единой социалистической партии». В нем утверждалось, что история сняла все спорные вопросы между различными социалистическими течениями и поставила перед ними задачу объединения в единую социалистическую партию.

В.М. Чернов скончался в Нью-Йорке 15 апреля 1952 г.

В 1953 г. там же увидели свет его мемуары «Перед бурей».

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 6.5.2010, 1:52
Сообщение #94


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Полностью читать здесь http://rusarchives.ru/publication/golod.shtml


"Говорить о голоде считалось чуть ли не контрреволюцией"
Документы российских архивов о голоде 1932-1933 гг. в СССР

Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 2 (2009 г.)

Голод 1932-1933 гг. в СССР - одна из самых трагических страниц в истории России и ХХ века. В настоящее время в исторической литературе и публицистике определились две основные точки зрения относительно его причин, масштабов и последствий. Сторонники первой придерживаются концепции о "голодоморе в Украине" как специфически украинском феномене, "геноциде народа Украины со стороны сталинского режима с целью не допустить выхода из СССР Советской Украины" [1]. Приверженцы второй доказывают, что голод охватил все зерновые районы СССР[2].

Многочисленные источники, как введенные в научный оборот российскими историками в последние десятилетия, так и недавно рассекреченные в рамках проекта Федерального архивного агентства "Голод в СССР 1929-1934 гг.", неопровержимо указывают на неразрывную связь голода и сталинской коллективизации. Именно с ее развертыванием в СССР возникает продовольственный кризис, достигший кульминации в 1932-1933 гг. Уже в конце 1929 - начале 1930 г. в зонах сплошной коллективизации фиксируются факты голода и даже единичных смертей на его почве[3]. Причиной их стали последствия принудительных хлебозаготовок 1929 г., создавших дефицит продовольствия на селе. Они явились прямым результатом курса сталинского руководства на форсированную индустриализацию, требовавшую источников для ее осуществления. С этой целью устанавливались повышенные задания для крестьянских хозяйств по хлебосдаче. В 1930 г. ради повышения товарности зернового производства была начата сплошная коллективизация.

О связи хлебозаготовок, коллективизации и индустриализации на рубеже 1920-1930-х гг. свидетельствует переписка И.В. Сталина с В.М. Молотовым. В письме от 21 августа 1929 г. Сталин отмечает: "Хлебозаготовки в нынешнем году - основное в нашей практике, - если на этом сорвемся, все будет смято" [4]. Спустя неделю в другом письме он указывал: "Хлебозаготовки пошли хорошо… Если с хлебом выиграем, - выиграем во всем, и в области внутренней, и в области внешней политики" [5]. Еще определеннее важность хлебозаготовок Сталин подчеркивает в письме 6 августа 1930 г.: "Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут" [6].

Зерновая проблема выходит на первый план. Колхозы принудительно насаждаются. Хлеб нужен был для экспорта и удовлетворения потребностей промышленных центров, флагманов первой пятилетки. Эта задача решается посредством резкого увеличения планов хлебозаготовок. Так, в 1930 г. государственные заготовки зерна, по сравнению с 1928 г., вырастают в 2 раза. Из деревень в счет хлебозаготовок вывозится рекордное за все годы советской власти количество зерна (221,4 млн центнеров). В основных зерновых районах заготовки составили в среднем 35-40 %, тогда как в 1928 г. они колебались в пределах 20-25 %, а в целом по стране равнялись 28,7 % от собранного урожая[7]. Еще более впечатляющими стали результаты хлебозаготовительной кампании 1931 г. Несмотря на потери вследствие засухи, в счет хлебозаготовок тогда ушло даже больше зерна, чем в благоприятном по климатическим условиям 1930 г. - 227 млн центнеров[8]. Из урожая 1932 г. хлебозаготовки составили 182,8 млн центнеров[9], более двух третей дали колхозы и совхозы. Чем же была вызвана такая спешка?

Дело в том, что с 1930 г. СССР стал проводить политику возвращения утерянного в результате революции статуса царской России как главного экспортера зерна в европейские страны. Сталинским руководством ставилась цель оттеснить с зернового рынка Европы доминировавшие там США, Австралию и Канаду. Для этого необходимо было получить на выгодных условиях экспортные квоты по пшенице в размерах зернового экспорта дореволюционной России: не менее 5 млн тонн в год[10]. И Советский Союз идет по этому пути, заключая с европейскими странами соответствующие контракты. Такая линия была оптимальна с точки зрения имевшихся у СССР возможностей получения валюты для нужд индустриализации, но требовала форсированного сбора и своевременного вывоза за границу огромных объемов зерна. В краткие сроки получить его можно было, лишь используя ресурсы создаваемого для этой цели колхозно-совхозного строя. В противном случае СССР ожидало невыполнение экспортных контрактов и, как следствие, - срыв плана индустриализации.

24 августа 1930 г. И.В. Сталин писал В.М. Молотову об этом: "Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3-4 мил[лионов] пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов. Найдутся мудрецы, которые предложат подождать с вывозом, пока цены на хлеб на междун[ародном] рынке не подымутся до "высшей точки". Таких мудрецов немало в Наркомторге. Этих мудрецов надо гнать в шею, ибо они тянут нас в капкан. Чтобы ждать, надо иметь валютн[ые] резервы. А у нас их нет. Чтобы ждать, надо иметь обеспеченные позиции на междун[ародном] хлебн[ом] рынке. А у нас нет уже там давно никаких позиций, - мы их только завоевываем теперь, пользуясь специфически благоприятными для нас условиями, создавшимися в данный момент. Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба" [11].

По приведенным в письме наркома снабжения СССР А.И. Микояна И.В. Сталину от 20 апреля 1931 г. данным, из первого колхозного урожая 1930 г. было экспортировано в Европу 5,6 млн тонн зерна[12]. Из урожая следующего года за границу планировалось направить 3,75 млн тонн пшеницы[13]. Всего за 1930-1933 гг. из СССР в Европу вывезено не менее 10 млн тонн зерна. Это был "экспорт на костях", ценой гибели от голода и страданий миллионов советских граждан, как в сельской местности, так и городах. По подсчетам В.П. Данилова, только отказ от хлебного экспорта в 1932 г. позволил бы прокормить по нормам благополучных лет примерно 7 млн человек, ровно столько, сколько, вероятнее всего, стали жертвами голода в 1933 г. [14]

Подавляющее большинство жертв понесли основные зерновые районы СССР - зоны сплошной коллективизации. Именно в них традиционно выращивались пшеница и рожь на экспорт. Причем львиная доля советского зерна, вывезенного в 1930 г. (70 %), пришлась на два региона СССР - УССР и Северо-Кавказский край, а остальная - на Нижнюю Волгу и ЦЧО[15]. Аналогичная ситуация повторилась и в 1931 г. Постановлением СТО СССР от 17 августа 1931 г. задания по зерновому экспорту были распределены следующим образом: Украина - 1350 тыс. тонн, Северный Кавказ - 1100 тыс. тонн, Нижняя Волга - 830 тыс. тонн, Средняя Волга - 300 тыс. тонн (Док. № 1) [16]. Таким образом, экономическая специализация районов непосредственно повлияла на масштабы трагедии в конкретных регионах СССР: более всего пострадали зерновые районы, основные житницы страны.

Источники раскрывают как единый в своей основе механизм возникновения голода в зерновых районах, так и их постепенное и одновременное вхождение в него. На Украине, Северном Кавказе и в других аграрных районах страны возник огромный дефицит продовольствия в городе, и в особенности на селе. Например, первый пятилетний план предусматривал рост производства зерна с 731 млн центнеров в 1927/1928 г. до 1058 млн в 1932/1933 г., т.е. от 36 до 45 % среднегодового роста. В 1932 г. реальный урожай зерновых культур в СССР составил 500-566 млн центнеров, т.е. почти в 2 раза меньше, чем по плану первой пятилетки, и в 1,3 раза меньше, чем до начала коллективизации[17]. В этом же ряду катастрофическое сокращение поголовья рабочего и продуктивного скота, что самым негативным образом сказалось и на результатах полевых работ, и на уровне питания населения. За годы коллективизации животноводство лишилось половины поголовья и примерно столько же готовой продукции. Только в 1958 г. стране удалось превысить уровень 1928 г. по основным видам животноводства[18].

О размерах дефицита продовольствия в стране свидетельствуют факты резкого сокращения к 1933 г. государственных запасов продовольственных хлебов. На 9 февраля 1931 г., по данным наркома снабжения СССР А.И. Микояна, на балансе числилось 1011 млн пудов продхлебов; в январе 1933 г. их фактическое наличие, по результатам проведенной Комитетом резервов при СТО СССР инвентаризации, составило 342 млн пудов, т.е. уменьшилось почти в 3 раза[19].

Насильственная коллективизация разрушила и существовавшую веками систему выживания деревни в условиях голода. В результате хлебозаготовок на селе не осталось никаких страховых запасов зерна и других продуктов на крайний случай: они ушли в счет заготовок. Раскулачивание изъяло из сельской жизни хозяина, традиционно помогавшего бедноте во время голода.

Сталинское руководство не хотело голода, но создало его своей политикой в области планирования обязательных госпоставок сельскохозяйственной продукции колхозами, совхозами и единоличными хозяйствами, а также конкретными действиями по их выполнению. Планирование хлебозаготовок оказалось несовершенным, как и вся сталинская бюрократическая система управления сельским хозяйством страны в условиях коллективизации. Планы хлебозаготовок рассчитывались исходя из поступавших с мест отчетов о размерах посевных площадей в районах и среднегодовой урожайности в них за несколько лет. Главным критерием величины заданий по хлебосдаче являлся рост посевных площадей колхозно-совхозного сектора, на который опирались местные власти, рапортовавшие Центру об успехах коллективизации. Этот показатель брали за основу органы планирования (Наркомзем, Наркомснаб), устанавливая соответствующие параметры. При этом они ориентировались на лучшие колхозы и совхозы, что еще больше завышало планы хлебосдачи[20].

В докладной записке наркома земледелия СССР А.Я. Яковлева секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину о системе хлебозаготовок на 1933 г. от 17 сентября 1932 г. ее коренным недостатком называлось то, что "определение размеров заготовок для каждого отдельного колхоза предоставляется только усмотрению района… район действует по линии наименьшего сопротивления, т.е. берет весь излишний хлеб" [21].

Сложившаяся система планирования хлебозаготовок в первые годы коллективизации в полной мере отвечала замыслам ее организаторов, поскольку была нацелена на изъятие из колхозов максимальных объемов зерна. Об этом прямо указано, например, в докладной записке А.И. Микояна И.В. Сталину, написанной в мае 1932 г. и имеющей характерное название - "О норме сдачи хлеба колхозами и МТС". В ней сообщалось, что фактические нормы сдачи зерна колхозами из урожаев 1930-1931 гг. "были значительно выше" установленного уровня и достигали в среднем по основным зерновым районам в 1930 г. - 31,5 %, в 1931 г. - 37 %, и предлагалось при заключении контрактационных договоров не только сохранить эти показатели, но и повысить их до уровня 40 % от валового сбора[22].

Особенно негативно система планирования хлебозаготовок отразилась на единоличном секторе аграрной экономики. Чтобы вынудить единоличников вступать в колхозы, им устанавливались явно завышенные, невыполнимые планы. Секретарь ОК ВКП(б) ЦЧО И.М. Варейкис в докладной записке И.В. Сталину 28 ноября 1932 г. сообщал: "Главная трудность в хлебозаготовках заключается в единоличном секторе… планы хлебозаготовок по единоличному сектору оказались значительно преувеличенными, и основная масса незаготовленного хлеба находилась у единоличника, который оказывает бешеное сопротивление, - прячет хлеб в ямы, по соседям, разбазаривает его и т.п." [23]. Недовыполненный план хлебосдачи единоличников перекладывался на колхозный сектор, еще больше ухудшая его и без того тяжелое положение.

Негативную роль сыграли и явные просчеты сталинского руководства в области совхозного строительства. По его замыслу, зерно- и животноводческие совхозы должны были стать маяками, образцами для колхозников и единоличников в плане организации производства и высокой товарности сельскохозяйственной продукции, помочь им в налаживании хозяйственной деятельности, доказать преимущество крупного механизированного производства над мелким, основанным на ручном труде. Но результат получился обратным.

Осенью 1931 г. выяснилось, что подавляющее большинство совхозов СССР не в состоянии выполнить установленные для них планы хлебозаготовок и поставок животноводческой продукции. В материалах созданной по инициативе И.В. Сталина специальной комиссии по проверке хозяйственной деятельности совхозов, работавшей в регионах в октябре-ноябре 1931 г., констатировалось: "Совхозы… фактически повисли на шее у государства, обманывали его в своей отчетности, требовали господдержки …преуменьшали планы хлебосдачи и отчитывались дутыми цифрами", почти во всех из них "кормилось громадное количество людей", "до невозможности разбухшие штаты", которые "съедали товарную продукцию". Делался вывод: "При нынешнем состоянии учета хлеб в совхозах может разворовываться вагонами" [24]. Им сокращали планы поставок за счет повышения заданий колхозам и единоличным хозяйствам[25].

Ведомственная неразбериха затрудняла получение Центром достоверной информации. В докладной записке начальника ЭКУ ОГПУ Миронова Сталину от 12 ноября 1931 г. говорилось о вскрытых органами ОГПУ фактах "значительного преуменьшения плана хлебосдачи по Тракторцентру" вследствие задержки в его аппарате полученных от МТС дополнительных сведений о росте посевных площадей под зерновыми культурами[26]. Сотрудник центрального аппарата ОГПУ Акулов 7 октября 1931 г. сообщал Л.М. Кагановичу: "Отчетность по хлебозаготовкам у Союзхлеба, Хлебживцентра и Тракторцентра находится в столь хаотичном состоянии, что в этом году возможно повторение прошлогоднего разрыва между фактическим наличием хлеба и числящимся книжным остатком… что приводит к невозможности судить о действительном наличии хлеба" [27]. В этом же ряду массовое воровство на мельницах Украины и других регионов страны[28].

Издержки планирования хлебозаготовок и управления сельским хозяйством с лихвой компенсировались административным ресурсом. Ставка на государственное насилие над крестьянством стала главным методом решения проблем создания колхозов, изъятия из деревни продовольственных ресурсов для нужд индустриализации и т.д. Планы хлебозаготовок и других поставок сельскохозяйственной продукции колхозами, совхозами и единоличными хозяйствами устанавливались при непосредственном участии Сталина, Молотова, Кагановича с ориентацией на максимально возможный уровень без учета интересов крестьян[29]. Так, например, И.В. Сталин 1 февраля 1931 г. одобрил предложение эмиссара по хлебозаготовкам в Сибири Я.Э. Рудзутака по обеспечению выполнения плана хлебосдачи за счет конфискации у колхозников страховых и потребительских фондов, исходя из того, что "у них останутся запасы в необмолоченном хлебе" [30]. В мае 1932 г. вождь не поддержал местные инициативы о стимулировании колхозников с помощью установления в планах фиксированных цифр посевной и хлебосдачи, несмотря на просьбу секретаря Восточно-Сибирского крайкома Леонова[31]. Тогда же Сталин не удовлетворил просьбу секретаря Казкрайкома Ф.И. Голощекина о снижении плана хлебозаготовок для Казахстана из-за уменьшения посевной площади под зерновые и завоза из Сибири не прошедших акклиматизацию и имевших пониженную всхожесть семян[32].

Планы сокращались лишь тогда, когда выяснялось, что, несмотря на мощное давление Центра, они не будут выполнены в полном объеме и в установленный срок. Но до этого момента лично от И.В. Сталина и его ближайшего окружения шли грозные директивы о необходимости выполнения плана любой ценой, и все попытки местных властей добиться его уменьшения решительно пресекались. Вот лишь один типичный пример - телеграмма от 10 сентября 1932 г. первого секретаря Уральского обкома ВКП(б) И.Д. Кабакова секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину с просьбой не увеличивать сентябрьский план хлебозаготовок (Док. № 8). Ответ отрицательный[33] (Док. № 9).

Сталин проявлял твердость в обеспечении выполнения планов хлебосдачи. Так, во второй половине ноября 1931 г. на места была отправлена директива, в которой партийному руководству предлагалось "немедленно организовать перелом в хлебозаготовках". В противном случае грозила постановка вопроса "о смене руководства" со всеми вытекающими последствиями[34].

Массовые репрессии "на почве борьбы с саботажем хлебозаготовок" осенью 1932 г. разворачивались в зерновых районах СССР под пристальным контролем И.В. Сталина, который поощрял их и стимулировал. Об этом свидетельствует, например, его резолюция на телеграмме Л.М. Кагановича и руководства Северо-Кавказского края от 4 ноября 1932 г. о репрессивных мерах в крае: "Передаются эти сведения ЦК КП(б)У, секретарям обкомов Украины" [35]. Еще один документ - директива И.В. Сталина Ф.И. Голощекину от 21 ноября 1932 г. (Док. № 13): "Ударить в первую очередь по коммунистам в районах и ниже районов, находящимся целиком в плену мелкобуржуазной стихии и скатившихся на рельсы кулацкого саботажа хлебозаготовок" [36]. В этом же ряду одобренная И.В. Сталиным инициатива председателя Комитета заготовок СССР Чернова от 25 ноября 1932 г. о необходимости репрессий "в отношении секретарей и председателей РК, сорвавших заготовку пшеницы" [37].

Судя по телеграмме на места от 29 ноября 1932 г., вождь внимательно следил за всеми "фактами саботажа хлебозаготовок", требуя "высылать в ЦК все копии допросов и сообщений по делу о саботаже хлебозаготовок" [38]. В телеграмме секретарю Уральского обкома ВКП(б) И.Д. Кабакову от 7 декабря 1932 г. (Док. № 16) он сообщил, что "партбилет не спасет от ареста" местный актив, так же как это происходит в "Западной Сибири, Украине, Северном Кавказе" [39]. 11 декабря 1932 г. Сталин и Молотов направили директиву в Нижне-Волжский край: "Арестовать, дать 5-10 лет тем, кто дал распоряжение прекратить хлебосдачу" [40]. В телеграмме секретарю Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Эйхе от 20 декабря 1932 г. Сталин приветствовал проявленную Эйхе "инициативу в отношении саботажников и руководителей совхозов" [41].

Наконец, в конце 1932 - начале 1933 г. лично Сталин проявил твердость на этапе завершения плана хлебозаготовок, вылившегося в фактическую конфискацию всех продовольственных запасов у сельского населения основных зерновых районов, в первую очередь Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги. Об этом можно судить, например, по записке недавно назначенного первым секретарем Днепропетровского обкома КП(б)У М.М. Хатаевича Сталину от 22 октября 1932 г. (Док. № 10), в которой подробно излагались причины срыва хлебозаготовок (вина руководства Украины) и говорилось о невозможности выполнения республикой плана без использования чрезвычайных мер. В частности, сообщалось, что недополученный хлеб можно будет взять только путем выявления и изъятия припрятанного, разворованного и неправильно розданного хлеба, а далее - что эти мероприятия потребуют колоссального нажима и огромной организаторской работы[42]. И она была развернута после решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 января 1933 г., согласно которому украинские крестьяне должны были "добровольно сдать государству ранее расхищенный и скрытый хлеб". В противном случае их ждали репрессии[43]. В УССР они начались в январе 1933 г.

Это время хлебозаготовительного беспредела не только на Украине, но и в основных зерновых регионах страны. В постановлении "О выполнении плана хлебосдачи совхозами" 2 января 1933 г. ЦК ВКП(б) указал на необходимость арестов и отдачи под суд директоров совхозов, не выполнивших план[44]. Несмотря на крайний срок выполнения хлебозаготовок - начало января, Политбюро ЦК 22 января 1933 г. постановило: "Продолжить хлебозаготовки в тех районах и колхозах, которые годовой план хлебозаготовок еще не выполнили" [45]. Тогда же по инициативе сверху в зерновых регионах спускали встречные планы уже выполнившим заготовки колхозам, что на деле означало конфискацию всех продовольственных ресурсов[46].

Центр буквально "связывал кровью" местное руководство в деле хлебозаготовок. Так, 22 ноября 1932 г. Политбюро предоставило "специальной комиссии в составе Косиора (генеральный секретарь ЦК КП(б)У. - Авт.), С.Реденса и Киселева (ЦКК) на период хлебозаготовок право окончательного решения вопросов о приговорах к высшей мере наказания с тем, чтобы ЦК КП(б)У раз в декаду отчитывался о своих решениях по этим делам перед ЦК ВКП(б)" [47].

Следует особо подчеркнуть, что местные власти, в первую очередь областное и республиканское партийное руководство, сыграли весьма негативную роль в возникновении продовольственной катастрофы, ответственность за которую они несут вместе с центральным руководством. Многие местные руководители не только безоговорочно выполняли распоряжения И.В. Сталина и ЦК ВКП(б), но и сами инициировали репрессии против крестьян, замалчивали перед Центром реальные масштабы голода, скрывали собственные просчеты и ошибки "победными реляциями". Все эти явления проистекали из характера сталинской бюрократической модели, когда для чиновника любого ранга главным было беспрекословное, любой ценой выполнение распоряжений руководства. При этом Центром поощрялась инициатива местных властей, способствовавшая решению поставленной задачи. Так, 16 декабря 1932 г. Политбюро ЦК поддержало инициативу секретаря Нижегородского обкома ВКП(б) А.А. Жданова, поступившую лично И.В. Сталину, "о проведении репрессивных мероприятий в отношении Спасского и Ардатовского районов", срывавших планы хлебозаготовок (Док. № 17, 18) [48]. А руководство Нижне-Волжского края своей телеграммой от 16 февраля 1933 г. инициировало решение Политбюро об установлении блокады голодающих районов края по примеру Украины и Северного Кавказа с целью не допустить выезда оттуда крестьян (Док. № 22, 23) [49].

Можно уверенно говорить об ответственности секретаря ЦК КП(б)У С.В. Косиора за масштабы трагедии на Украине. Прежде всего, согласно документам, с Украины в Центр поступала противоречивая информация о ситуации в сельском хозяйстве республики. Например, 16 марта 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в ответ на телеграмму Косиора Сталину о положении в УССР с семенами указало, что "положение с семенами на Украине во много раз хуже того, чем это следует из телеграммы т. Косиора, поэтому Политбюро предлагает ЦК КП(б)У принять все зависящие от него меры к тому, чтобы была предотвращена угроза срыва сева на Украине" [50]. 26 апреля 1932 г. Косиор в письме Сталину заявил: "У нас есть отдельные случаи и даже отдельные села голодающие, однако это только результат местного головотяпства, перегибов, особенно в отношении колхозов. Всякие разговоры о "голоде" на Украине нужно категорически отбросить. Та серьезная помощь, которая Украине была оказана, дает нам возможность все такие очаги ликвидировать" [51]. Характерна реакция Сталина на эту позицию Косиора. Он потребовал проверить состояние с хлебозаготовками в областях Украины и доложить в ЦК ВКП(б) о принятых мерах (Док. № 4) [52].

О виновности руководства Украины в возникновении кризиса сельского хозяйства недвусмысленно говорил побывавший в июне 1932 г. в Винницкой области УССР инспектор кавалерии РККА, член ЦИК СССР С.М. Буденный. Ознакомившись с ситуацией, на встречах с колхозниками он открыто обвинил в организации голода местные власти, в первую очередь республиканские, которые "в течение двух лет обманывали ЦК ВКП(б) и правительство о высокой урожайности", доводили до районов "нереальные планы". В результате колхозники и единоличники были "оставлены голодными" [53]. Критика Буденного вызвала резкие возражения Косиора, написавшего Кагановичу 30 июня 1932 г.: "Если Буденный и другие "благодетели" будут натравливать на нас колхозников и местные организации Украины, тогда не приходится говорить о выполнении плана этого года" [54].

Позицию С.В. Косиора отражают две записки, адресованные И.В. Сталину с разницей в три дня. Первая - уже названного выше секретаря Днепропетровского обкома КП(б)У М.М. Хатаевича от 12 марта 1933 г., вторая - самого Косиора от 15 марта. Хатаевич докладывал, что он "буквально завален ежедневными сообщениями и материалами о случаях голодных смертей, опуханий и заболеваний от голода", что к нему "все чаще поступают сообщения о трупоедстве и людоедстве", просил Сталина о дополнительной продовольственной помощи[55].

В своей записке в разделе "О тяжелом продовольственном положении Украины" Косиор подтвердил информацию Хатаевича о голоде в республике. Однако отметил, что имеющиеся в его распоряжении сведения с мест, как от обкомов, так и по линии ОГПУ "о размерах голодовок крайне противоречивы" и "достаточно серьезной и трезвой оценки положения без замалчивания и замазывания, как равно и без преувеличения и паники, в областях, как правило, еще нет". При этом Косиор "поддел" Хатаевича, указав, что "Днепропетровск слишком уж афиширует и выпячивает свое тяжелое положение". Причиной голода на Украине он называл "плохое хозяйничание и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба)". Косиор осудил действия и областных партийных руководителей, которые вместо "серьезной работы" по мобилизации внутренних ресурсов стремятся "получить помощь из Центра". В итоге Косиор попросил Сталина дать немедленно 300 тыс. тонн зерна для одной Киевской области. Остальные регионы, по его оценке, будут в ней нуждаться лишь к началу посевной[56].

26 апреля 1933 г. Косиор сообщил вождю о ходе вручения колхозам и единоличникам обязательств по сдаче хлеба "согласно нового закона". Содержание записки показалось Сталину настолько важным, что он поручил: "Заготовить 50 экземпляров для раздачи членам совещания 12 мая". Главной причиной всех трудностей Косиор считал "вредительскую" деятельность украинского Наркомзема по учету размеров посевных площадей в колхозах. Они были преувеличены ввиду "перспектив коллективизации", в результате чего планы хлебозаготовок превысили реальные площади пашни[57].

В 1932-1933 гг. массовый голод поразил не только Украину, но и Поволжье, Северный Кавказ, Центральный Черноземный район, Урал, Западную Сибирь, Казахстан и другие районы Советского Союза. Число тех, кто умер в результате голода в регионах, оказалось прямо пропорционально объемам изъятого там зерна в счет хлебозаготовок и экспорта. Данные Всесоюзных переписей населения 1926 и 1937 гг. показывают, что как минимум четыре региона РСФСР - Саратовская область, АССР Немцев Поволжья, Азово-Черноморский край, Челябинская область - пострадали не меньше Украины. Сравнительный анализ материалов переписей фиксирует темпы сокращения сельского населения в районах СССР, пораженных голодом в начале 1930-х гг.: в Казахстане - на 30,9 %, в Поволжье - на 23, на Украине - на 20,5, на Северном Кавказе - на 20,4 %[58]. По мнению авторитетного российского демографа В.Б. Жиромской, от голода в начале 1930-х гг. за пределами Украины, на территории РСФСР (без учета Казахстана) погибло не менее 2,5 млн человек[59], а вместе с Казахстаном - порядка 4-5 млн человек. При этом не учитываются потери населения РСФСР от голодного 1934 г. [60]

Действия сталинского режима по выходу из голодного кризиса свелись к выделению основным зерновым районам СССР, в том числе Украине (Док. № 27), оказавшимся в зоне голода, значительных продовольственных и семенных ссуд, причем с личного согласия И.В. Сталина[61]. В апреле 1933 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б) экспорт зерна из СССР был прекращен. Кроме того, были приняты чрезвычайные меры по организационно-хозяйственному укреплению колхозов с помощью политотделов МТС, развитию огородничества и личных подсобных хозяйств колхозников и городских жителей. В 1933 г. изменилась система планирования хлебозаготовок: сверху устанавливались фиксированные нормы сдачи зерна.

Представленные в настоящей публикации документы - в основном это подлинные постановления Политбюро ЦК ВКП(б), записки секретарей ЦК ВКП(б) и лично И.В. Сталина, республиканских и областных партийных органов, донесения ОГПУ и его местных структур - отобраны в фондах Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Российского государственного архива экономики (РГАЭ). Эти источники, по мнению составителей, наиболее ярко отражают причины и масштабы всенародного бедствия 1932-1933 гг.

Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии В.В. КОНДРАШИНА, Е.А. ТЮРИНОЙ.

№ 1
Постановление СТО СССР
"О закреплении товарно-сортовой пшеницы экспортных районов для экспорта"
№ 176/с

17 августа 1931 г.

Секретно

Москва, Кремль

Совет труда и обороны постановляет:

В целях обеспечения размещения советской пшеницы урожая 1931 г. на заграничных рынках, а также ликвидации пестроты типов и образцов, вызывающих значительное осложнение в реализации, провести следующие мероприятия:

1. Всю пшеницу Крыма(1) урожая 1931 г., за исключением той, которая идет на семена, и некондиционной, забронировать для целей экспорта, запретив "Союзхлебу" перемол местной пшеницы на муку, за исключением негодной к экспорту, обязав НКСнаб СССР[1] завезти своевременно в Крым необходимое количество продкультур для местного потребления.

2. Забронировать для экспорта и фондов из заготовок товарно-сортовой пшеницы экспортных кондиций производства совхозного и колхозного секторов, ориентировочно, следующее количество (в тыс. т):

Совхозы Колхозы
УССР 350 1000
Северный Кавказ 425 675
Нижняя Волга 250 580
Средняя Волга 300
[Итого] 1325 2255

А всего вместе с забронированной в Крыму, ориентировочно, 170 тыс. тонн - 3750 тыс. тонн.

Бронирование производить в первую очередь в районах, тяготеющих к портам, а в случае отсутствия или недостачи в этих районах сортового зерна соответствующих кондиций - в районах, более отдаленных от портов, допуская в крайних случаях возможность встречных перевозок, с доведением об этом до сведения Комитета по перевозкам.

3. Обязать Совнарком Украины и крайисполкомы Северного Кавказа, Нижней Волги и Средней Волги разверстать не позднее 10 августа означенное количество между совхозами и колхозами соответствующих районов по особому списку, разработанному Зернотрестом[2], Колхозцентром[3], совместно с Союзхлебом и Экспортхлебом[4] и воспретить Союзхлебу использование сортовой пшеницы экспортных кондиций, забронированной в этих закрепленных колхозах и совхозах для других целей, кроме экспорта.

4. Запретить Союзхлебу перемол твердой пшеницы всех сортов на муку для внутреннего рынка в районах УССР, Северного Кавказа, Нижней и Средней Волги, обязав всю заготовленную в этих районах твердую пшеницу передать Экспортхлебу для экспорта.

5. В случае если сортовой пшеницы в районах, перечисленных в п. 2, не окажется в предусмотренных количествах, обязать Союзхлеб бронировать в этих районах рядовую пшеницу улучшенного качества в недостающем количестве для целей экспорта.

6. Обязать ГИК иметь постоянное наблюдение за использованием товарных излишков пшеницы экспортных кондиций исключительно для экспортных целей и о всех случаях неправильного направления сортовой пшеницы, забронированной согласно предыдущим пунктам, доводить до сведения местной РКИ и прокуратуры для привлечения виновных к ответственности.

7. Ответственность за сдачу причитающегося с каждого колхоза, совхоза и машинно-тракторной станции экспортного зерна возложить на директоров совхозов и машинно-тракторных станций, председателей колхозов и райколхозов.

8. Обязать Союзхлеб вести учет качества пшеницы по сортам с выделением низко-натурного и высоко-натурного зерна. Учет этот должен быть поставлен как в центре, так и в районных конторах.

9. Обязать Экспортхлеб одновременно со сдачей местам указаний относительно забронирования сортового зерна, согласно п. 2 и 3 постановления, указать минимальные кондиции.

10. Разрешить Экспортхлебу образовать фонд в размере 3 млн руб. для премирования колхозов и совхозов, сдающих сортовое зерно, забронированное на экспорт, в установленные сроки и установленных кондиций. Нормы и порядок премирований определить НКВнешторгу по согласованию с Союзхлебом и НКЗемом[5] в пятидневный срок. Предложить Экспортхлебу совместно с Союзхлебом установить порядок и формы контроля за забронированием сортового зерна и выдачей премий совхозам и колхозам.

11. Предложить НКЗему и НКВнешторгу в декадный срок выделить ряд совхозов и МТС, которые должны производить зерно на экспорт, и конкретно определить, какими культурами и сортами должна быть засеяна площадь для будущего года.

Зам. председателя Совета труда и обороны Я.Рудзутак
Секретарь Совета труда и обороны И.Мирошников
Помета: "Вн[утри]: К[оми]ссия т. Вейцера. Дело № 232-138. Коп[ия]: 1 воск[овка], 1 ор[игинал], 1 подкл[адка], размнож[ено] 11(2) экз.".
ГАРФ. Ф. Р-5674. Оп. 3 с. Д. 18. Л. 304-307. Подлинник.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 2
Телеграмма генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина и председателя СНК СССР В.М. Молотова
руководству Казахстана и Средне-Волжского края
о срыве хлебозаготовок

19 ноября 1931 г.

Из всех республик и областей СССР Казахстан и Средняя Волга являются единственными районами, где заготовки хлеба все время падают от пятидневки к пятидневке. В последнюю пятидневку у Вас заготовлено хлеба меньше, чем в Нижегородском крае, Московской области, Татреспублике, Восточной Сибири. Решение пленума ЦК о хлебозаготовках срывается Вами грубейшим образом. ЦК и СНК обращаются к Вам с вопросом: намерены ли Вы немедленно организовать перелом в хлебозаготовках, и если нет в этом у Вас никакой надежды, то не следует ли поставить вопрос о смене руководства для того, чтобы двинуть вперед хлебозаготовки?

Секретарь ЦК Сталин
Предсовнаркома Молотов

АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 78. Л. 117. Подлинник. Рукопись.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 3
Шифротелеграмма генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина и председателя СНК СССР В.М. Молотова
первому секретарю Средне-Волжского крайкома ВКП(б) М.М. Хатаевичу
об облегчении плана совхозов за счет колхозно-крестьянского сектора

28 ноября 1931 г.
Совершенно секретно

Мы принимаем Ваше предложение насчет облегчения плана совхозов за счет колхозно-крестьянского сектора, но лишь при условии, чтобы государство из этой операции не потеряло ни одного пуда зерна. Предупреждаем, что в случае невыполнения плана на все сто процентов ЦК будет вынужден принять крутые меры.

Сталин

Молотов

АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 79. Л. 150. Заверенная копия.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 4
Записка генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина
генеральному секретарю ЦК КП(б)У С.В. Косиору
о необходимости выяснения политической ситуации в деревнях Украины

26 апреля 1932 г.

Тов. Косиор!

Обязательно прочтите предложенные материалы(3). Если судить по материалам, похоже на то, что в некоторых пунктах УССР советская власть перестала существовать. Неужели это верно? Неужели так плохо дело с деревней на Украине? Где органы ГПУ, что они делают? Может быть, проверили бы это дело и сообщили бы в ЦК ВКП о принятых мерах?

Привет.

И.Сталин

АП РФ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 794. Л. 18. Копия.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 5
Телеграмма первого секретаря Средне-Волжского крайкома ВКП(б) В.П. Шубрикова
председателю СНК СССР В.М. Молотову
об отсутствии хлеба в городах края

13 июня 1932 г.

Серия Г

Из Самары

Москва, СНК Молотову

Комзаг СТО Чернову

Комитет резервов Зибрак

[В] Самаре, Пензе, Чапаевске, Оренбурге хлеба на один день. [В]следствие невозможности своевременно подвезти коммерческий хлеб городам просим разрешить расход 3-4 тыс. тонн Госфонда, находящийся [в] этих городах [в] счет плана снабжения. Убедительно просим немедленно разрешить вопрос, [в] противном случае не исключены осложнения [в] рабочем снабжении.

Крайком Шубриков
КомзагСТО Васильев
Помета: "Кг(4). т. Зибрак сказал, что т. Молотов отказал, о чем по тел. позвонили т. Шубрикову. 14.06. Подпись(5)".
РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 52. Л. 258. Заверенная копия.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 6
Записка первого секретаря Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б.П. Шеболдаева
секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину
о необходимости сокращения плана хлебозаготовок в крае

20 августа 1932 г.

Обстановка с урожаем и хлебозаготовками сложилась в крае тяжелая. Если еще в конце июня, начале июля я считал, что урожай по краю равен прошлогоднему, а может быть, даже лучше, то сейчас очевидно, что валовая продукция этого года по зерновым, в сравнении с прошлым годом, ниже, особенно понижен урожай по пшенице (озимой и яровой). При выполнении плана заготовок в колхозах остается хлеба значительно меньше прошлого года.

Трудно установить значение отдельных причин, приведших в июле к резкому снижению видов на урожай. Несомненно, что на наливе зерна отразилось плохое хозяйствование колхозов и совхозов (поздний посев, отсутствие севооборота, плохая обработка полей), давшее огромную засоренность и прореженность хлеба, но имелись еще и особые природные условия ("запал", "стек", "ржавчина", "туман" и т.д., как называют эти явления агрономы и практики), которые резко снизили урожай колосовых, а в отдельных районах свели на нет (Георгиевский, Вер[хне]-Александровский, Моздокский, быв[ший] Прохладненский и др.). Наконец, условия уборки (дожди в течение полутора месяцев) также привели уже к некоторым потерям (прорастание).


Колхозники работают это лето лучше прошлого года, но имеется обостренная настороженность. В особенности, в отношении к хлебозаготовкам.

Основное недовольство колхозников идет по линии: а) критики нашего плохого руководства сельским хозяйством работ и против администрирования; б) почти везде можно слышать открыто выражаемые опасения о том, что "в крае будет то же, что и на Украине", причем кулацкая провокация этого рода почти не встречает отпора; в) жалобы на недостаток одежды и других промтоваров.

При доведении плана хлебозаготовок до района и колхоза мы встречаем огромное сопротивление районного руководства и боязнь доводить план до колхоза. В колхозах, где планы оказываются напряженными, т.е. не остается зерна на фураж и урезывается продовольственный фонд (меньше 1,5-2 кг на трудодень), имеются многочисленные отказы от принятия плана, женские волынки, отказ от работ колхозников и отдельные случаи выходов из колхозов.

Окончательные планы до районов мы довели к 25 июля, и уже после этого стало очевидным, что по 19 районам (Кропоткинский, Сальский, Георгиевский, Ст[аро]-Минский, Курсавский, Виноделенский, Мечетинский, Отрадненский, Армавирский, В[ерхне]-Донской, Нов[о]-Александровский, Каменский, Курганенский, Минераловодский, Невинномысский, Тимашевский, Усть-Лабинский, Тихорецкий, либо(6) Каневской) мы просчитались, как просчитались и сами районы. Причем и дальше общее положение с урожайностью оказалось в ходе уборки, обмолота хуже предполагаемого. Все это поставило нас в крайне тяжелое положение в отношении ряда районов, в которых несообразность наших планов (иногда больше валового сбора, культуры) очевидна не только для колхозов и колхозников, но и для нас.

Чтобы исправить эти явные несообразности(7), ослабить напряженность плана в целом, прошу разрешить: а) сверстать весь план по колхозно-крестьянскому сектору в указанных районах за счет 5,5 млн пудов, разверстанных нами по районам в качестве 4 % страховки. При этом надо, конечно, иметь в виду, что тем самым ослабляется гарантия полного выполнения плана; б) сократить план ЦК по пшенице на 5 млн пудов за счет увеличения ржи на 2 млн пудов и кукурузы на 3(8) млн пудов. Эта льгота является минимальной, обязательно необходимой сейчас для того, чтобы сманеврировать при доведении и выполнении плана колхозами в ближайший период.

Сказать с уверенностью, что при этих условиях по колхозно-крестьянскому сектору 136 млн пудов будут выполнены, я не могу. Думаю, что миллионов на 10-15 он окажется недовыполненным. Но это покажет дальнейшая борьба за хлеб.

Примерно также обстоит дело и с совхозами, которые, по-видимому, не доберут 5-6 млн. Тов. Яковлев уже принял меры к снижению плана по совхозам системы Северного Кавказа за счет более урожайных районов, и если оно будет проведено в указанных размерах, то план, очевидно, будет обеспечен.

Считаю совершенно необходимым значительно изменить темпы заготовок по сравнению с прошлым годом, исходя при этом из необходимости гораздо больше сил сосредоточить на своевременной уборке пропашных (освобождающиеся площади для посева озимых), озимом севе и подъеме зяби. А именно: заготовить в июле 6 млн пудов, в августе - 50 млн, сентябре - 40, октябре - 40, ноябре - 30, декабре - 15, а всего 181 млн из общего плана края по всем секторам с гарнцем 186 млн пудов(9).

Несмотря [на] массовую работу, хлебозаготовки единоличн(10)… отказ в выполнении плана.

Считает ли ЦК допустимым: а) на основе общественной работы производить совместный обмолот хлеба единоличников под контролем Совета; б) лишать невыполняющих план права покупать промтовары и в) в единичных случаях привлекать [к] судебной ответственности по соответствующим частям 61-й статьи УК за невыполнение плана, утвержденного собранием граждан?

В нескольких районах мы имеем гибель пшеницы полностью, и, во всяком случае, сохранившаяся не годится на семена. Поэтому необходимо будет оказать этим районам семенную помощь по озимой пшенице в размере примерно(11) 1,5 млн пудов частично в обмен на фуражные культуры. В распоряжении края, кроме 10 % отчислений от гарнца (примерно 1,2 млн пудов), которые будут поступать в течение всего года, никаких ресурсов нет, так что вопрос может быть разрешен только в центре.

Шеболдаев

Помета: "Чл[енам] ПБ".

АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 81. Л. 107-110. Подлинник.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 7
Шифротелеграмма генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина
первому секретарю Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Б.П. Шеболдаеву
с отказом сократить план хлебозаготовок(12)

22 августа 1932 г.
Строго секретно
Снятие копий воспрещается

Из Сочи отправлена 17-40 22.08.1932 г.

Поступила в ЦК ВКП на расшифрование 22.08.1932 г. ч. 20 м. (13) -

Вх. № 1386 ш

Ростов н/Дону, крайком ВКП тов. Шебалдаеву,

Копия: Москва, ЦК ВКП(б) тов. Кагановичу

Вашу записку о сокращении плана получил и отослал в ЦК. Поддержать Вас не могу ввиду плохой работы края в области хлебозаготовок. Если переживая засуху Средняя Волга сдала в третьей пятидневке 4 млн пуд., а Ваш край не сдал и 2 млн, то это значит, что крайком сдрейфил перед трудностями и сдал позиции апостолам самотека, либо крайком дипломатничает и старается вести ЦК за нос. Согласитесь, что я не могу поддерживать в такого рода работе.

Сталин

Расшифрована 23.08.1932 г. в ч. 10 м. 30. Напечатано 5 экз. А.Дамме.

Помета: "Архив 2-го сектора, т. Кагановичу".

АП РФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 81. Л. 105. Подлинник.

№ 10
Записка первого секретаря Днепропетровского обкома КП(б)У М.М. Хатаевича
генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину
о невыполнимости плана хлебозаготовок на Украине

22 октября 1932 г.

ЦК ВКП(б) - тов. Сталину

Сегодня исполнилось только 9 дней, как я работаю на Украине. Было бы с моей стороны, по меньшей мере, странно, если бы я претендовал на сколько-нибудь исчерпывающее знание здешних условий и обстановки. Но кой о чем я все же считаю нужным написать.

Чтобы выполнить полностью весь свой годовой план хлебозаготовок(16), Украина должна дать дополнительно к тем 140 (с лишним) миллионам пудов хлеба, которые уже заготовлены, еще около 235 млн пудов. Для меня является уже совершенно бесспорным, что этого количества хлеба Украина не даст. Если иметь перед собою только календарные даты о ходе выполнения годового плана хлебозаготовок, без всяких расчетов и конкретной проверки его выполнимости, то сами по себе эти даты, т.е. тот факт, что на 15 октября за первые, наиболее решающие, 3,5 месяца хлебозаготовок выполнено только немногим больше одной трети плана, а на остальные 2,5 месяца, обычно играющих менее важную роль в заготовках, остается выполнить около 2/3 годового плана, то сам по себе этот факт говорит, что то или иное недовыполнение плана хлебозаготовок тут неизбежно. А самая общая проверка и поверхностные расчеты показывают, что план хлебозаготовок в ряде районов действительно сильно перенапряжен. На Одесщине и Днепропетровщине, где действующие планы хлебозаготовок предусматривают изъятие более 5 центнеров с гектара посевов, имеется множество колхозов, явно переобложенных, где при выполнении плана колхоз остается без семян, фуража или продовольствия. Перенапряженным является также план для немалой части районов Харьковской обл. Может быть, это перенапряжение создалось только сейчас в результате того, что значительную часть хлеба потеряли при уборке, разворовали и разбазарили, но факт таков, что сейчас такого количества хлеба, которое требуется для выполнения всего плана хлебосдачи, в колхозах в этих местах полностью не найдешь.

Единоличники должны сдать по годовому плану по всей Украине 52 млн пудов, а взяли у них на 15 октября немногим более 12 млн. Совершенно ясно, что поскольку у единоличников за первые 3 месяца хлебозаготовок не сумели взять и 1/3 причитающегося с них хлеба, то на взятие его полностью теперь, когда они большую часть своего урожая сумели разбазарить и припрятать, не приходится надеяться.

За третью пятидневку октября было заготовлено по всей Украине, по всем секторам только 2,9 млн пудов хлеба против 4 млн во вторую и 6 млн пудов, заготовленных в первую октябрьскую пятидневку. Со дня сотворения советской Украины еще не бывало случая, чтобы в решающие месяцы хлебозаготовок в пятидневку было заготовлено столь мало хлеба.

Ничем иным, как только демобилизацией и величайшей размагниченностью, царящей в значительной части районного и сельского актива, можно объяснить столь неслыханно низкий ход заготовок. Данные в сентябре указания о возможности некоторого ослабления работы по хлебозаготовкам, дабы приналечь на сев, привели на деле к тому, что люди борьбу за хлеб прекратили, а борьбы за сев почти не усилили. Кривая хлебозаготовок катилась после этого неудержимо вниз плоть до 15 октября. Четвертая октябрьская пятидневка должна дать перелом этой кривой в сторону повышения. Но утешительного мало, если она даст вместо 2,9 млн пудов, заготовленных в третью пятидневку, 4 млн пудов, когда для выполнения плана к установленному сроку - 1 января - требуется давать хлеба в каждую пятидневку минимум 14-15 млн пудов. А переносить выполнение плана хлебозаготовок на после 1 января было бы делом более чем трудным и опасным. Интересы дела требуют, чтобы в январе-феврале все внимание и все усилия были сосредоточены на подготовке к весеннему севу, на засыпке семян, на приведении в порядок тракторного парка и колхозной лошади.

Вывод из всего этого должен быть таков, что поскольку уже ясно, что Украина не даст всех 235 млн причитающегося с нее хлеба, то следует внести возможно скорее полную ясность, за какое же точно количество хлеба нам следует здесь драться. Поправки к планам хлебосдачи значительной части колхозов Харьковщины, Днепропетровщины, Одесщины должны быть внесены возможно скорее. Без этого в этих колхозах задерживается распределение доходов, особенно натуральной их части; огромное большинство колхозников Украины еще не знает, что и сколько они получат на руки, чему равен их трудодень, или знают, что натуры им причитается крайне мало. По всем данным, одна из главных причин продолжающегося сильного отставания Украины по основным сельскохозяйственным кампаниям - это пониженное самочувствие колхозников, отсутствие в колхозах должной производственной активности. Чтобы добиться крайне необходимого здесь перелома, чтобы быстрее создать должный производственный подъем в колхозных массах, надо, в первую очередь, взяться за распределение колхозных доходов и за улучшение на этой основе организации труда в колхозах и всего колхозного производства.

А для этого необходимо возможно скорее внести вызываемые необходимостью поправки к хлебозаготовительным планам тех колхозов, которые на деле переобложены. Без этого нельзя развернуть с должным упорством, твердостью и настойчивостью борьбу за получение того количества, которое на Украине можно и следует заготовить. Чтобы поднять как следует хлебозаготовки от нынешнего их позорно низкого уровня, потребуется очень сильный нажим. Такой нажим легче будет осуществить, и он даст должный эффект только при условии, если будут внесены такие коррективы в действующий план хлебозаготовок, при которых была бы уверенность, что в колхозах оставляется количество хлеба, обеспечивающее их минимальную потребность в продовольствии, фураже и семенах.

Мне, понятно, крайне трудно сказать точно, сколько же можно будет на деле заготовить хлеба на Украине. Слишком я еще молодой украинец для этого. Но, боюсь, что пахнет тут чем-то вроде 70 млн пудов (из них по колхозно-крестьянскому сектору миллионов 55-58) (17).

Я решил взять на себя инициативу постановки этого вопроса только потому, что считаю, что нельзя откладывать дальше с этим делом ни на один день. Все почти руководящие члены ЦК КП(б)У, в том числе т. Косиор и Чубарь[6], разъехались по хлебозаготовкам, озимому севу и копке свеклы. Я остался в Харькове один. Вернутся они только к 1 ноября. А ждать до 1 ноября с информацией ЦК ВКП(б) о положении с хлебозаготовками на Украине я считаю невозможным.

С ком[мунистическим] приветом,

Хатаевич

Помета: "Письмо т. Хатаевича" (18).

АП РФ. Ф. 83. Оп. 40. Д. 82. Л. 136-140. Подлинник.



--------------------------------------------------------------------------------

№ 11
Записка генерального секретаря ЦК КП(б)У С.В. Косиора
генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину
о хлебозаготовках и севе на Украине

23 октября 1932 г.

Тов. Сталин!

Сегодня получил от Хатаевича копию посланного им Вам письма о плане хлебозаготовок. Я считаю, что Хатаевич поступил неправильно, сделав все это без согласования со мной(19).

Перед моим отъездом в районы мы с ним по поводу плана хлебозаготовок имели разговор и как будто бы условились, что поставим перед Вами этот вопрос после моего приезда. О цифрах мы не договаривались, ибо это требовало еще проработки. Самостоятельная(20) постановка этого вопроса Хатаевичем ставит меня в неудобное положение перед нашим ПБ КП(б)У, а в некоторой степени и перед Вами.

Теперь по вопросу по существу. Просить о скидке нам, безусловно, придется. Однако я считаю, что особенно спешить с этим не следует. То, что я видел в районах, подтверждает это положение. Сейчас еще много необмолоченного черного хлеба стоит в скирдах. Хотя, безусловно, есть факты переобложения некоторых колхозов, о чем пишет Хатаевич, однако определить сейчас сколько-нибудь точно, какие колхозы переобложены, пока невозможно.

Большинство районов степи выполнило план хлебозаготовок только на 40-50 %, окончательные результаты урожая в колхозах(21) неизвестны. Начать сейчас производить широкое уменьшение плана - это значит подрывать самый план. Это тем более важно, что октябрь месяц в степи (а степь дает основную массу хлеба) фактически выпал из заготовок, так как (и это на 3/4 верно) всю тягловую живую и механическую силу переключили на сев, а молотьба и хлебозаготовки прекратились.

Числа с 25 октября произойдет серьезное обратное переключение на молотьбу и хлебозаготовки(22). Таким образом, ноябрь будет месяцем самых напряженных хлебозаготовок, решающих судьбу годового плана. Имеет место и расхлябанность в отношении хлебозаготовок, но верно так же и то, что все районы сейчас живут мыслью во что бы то ни стало посеять.

На отсрочке хлебозаготовок мы кое-что хлеба потеряем даже в колхозах, а особенно много потеряем в единоличном секторе. Особенно беда в том, что хлебозаготовки совершенно прекратились не только в колхозном, но и в единоличном секторе. Несомненно, процветает разбазаривание хлеба, конечно, не на базарах, а подпольно по хатам, с чем почти совершенно не борются.

Можно с уверенностью сказать, что миллионов 25 хлеба как минимум по индивидуальному сектору мы не доберем. Кроме того, необходимо поправить план по колхозам(23) Одесской, Днепропетровской, Донецкой и Харьковской областей миллионов на 25, конечно, по индивидуальному сектору никакого уменьшения плана сейчас делать нельзя. Эти 25 млн необходимо считать как недовыполнение плана по индивидуальному сектору к концу года. Скидки областям и колхозам я бы считал необходимым провести во второй половине ноября, чтобы не колебать ноябрьского плана хлебозаготовок.

Теперь о положении с севом. Степь нагоняет темпы сева изо всех сил. Я не сомневаюсь, что и Одесская, и Днепропетровская области по селянскому сектору сев закончат, но их тянут вниз совхозы Зернотреста. Например, одна Одесская область имеет план посева совхозов 350 тыс. га из общего плана 2146 тыс. га, а посеяли совхозы пока 40 %, причем по Зернотресту значительно меньше, а по отдельным зерносовхозам проценты посева достигают 20-25. Тракторы в совхозах работают из рук вон плохо, кадры чрезвычайно слабые, если бы им даже добавить еще тракторов, то, как я убедился на ряде случаев, переварить и освоить эти тракторы сейчас они не в состоянии.

Денежное положение совхозов прямо отчаянное. Не только по нескольку месяцев не платят зарплаты и не расплачивались с колхозами за помощь, которую те им оказывали, но в ряде совхозов нет даже 50-100 руб. на посылку телеграммы или на выезд. Собственных натуральных фондов, кроме хлеба, как правило, никаких нет, кормежка рабочих, в том числе и трактористов, очень плохая, бытовые помещения либо никуда не годные, либо вовсе отсутствуют, а все это вместе взятое ведет к низкой производительности труда и к большой текучести, нехватке рабочих вообще и трактористов в особенности - разбегаются.

В общем, я думаю, озимые посевы доведем по Украине до 10 млн га, т.е. недосеем 5-6 %. Всходы повсеместно очень хорошие, особенно те, которые посеяны в сухую землю. В этом вопросе мы, несомненно, имеем дело с диким консерватизмом спецов, а за ними и колхозов и даже наших работников. Этим настроениям поддался, видимо, и Яковлев. Если бы не сеяли в сухую землю, то у нас посев был бы минимум процентов на 20 меньше. Колхозники теперь везде жалеют, что не посеяли больше в сухую землю. Есть случаи, когда посеянное зерно лежало в земле в сухом виде месяц, 20 дней и т. п., некоторые доказывали, что оно уже покорчилось и пропало, а потом пошли дожди и показались прекрасные, дружные всходы.

Погода сейчас по всему югу Украины, даже на Правобережье, исключительно благоприятная и для сева, и для укрепления поздних всходов.

Настроения в массе колхозов также неплохие. Прошлогодние воспоминания сглаживаются. Хуже дело в Киевской и Винницкой областях, в так называемых Уманских и Белоцерковских районах, где, несмотря на большие скидки по хлебозаготовкам, а в ряде районов фактического освобождения, сеют все-таки очень плохо.

С.Косиор

г. Одесса


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 14.5.2010, 2:51
Сообщение #95


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



В.А. Арцыбашев

1937 ГОД И СТРАТЕГИЧЕСКОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ В ГЕНЕРАЛЬНОМ ШТАБЕ РККА

Репрессии против командного и начальствующего состава РККА, проводившиеся органами НКВД СССР в 1937 - 1938 гг., являются одной из трагических страниц истории вооруженных сил нашей страны. К их изучению обращались такие отечественные исследователи, как В.А. Бобренев и В.Б. Рязанцев1, А.И. Колпакиди и Е.А. Прудникова2, В.А. Лесков3, С.Т. Минаков4, В.Н. Рапопорт и Ю.А. Геллер5, Б.В. Соколов6 и многие другие. Тема репрессий в Красной армии привлекает также и зарубежных исследователей.7 Наиболее значительными трудами, которые были изданы в последние годы, являются монография О.Ф. Сувенирова8, работы военного историка Н.С. Черушева9, занимающегося проблемой репрессий в РККА более 40 лет, а также исследование А.А. Печенкина10, посвященное военной элите СССР второй половины 1930-х гг.

Особый интерес у историков, занимающихся исследованием репрессий в Красной армии в 1937 - 1938 гг., вызывает вопрос о заговоре группы видных советских военачальников во главе с М.Н. Тухачевским. Сразу отметим, что в отечественной и зарубежной историографии он толкуется неоднозначно.

Большинство исследователей считает, что дело о так называемом «военно-фашистским заговоре» было целиком и полностью сфабриковано И.В. Сталиным и органами НКВД, поскольку маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский, командармы 1-го ранга И.Э. Якир, И.П. Уборевич и другие советские военачальники, обвиненные в измене Родине, терроре и военном заговоре, на самом деле являлись противниками непомерного возвеличивания имени Сталина, а следовательно - неугодными для него лицами. Более того, принято считать, что М.Н. Тухачевский своей карьерой был в значительной мере обязан Л.Д. Троцкому. Последний же, находясь в эмиграции и ведя активную борьбу против Сталина, неоднократно заявлял о том, что в Красной армии не все преданы Сталину и что Троцкого там еще помнят. Именно поэтому, как считают многие исследователи, репрессии в РККА в 1937 - 1938 гг. проводились в целях укрепления личной власти Сталина, поскольку для него М.Н. Тухачевский и другие видные советские военачальники были политическими противниками, с которыми необходимо было расправиться. Кроме того, принято считать, что нарком обороны СССР Маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов видел в М.Н. Тухачевском и в других, более молодых и талантливых, военачальниках своих потенциальных конкурентов. Поэтому у Ворошилова, как и у Сталина, имелись также основания избавиться от неугодных ему людей.11

Напротив, находятся и такие исследователи, которые утверждают, что военный заговор в Красной армии действительно существовал в 1930-е гг. и вовремя был вскрыт органами НКВД, в результате чего была осуждена и расстреляна группа видных советских военачальников как руководителей этого заговора, а затем была проведена крупномасштабная «чистка» командного и начальствующего состава.12

Таким образом, можно констатировать наличие большого интереса у отечественных и зарубежных историков к теме репрессий в РККА и, в частности, к «делу Тухачевского». При этом исследователи уделяют большое внимание таким вопросам, как взаимоотношения внутри высшего военного и политического руководства СССР, масштабы репрессий, их последствия для командного и начальствующего состава РККА и т.д.

Нам же представляется необходимым расширить спектр исследуемых проблем, показав влияние репрессий на стратегическое планирование в Генеральном штабе РККА в конце 1930-х гг. В связи с этим задача данной статьи заключаются в следующем: проанализировать, какое отношение имели М.Н. Тухачевский и его соратники к разработке планов на случай войны и какие из их идей были признаны «вредительскими» для советского стратегического планирования.

Прежде чем обратиться к рассмотрению этих вопросов, необходимо кратко изложить историю того, что случилось в мае - июне 1937 г. с М.Н. Тухачевским и его соратниками.

Так, известно, что в мае 1937 г. начались массовые аресты среди высшего руководства РККА. С 1 по 4 июня 1937 г. в присутствии членов правительства состоялся Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. На его заседании был заслушан и подвергнут обсуждению доклад наркома обороны К.Е. Ворошилова том, что в Красной армии «раскрыт заговор контрреволюционной военной фашисткой организации», которая, будучи строго законспирированной, долгое время существовала и проводила «подрывную вредительскую и шпионскую работу» в РККА.13 А уже 11 июня 1937 г. состоялся процесс, на котором были осуждены и приговорены к расстрелу руководители «военного заговора»: восемь видных советских военачальников во главе с М.Н. Тухачевским.

На следующий день центральные газеты сообщили, что осужденные на процессе 11 июня 1937 г. военачальники были обвинены в нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене РККА. Будто бы следственными материалами было установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Я.Б. Гамарника, в «антигосударственных связях» с руководящими военными кругами «одного из иностранных государств, ведущего недружественную политику в отношении СССР». Якобы находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли его военным кругам «шпионские сведения о состоянии Красной армии», «вели вредительскую работу по ослаблению мощи Красной армии», «пытались подготовить на случай нападения на СССР поражение Красной армии» и «имели целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов».14

Только в начале 1990-х гг. были рассекречены и опубликованы в «Военно-историческом журнале» показания М.Н. Тухачевского (В.К. Виноградов, подготовивший эту публикацию, не сомневается в том, что автором показаний был сам М.Н. Тухачевский, а не следователи из НКВД).

Анализ этих показаний дает возможность сделать вывод: репрессии против Тухачевского и его соратников были непосредственным образом связаны с проблемами подготовки к предстоящей войне на европейском театре военных действий (ТВД), а также с проблемами ее начального периода. Поскольку Тухачевскому и другим осужденным на процессе 11 июня 1937 г. помимо всего прочего ставилось в вину то обстоятельство, что они якобы сотрудничали с военной разведкой Германии и получали от германского генерального штаба указания по подготовке «плана поражения», то есть того плана, по которому следовало вести Красную армию к поражению в будущей войне.

Тухачевский в своих показаниях, в частности, отмечал, что основные «вредительские мероприятия», разработанные «центром антисоветского военно-троцкистского заговора», якобы были направлены на то, чтобы «использовать наши затруднения на фронтах сражений с германскими и польскими армиями в целях поражения наших красных армий».15 Бывший заместитель наркома обороны «признался» в следующем: «Изучив условия возможного развертывания операций немцев и поляков против БВО и КВО во время апрельской военно-стратегической игры 1936 г. и получив незадолго до этого установку от германского генерального штаба через генерала Рундштедта (Речь идет о германском генерале Г. фон Рундштедте, который с 1932 г. являлся командующим 1-й армейской группой в Берлине, а в 1941 г. на советско-германском фронте командовал группой армий «Юг». – Авт.) на подготовку поражения на украинском театре военных действий, я обсудил все эти вопросы сейчас же после игры с Якиром и Уборевичем, а в общих чертах и с прочими членами центра. Было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. Наступление Белорусского фронта с приближением, а тем более с переходом границы этнографической Польши должно было стать критическим и с большой долей вероятности опрокидывалось ударом немцев из В[осточной] Пруссии в направлении Гродно или через Слоним на Минск. Украинский фронт в первую очередь или после нанесения удара немцами на севере также, по всей вероятности, потерпел бы неудачу в столкновении со значительно превосходными силами польских и германских армий».16

Тухачевский также «признался» в том, что «на Уборевича была возложена задача так разрабатывать оперативные планы Белорусского фронта, чтобы расстройством ж[елезно]-д[орожных] перевозок, перегрузкой тыла и группировкой войск еще более перенапрячь уязвимые места действующего оперативного плана. На Якира были возложены те же задачи, что и на Уборевича, но, кроме того, через Саблина (Речь идет о комдиве Ю.В. Саблине, который в КВО являлся комендантом и военным комиссаром Летичевского укрепленного района. – Авт.) он должен был организовать диверсионно-вредительскую сдачу Летичевского укрепленного района. <…> Каменев С.С. должен был разработать по своей линии мероприятия, направленные к тому, чтобы дезорганизовать противовоздушную оборону железных дорог в БВО и КВО и тем внести расстройство как в стратегическое сосредоточение армий, так и в работу последующих снабженческих и оперативных перевозок. <…> Что касается Дальнего Востока, то оперативный план последнего центром военного заговора не обсуждался в целом. Дальним Востоком специально занимался Гамарник. Он почти ежегодно ездил в ОКДВА и непосредственно на месте давал указания и решал многие вопросы».17

Таким образом, можно сделать вывод о том, что в 1937 г. действующий оперативный план был признан вредительским, поскольку органы НКВД установили, что он не только был известен немцам, но и разрабатывался по указаниям германского генерального штаба. Поэтому, видимо, не случайно на заседании Военного совета 2 июня 1937 г. И.В. Сталин, говоря о М.Н. Тухачевском, заявил: «Он оперативный план наш, оперативный план – наше святое святых, передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион…».18

Исходя из всего вышесказанного, можно также сделать вывод и о том, что прямым следствием репрессий против видных советских военачальников, осужденных на процессе 11 июня 1937 г., была смена руководства Генерального штаба РККА и разработка нового варианта оперативного плана на случай войны взамен «вредительского плана» М.Н. Тухачевского.

Так, еще в мае 1937 г. маршал Советского Союза А.И. Егоров был смещен с поста начальника Генерального штаба РККА (впоследствии он был также репрессирован). Новым начальником Генштаба был назначен командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников. Как раз под его руководством к марту 1938 г. и был разработан новый вариант оперативного плана, который носил название «Записка начальника Генштаба Красной Армии Наркому обороны СССР Маршалу Советского Союза К.Е. Ворошилову о наиболее вероятных противниках СССР». Этот вариант оперативного плана был рассмотрен и одобрен Главным военным советом 13 ноября того же года, поскольку принципиально отличался от «вредительского плана» М.Н. Тухачевского.

Например, в 1937 г. в своих показаниях Тухачевский, касаясь вопроса о возможных замыслах Гитлера, имеющих целью обеспечение господства германского фашизма в Европе, утверждал, что «основной для Германии вопрос – это вопрос о получении колоний. Гитлер прямо заявил, что колонии, источники сырья, Германия будет искать за счет России и государств Малой Антанты (Политический блок Чехословакии, Румынии и Югославии, созданный в 1920 - 1921 гг. с целью сохранения статус-кво в Центральной и Юго-Восточной Европе, сложившегося после Первой мировой войны. – Авт.)».19 Вряд ли можно допустить, считал Тухачевский, «чтобы Гитлер мог серьезно надеяться на разгром СССР. Максимум, на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от СССР отдельных территорий».20 В конечном счете, делал вывод Тухачевский, «независимо от того, будет ли предшествовать войне против СССР война Германии с Чехословакией и Румынией или не будет, все равно главные интересы Германии направлены в сторону Украины. Из этого должен исходить, это должен учитывать наш оперативный план. Однако наш оперативный план этого не учитывает. Он построен все так же, как если бы война ожидалась с одной только Польшей».21

Таким образом, если в 1937 г. в действующем оперативном плане на европейском ТВД предусматривалась возможность войны только с одной Польшей, то в 1938 г. «в основу стратегического планирования для Западного ТВД была положена вероятность военного столкновения с враждебной коалицией государств во главе с Германией, при активном участии в ней Польши и возможном прибалтийских стран».22

Так, в варианте оперативного плана, который датируется 24 марта 1938 г., указывалось следующее: «Складывающая политическая обстановка в Европе и на Дальнем Востоке как наиболее вероятных противников выдвигает фашистский блок – Германию, Италию, поддержанных Японией и Польшей. Эти государства ставят своей целью доведение политических отношений с СССР до вооруженного столкновения. <…> Таким образом, Советскому Союзу нужно быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии и Польши и частично против Италии с возможным присоединением к ним лимитрофов (В 1920 - 1930-х гг. так называли государства, образовавшиеся на западных границах бывшей Российской империи после 1917 г.: Латвию, Литву, Эстонию и Финляндию. – Авт.) и на Востоке против Японии».23

В связи с этим в новом варианте оперативного плана подчеркивалось, что «основной задачей РККА в предстоящем столкновении должно быть нанесение решительного поражения противникам как на Западе, так и на Востоке. Стратегическое развертывание на два фронта необходимо считать основным. Главные противники и главный театр военных действий на Западе, поэтому здесь должны быть сосредоточены и главные наши силы. Однако на Востоке против Японии должны быть назначены такие силы, которые гарантировали бы нам превосходство и успех в Северной Маньчжурии».24

В 1937 г. в своих показаниях Тухачевский утверждал, что «немцы, безусловно, без труда могут захватить Эстонию, Латвию и Литву и с занятием этого плацдарма начать наступательные действия против Ленинграда, а также Ленинградской и Калининской (западной их части) областей. <…> С военной точки зрения такая задача может быть поставлена, и вопрос заключается в том, является ли захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей действительным решением политической и экономической задачи по подысканию сырьевой базы. На этот последний вопрос приходится ответить отрицательно. Ничего, кроме дополнительных хозяйственных хлопот, захват всех этих территорий Германии не даст. <…> Второе возможное направление германской интервенции при договоренности с поляками – это белорусское. Совершенно очевидно, что как овладение Белоруссией, так и Западной областью никакого решения сырьевой проблемы не дает и потому для Германии неинтересно. <…> Остается третье, украинское, направление. В стратегическом отношении пути борьбы за Украину для Германии те же, что и за Белоруссию, то есть связано оно с использованием польской территории. В экономическом отношении Украина имеет для Германии исключительное значение. Она решает и металлургическую, и хлебную проблемы. Германский капитал пробивается к Черному морю. Даже одно только овладение Правобережной Украиной и то дало бы Германии и хлеб, и железную руду. Таким образом, Украина является той вожделенной территорией, которая снится Гитлеру германской колонией».25

Таким образом, в 1937 г. Тухачевский настаивал на том, что в экономическом отношении для Германии исключительное значение имеет прежде всего Украина, а овладение Белоруссией, захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей для Третьего рейха не представляют интереса, поскольку это бы не решало политическую и экономическую задачу по подысканию сырьевой базы. В новом же варианте оперативного плана весной 1938 г. предусматривалась возможность развертывания германо-польских сил и нанесение ими главного удара либо южнее, либо севернее Припятских болот. Так, в частности, в новом варианте оперативного плана отмечалось, что на Западе Германия и Польша могут сосредоточить свои силы к северу или к югу от Полесья. Этот вопрос указанными государствами будет решен в зависимости от положения в Средней Европе и, наконец, от того, насколько договорятся оба государства в украинском вопросе. <…> Примерный срок окончания развертывания германо-польских армий по 1-му варианту (к северу от Полесья) – 14 – 16-й день мобилизации, вернее – 20-й день, а по 2-му варианту (к югу от Полесья) сосредоточение главных сил затянется до 28 - 30 дней.26

При этом в варианте оперативного плана от 24 марта 1938 г. учитывалось, что «в данное время трудно сказать, где произойдет развертывание главных сил германских и польских армий – к северу от Полесья или к югу от него. Наконец, обстановка в Средней Европе может вынудить нас к развертыванию наших главных сил к югу от Полесья. Наша разведка производимых нашими вероятными противниками перевозок по сосредоточению позволит определить, где будут развертываться их главные силы, а поэтому, начиная с 10-го дня мобилизации, мы можем также изменить варианты нашего развертывания главных сил, приняв его к северу или к югу от Полесья. Поэтому предлагается иметь два варианта стратегического развертывания – к северу или к югу от Полесья».27

В 1937 г. в своих показаниях Тухачевский указывал на то, что «Красная Армия может встретить перед собой на польской территории 61 германскую и 50 польских пехотных дивизий, а всего 111 пехотных дивизий».28

Тухачевский точно не знал, каково же было то реальное число стрелковых дивизий, которое, по действующему оперативному плану, должно было двигаться в глубину территории Польши для того, чтобы бить противника на его территории, но предполагал, что приблизительно оно должно было быть около 90 стрелковых дивизий или на несколько дивизий больше. Остальные же стрелковые дивизии из числа 150, развертываемых по мобилизации, должны были идти на обеспечение Дальнего Востока, границ с Финляндией, Эстонией, Латвией и Румынией, на охрану границ Кавказа и Средней Азии. Получалась, на взгляд Тухачевского, странная картина: Белорусский и Украинский фронты должны втянуться в глубину территории Польши, втянуться в самых неблагоприятных условиях и своими 90, пусть даже 100 стрелковыми дивизиями должны разбить 111 пехотных дивизий противника, на стороне которого были бы все преимущества маневра, использования авиации и организации тыла.29

Тухачевский в своих показаниях делал вывод: «…Расчеты, безусловно, доказывают, что Белорусский и Украинский фронты, имеющие в своем составе около 90 стр[елковых] дивизий, подвергаются опасности последовательного поражения при выполнении ими активных задач, которые ставятся им оперативным планом. Эти задачи посильны будут этим фронтам только в том случае, если Германия не выступит на стороне Польши. При войне против нас Германии и Польши и при наличии в составе Белорусского и Украинского фронтов около 90 стр[елковых] дивизий активные наступательные задачи по поражению противника на его территории для этих фронтов заведомо непосильны».30

Таким образом, если в 1937 г., судя по показаниям Тухачевского, в действующем оперативном плане была заложена идея наступления на территорию противника обоими фронтами (Белорусским и Украинским) в самых неблагоприятных условиях для частей Красной армии, то в 1938 г. в новом варианте оперативного плана предусматривалось наступление главных сил РККА либо севернее и оборона южнее Полесья, либо, наоборот, южнее и оборона севернее Полесья.

В частности, в варианте оперативного плана от 24 марта 1938 г. указывалось, что основами развертывания к северу от Полесья «должны быть: 1. нанесение решительного поражения главным силам германо-польских армий, сосредоточивающихся к северу от Полесья; 2. активная оборона к югу от Полесья; 3. прочное прикрытие направлений на Москву и Ленинград; 4. образование сильного резерва Главного командования для развития удара или контрудара против наступающего противника».31 «При определении направления нашего главного удара к северу от Полесья нужно учесть, что главные силы германской армии мы встретим, по всей вероятности, в районе Свенцяны - Молодечно - Гродно. Если будет немцами нарушен нейтралитет Литвы, то возможно, что часть германских сил поведет наступление к северу от Двины. Барановичское направление будет занято поляками. <…> Таким образом, наиболее выгодным направлением главного удара будет проведение его по обоим берегам р. Немана с задачей разгрома сосредотачивающихся здесь германо-польских сил с выходом наших главных сил в район Вильно, Гродно, Волковыск, Новогрудок, Молодечно. <…> Задачами воздушных сил фронта будут: 1) борьба с авиацией противника, удары по немецким аэродромам в Восточной Пруссии; 2) содействие нашим армиям непосредственными действиями по живой силе противника; 3) воспрещение с 3-го дня мобилизации воинских перевозок по сосредоточению; 4) удары по складам поляков в Вильно, Гродно и Бресте; 5) если Латвия вступит в вооруженный конфликт или при нарушении ее нейтралитета немцами – удары по германской авиации на аэродромах Латвии, воспрещение перевозок по латвийским железным дрогам и удары по складам в Риге и Двинске».32

В варианте оперативного плана 1938 г. также указывалось, что «развитие событий в Средней Европе или развертывание главных сил германо-польских армий в Галиции могут привести нас к решению перенести стратегическое развертывание наших главных сил к югу от Полесья, ведя активную оборону к северу от него и на Севере-Западе. Такое решение может быть принято или сразу, или в ходе начавшегося сосредоточения, не позднее 10-го дня мобилизации, для своевременного поворота эшелонов на Юго-Запад. <…> Основной задачей по второму варианту стратегического развертывания наших сил будет нанесение решительного поражения германо-польским силам. Поэтому наши главные силы должны быть развернуты на фронте Новоград Волынский – Проскуров для удара на фронт Луцк – Львов, имея в виду главными силами выйти в район Ковель, Львов, Броды, Дубно с дальнейшим наступлением на Люблин».33 Также особо подчеркивалось, что при втором варианте стратегического развертывания к югу от Полесья «развитие нашей железнодорожной сети на юге и юго-западе СССР оттягивает сроки окончания сосредоточения наших сил против первого варианта, на линию Киев – Знаменка. 57 стрелковых дивизий заканчивают сосредоточение к 32-му дню мобилизации, а сосредоточение стратегического резерва может быть закончено к 37-му дню мобилизации. <…> Задачей ВВС должно быть поставлено: 1. Борьба с авиацией противника; 2. С 3-го дня воспрещение железнодорожных перевозок к нашей границе, особенно через Ковель, Львов, Рава Русска; 3. Удары по крупным соединениям войск вероятных противников и содействие в атаке нашим войскам; 4. Удары по Львову, Перемышлю, Люблину и Ковелю».34

В 1937 г. в своих показаниях Тухачевский, говоря о «вредительстве» в действующем оперативном плане, в то же время пытался убедить следствие в том, что операции вторжения (то есть операции, проводимые в начальный период войны армиями вторжения до окончания сосредоточения и развертывания главных сил) не могут являться вредительством. В частности, он утверждал следующее: «Уборевич указывает на то, что вредительством являются операции вторжения, если они имеют разрыв во времени с окончанием сосредоточения главных сил. Это неправильное, ошибочное заключение. Операции вторжения именно потому и предпринимаются, что запаздывает стратегическое сосредоточение и его надо обеспечить заблаговременным вторжением. В зависимости от успехов сосредоточения на том или другом фронте части армий вторжения могут быть поддержаны соединениями из состава главных сил и смогут обеспечить этим последним более удобные рубежи развертывания. Однако же если такое удержание за собой территории противника армиям вторжения и не удастся, то их задачу следует считать выполненной, если они расстроят и оттеснят назад сосредоточение противника и тем самым обеспечат бесперебойность собственного сосредоточения».35

Тухачевский считал, что «армии вторжения, выполняя свои операции, неизбежно понесут потери. <…> Поэтому ответственейшей задачей фронтового и Главного Командования будет определение того предела использования армий вторжения, который диктуется как интересами окончания сосредоточения, так и состояния войск армии вторжения, то есть их моральными и физическими силами и материальными ресурсами. Безусловно, неправильный пример использования успеха армии вторжения имел место на стратегической военной игре в январе месяце с.г., когда Белорусский фронт пачками вводил в наступление эшелоны главных сил до окончательного их сосредоточения только для того, чтобы развить частный успех армии вторжения. Что касается указаний Уборевича на то, что им разрабатывался вредительский план овладения Барановичским укрепленным районом конницей, поддержанной лишь слабо вооруженными механизированными бригадами, без всякого участия пехоты, то это служит лишь примером того, как проводилось вредительство в оперативном плане, но никак не служит доказательством вредности операций вторжения».36

Таким образом, если в 1937 г. Тухачевский пытался доказать, что операции вторжения, которые, очевидно, предусматривались в действующем оперативном плане с целью сорвать в начальный период войны мобилизацию, сосредоточение и развертывание главных сил противника и обеспечить тем самым аналогичные мероприятия со своей стороны, не могут являться вредительскими, то уже в новом варианте оперативного плана от 24 марта 1938 г. никаких операций вторжения (с целью срыва развертывания противника и прикрытия развертывания своих армий) проводить не предусматривалось. Поскольку стратегическое прикрытие мобилизации, сосредоточения и развертывания главных сил РККА возлагалось не на армии вторжения, а на кавалерийские корпуса (оперативно-тактические соединения стратегической конницы37), которым ставились задачи всего лишь по боевой разведке. В частности, при развертывании главных сил РККА севернее Полесья кавалерийские корпуса должны были бы прикрывать развертывание армий, вести боевую разведку на Молодечно и Новогрудок, а затем, по мере развития прорыва, вводиться для использования успеха.38 При развертывании главных сил РККА южнее Полесья два кавалерийских корпуса должны были бы прикрывать развертывание армий, вести боевую разведку в общем направлении на Броды и при успехе наступления использоваться для его развития.39

Таким образом, исходя из всего вышесказанного, следует еще раз подчеркнуть, что анализ показаний Тухачевского дает основания полагать, что репрессии против видных советских военачальников, осужденных на процессе 11 июня 1937 г., были связаны с проблемами предстоящей войны на европейском ТВД. Тухачевского и его соратников обвинили не просто в измене Родине, шпионаже и организации военного заговора. Их обвинили прежде всего в том, что они преднамеренно готовили Красную армию к поражению в будущей войне, если бы таковая возникла, а также вели вредительскую работу, направленную на срыв мобилизации, сосредоточения и развертывания главных сил РККА, то есть мероприятий, проводимых в начальный период войны.

Так, Тухачевскому ставилось в вину то, что он, якобы получив от германского генерального штаба указания по подготовке поражения Красной армии в будущей войне, решил оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. И.П. Уборевичу и И.Э. Якиру, которые являлись командующими войсками БВО и КВО соответственно и отвечали за обороноспособность на западных границах ставилось в вину то, что они якобы вели вредительскую работу в своих округах с целью в начале будущей войны осложнить действия частей Красной армии. Армейскому комиссару 1-го ранга Я.Б. Гамарнику, который являлся в 1934 - 1937 гг. заместителем наркома обороны СССР, ставилось в вину то, что он якобы также вел вредительскую работу на Дальнем Востоке.

Даже покойного С.С. Каменева причислили к «врагам народа», очевидно, потому, что в 1934 - 1936 гг. он возглавлял Управление ПВО РККА и, судя по показаниям Тухачевского, якобы вел вредительскую работу по дезорганизации противовоздушной обороны с целью внести расстройство как в стратегическое сосредоточение армий в начальный период войны, так и в работу последующих снабженческих и оперативных перевозок.

Наконец, в 1937 г., были, очевидно, признаны вредительскими и операции вторжения, то есть операции армий вторжения, проводимые обычно с началом войны.

Что касается нового варианта оперативного плана от 24 марта 1938 г., который был разработан в Генеральном штабе РККА взамен «вредительского» плана Тухачевского, то здесь следует сказать, что в этом новом варианте плана нашли свое отражение представления командного состава Красной армии о начальном периоде войны, которые вполне соответствовали уровню 1930-х гг.

Так, считалось, что между началом войны и окончанием мобилизации, сосредоточения и развертывания основной массы вооруженных сил должен пройти определенный промежуток времени, и что вышеуказанные мероприятия будут происходить уже после фактического начала войны. В то же время никаких операций вторжения в начальный период войны новым вариантом оперативного плана проводить не предусматривалось. Потому что стратегическое прикрытие, согласно «Записке…», должны были осуществлять кавалерийские корпуса, которым всего лишь ставились задачи по ведению разведки. Воспрещение перевозок противника по сосредоточению возлагалось на авиацию, которая должна была своими действиями не только помогать наземным войскам, но и еще самостоятельно наносить удары по аэродромам, складам и городам противника.

Но самый главный вывод заключается в том, что вариант плана от 24 марта 1938 г. принципиально отличался от «вредительского» плана Тухачевского. Во-первых, в новом варианте оперативного плана учитывалось, что на Западе нашим вероятным противником может быть не только Польша, но еще и Германия при поддержке Италии, а на Востоке – Япония. Во-вторых, в новом варианте плана предусматривалась возможность развертывания германо-польских сил и нанесение им главного удара либо южнее, либо севернее Полесья. А отсюда признавалась необходимость иметь также два варианта развертывания – к северу и к югу от Полесья, - в соответствии с которыми планировалось либо наступление главных сил РККА севернее и оборона южнее Полесья, либо наоборот. В-третьих, в новом варианте оперативного плана, как уже указывалось выше, никаких армий вторжения иметь не предусматривалось, потому что стратегическое прикрытие мобилизации, сосредоточения и развертывания главных сил РККА в начальный период войны должны были осуществлять кавалерийские корпуса, которым ставились задачи лишь по боевой разведке.

Последнее обстоятельство представляется особенно интересным, поскольку в 1990-е гг. в историографии разгорелась дискуссия о предназначении первого стратегического эшелона советских вооруженных сил в 1941 г. Мнения по данному вопросу разделились. Сторонники одной зрения, критикуя утверждения В. Суворова о том, что армии первого стратегического эшелона РККА предназначались для крупномасштабного вторжения в Европу, отмечали, что В. Суворов тщетно пытается зачислить в один разряд армии прикрытия, вторжения и ударные. Напротив, сторонники другой точки зрения утверждали, что этот упрек следует адресовать А.И. Егорову и М.Н. Тухачевскому, в чьих трудах детально обоснован тезис о том, что еще в мирное время должны быть созданы специальные группы вторжения (или особые передовые армии), которые с началом войны развернут наступление на территорию противника для срыва его и прикрытия своей мобилизации.40

По мнению сторонников второй точки зрения, эти «идеи отрабатывались и проверялись в ходе учений в середине 1930-х гг. Однако опыт стратегических игр и учений показал, что группы вторжения не в состоянии выполнить тех задач, которые на них возлагались на первом стратегическом этапе борьбы. Они были слишком слабы по своему составу и нацеливались на действия по изолированным направлениям, что могло привести к их последовательному разгрому. Поэтому вместо групп намечалось вначале создание армий вторжения или ударных армий, а затем выполнение задач армий вторжения признано было необходимым возложить на весь первый стратегический эшелон вооруженных сил».41

Действительно, 1930-е гг. операциям вторжения уделяли большое внимание и советские, и зарубежные военные теоретики. Поскольку идеи вторжения на территорию неприятельской страны в самом начале войны, целью которого являлся бы срыв мобилизации, сосредоточения и развертывания основной массы вооруженных сил противника и прикрытие аналогичных мероприятий со своей стороны, были широко распространены практически во всех странах. Причем не только в европейских, но и в азиатских. Поэтому, безусловно, Тухачевский уделял большое внимание операциям вторжения, проводимым особой передовой армией в начальный период войны, являясь не столько автором, сколько ярым сторонником этих идей. Однако после 1937 г. эти операции, проводимые в начальный период войны, были исключены из советского стратегического планирования.



Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 17.5.2010, 5:56
Сообщение #96


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



"С таким командиром не пропадешь"
И.Д. Черняховский в воспоминаниях современников

Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 2 (2005 г.)

60-летию Победы посвящается

18 февраля 1945 г. от тяжелого ранения, полученного на поле боя недалеко от г. Мельзак в Восточной Пруссии (ныне Польша), погиб дважды Герой Советского Союза, командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии И.Д. Черняховский. Ему было 38 лет.
Он родился в 1906 г. в с. Оксанино Уманьского уезда Киевской губернии (ныне Черкасская область) в крестьянской семье. (В некоторых биографиях сообщается, что в семье железнодорожника. Видимо, железная дорога - последнее место работы отца И.Д. Черняховского.) В Красной армии с 1924 г. В 1928 г. окончил артиллерийскую школу в г. Киеве, в 1936 г. - Военную академию механизации и моторизации РККА им. Сталина (ВАММ)[1]. Великую Отечественную войну встретил командиром 28-й танковой дивизии, с декабря 1941 г. - 241-й стрелковой. Затем возглавлял 18-й танковый корпус, с июля 1942 г. - 60-ю армию, с 15 апреля 1944 г. - войска Западного фронта, а с 24 апреля 1944 г. - 3-го Белорусского.



Генерал-лейтенант И.Д. Черняховский.
1943 г. Авт. А.Капустянский.
РГАКФД. № 0-320113

Полководческий талант И.Д. Черняховского проявился в годы Великой Отечественной войны. Войска под его командованием успешно действовали в боях юго-западнее Шяуляя, на Западной Двине, под Сольцами и Новгородом, в Воронежско-Касторненской и других операциях, Курской битве. Боевой путь генерала пролегал на активнейших участках советско-германского фронта. В июне 1941 г. недалеко от Немана 28-я танковая дивизия полковника Черняховского одной из первых столкнулась с немецкой танковой армией. Мужественно и стойко сражались черняховцы с превосходящими силами противника. Тогда перевес оказался на стороне врага, и советские танкисты вынуждены были отступить. Через три года после сражений под Курском, на Днепре и в Белоруссии И.Д. Черняховский вернулся в эти края уже дважды Героем Советского Союза, командующим фронтом. 13 июля 1944 г. войскам 3-го Белорусского фронта была объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего за отличные боевые действия при освобождении Вильнюса.
В октябре 1944 г. соединения 3-го Белорусского фронта прорвали долговременную, глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывавшую границу Восточной Пруссии, и вторглись в ее пределы. С трех сторон войска Черняховского пробивались к Кенигсбергу. Утром 18 февраля 1945 г. Иван Данилович выехал на левый фланг фронта, чтобы проверить подготовку частей. Был тяжело ранен осколком разорвавшегося снаряда, спасти его не удалось[2].
Похоронили Черняховского в центре Вильнюса. Там же в 1947 г. ему воздвигли памятник (скульптор Н.В. Томский). Город Инстербург Калининградской области переименовали в Черняховск. За талантливые операции от Воронежа до Тернополя, от Орши до Кенигсберга, помимо двукратного присвоения звания Героя Советского Союза, И.Д. Черняховский награжден орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденами Кутузова I степени и Богдана Хмельницкого I степени.



Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин вручает командующему войсками 3-го Белорусского фронта генералу армии И.Д. Черняховскому вторую медаль "Золотая Звезда". Москва, Кремль. 1944 г. Фотокорреспондент ТАСС Ф.И. Киселев. ЦМВС. Нег. № 33411-п

После распада СССР прах генерала был перезахоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Демонтированный властями Вильнюса памятник Черняховскому перевезен в г. Воронеж, который он оборонял в 1942 г. и освобождал в 1943 г.
Формирование персональной коллекции самого молодого полководца Великой Отечественной войны в Центральном музее Красной армии (ныне - Центральный музей Вооруженных Сил (ЦМВС)) началось почти сразу после его гибели. Уже в мае 1945 г. семья Черняховского отдала в музей личные вещи и фронтовые фотографии Ивана Даниловича. Для пополнения музея в 1949 г. был принят перспективный план собирательской работы на 1949 - 1952 гг. Комплектование проводилось во всех крупных городах Советского Союза, в округах и на флотах, охватывало крупных военачальников, трижды и дважды Героев Советского Союза. Направлялись письма-запросы с просьбами передать в музей личные вещи, документы и фотографии. Проводились опросы родных, близких и сослуживцев полководцев, героев, фронтовиков. Благодаря этому в музей поступили материалы маршалов Советского Союза: Ф.И. Толбухина и Ф.И. Голикова, маршала артиллерии Н.Н. Воронова, Героев Советского Союза: генерала армии Н.Ф. Ватутина, генерал-полковника С.Г. Трофименко, матроса А.М. Матросова, а также генералов Л.М. Доватора, П.А. Белова, И.В. Панфилова, М.Г. Ефремова и др. Пополнялся и личный фонд И.Д. Черняховского. В настоящее время в нем насчитывается около 200 ед. хр. Представлены фотографии, документы, личные вещи, ордена, оружие, два скульптурных портрета работы Е.В. Вучетича и П.В. Кенига. Реликвиями музея являются: бекеша И.Д. Черняховского, пробитая осколком вражеского снаряда; портфель, которым он пользовался в годы Великой Отечественной войны (по воспоминаниям жены генерала, Иван Данилович очень дорожил этой вещью и постоянно носил с собой); ордена, удостоверение Героя Советского Союза.
Разнообразна и документальная часть коллекции: свидетельство об окончании Военной академии механизации и моторизации РККА им. Сталина в 1936 г.; письмо с фронта дочери Неониле от 31 октября 1943 г.; письмо Маршала Советского Союза Г.К. Жукова от 27 сентября 1944 г. в связи с награждением И.Д. Черняховского ручными часами фирмы "Мозер" за образцовое выполнение боевых заданий; партийный билет за № 1011604 с записью: "Погиб в бою за Родину 18 февраля 1945 года. Начальник политуправления 3[-го] Белорусского фронта генерал-майор Казбинцев", хранящий следы крови полководца; листовки с объявлением благодарности войскам под командованием И.Д. Черняховского; приказы Верховного Главнокомандующего, министра обороны Союза ССР об организации похорон и увековечении памяти И.Д. Черняховского.
Особый интерес представляют тексты бесед и воспоминаний, собранные в 1948 - 1950 гг. научными сотрудниками музея О.Т. Ивановой и Комиссии по истории Отечественной войны АН УССР П.Е. Новохацким. Это записанная со слов жителей села Вербово - сестер Ивана Даниловича Е.Д. Ольшанской и А.Д. Дуб биография Ивана Даниловича; мемуары и записи бесед с сослуживцами. Публикация этих документов позволит ввести в научный оборот новые факты из жизни героя.
Документы систематизированы в хронологическом порядке основных событий, изложенных в воспоминаниях, что позволяет проследить процесс становления И.Д. Черняховского как талантливого полководца. Заголовки документов в основном сохранены. В текстуальных примечаниях указаны исправления текста. В документе № 4 в квадратных скобках проставлены номера частей и соединений, зачеркнутые в оригинале по цензурным соображениям.
Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии И.Д. БАРАНОВОЙ
Запись воспоминаний сестер И.Д. Черняховского и жителей с. Вербово Винницкой области, сделанная научным сотрудником Центрального музея Красной армии О.Т. Ивановой
20 сентября 1948 г. .



Биография Ивана Даниловича Черняховского

Иван Данилович Черняховский родился в июле 1907 г. в с. Оксанино Уманьского уезда Киевской губернии. В выписи из метрической книги за 1907 г. о родителях Ивана Даниловича записано: "Таращанского уезда, села Багвы крестьянин Данила Николаев Черняховский и законная его жена Марья Людовиковна, оба православные"[1].
В 1914 г. семья Черняховских переехала в с. Вербово Винницкой обл. "Пан Новинский купил деревню Вербово у пана Перловского. В 1914 г. приехал сюда сам пан Новинский, а с ним его кучер Данило и его жена Мария Черняховские. У них было тогда пятеро детей", - рассказывает житель села Вербово Бурлачук Григорий Гаврилович, на глазах которого прошло детство Ивана Даниловича Черняховского. Дом, где жила семья Черняховских, в с. Вербово не сохранился, на том месте стоит только старая, старая липа[2].
В 1919 г. семью Черняховских постигло страшное горе: умерли в один год отец и мать. Остались шестеро детей. Самыми старшими были Елена Даниловна и Анисья Даниловна - сестры Ив[ана] Дан[иловича] Черняховского, на которых свалилась вся тяжесть воспитания детей и содержание семьи. "Очень бедствовала семья Черняховских в эти годы", - рассказывали жители села Вербово. Еще когда живы были отец и мать, Ваня Черняховский начал учиться в начальной Вапнярской школе. Но когда отца и матери не стало, школу пришлось бросить. Чтоб облегчить положение семьи, Ваня летом пас скот, зарабатывая этим хлеб. Но ни на минуту он не оставлял мысли об учебе. Часть заработанного хлеба он отдавал учителю, у которого брал уроки в с. Вербово(2). С детства Ваня отличался серьезностью, хотя и любил шумные, веселые игры, особенно военные. Замечателен такой эпизод из его детства. В 1920 г. в Вапнярку на постой шел польский конный эскадрон. Ваня Черняховский, собрав таких же, как и сам, пастушков и одногодок-мальчишек из с. Вербово, вооружил всех трофейными обрезами, которых тогда в селах Украины было очень много, и засел в лесу около дороги, по которой должен был проходить эскадрон. Когда эскадрон приблизился, ребята дали по нему дружный залп из обрезов. Поляки подумали, что это настоящая засада, и ускакали прочь от Вапнярки. Восторгу ребят не было предела. С тех пор Ясик, как звали его в детстве ребята, стал главой вербовских ребятишек. В военных играх он всегда командовал своими друзьями. Ваня очень любил спорт, ходил всегда легко одетый, был крепкий и выносливый. Также Ваня любил и музыку. Он играл на разных музыкальных инструментах, очень любил гитару и мандолину. Будучи от природы веселым, он посещал танцы, а позднее принимал активное участие в работе драмкружка. В детстве у Вани был друг, которого он очень любил - Иван Костецкий. Это были неразлучные товарищи в учебе и на улице. Отец Костецкого был учитель и помогал друзьям в учебе. Часто он говорил Ване Черняховскому: "У тебя хорошая голова, Ясик, ты будешь большим человеком, когда вырастешь". Но Ясик тогда не понимал, о чем говорил отец Костецкого, и бойко отвечал ему: "Конечно, я, когда вырасту, буду большим!"
Сейчас Иван Васильевич Костецкий - участник Великой Отечественной войны, работает, преподает в пединституте г. Винницы.
В 1921 г. Ваня Черняховский является одним из первых в с. Вербово организаторов комсомольской ячейки. Комсомольцы тогда были первыми помощниками в работе комитетов бедноты - "комнезамов"(3), как назывались они на Украине. Первого мая 1922 г. он впервые выступает с речью на митинге в Вапнярке. И уже в 1923 г., в день годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, делает по поручению комсомольской ячейки доклад. Молодой агитатор-комсомолец обратил на себя внимание, вапнярские партийцы заметили прямого в своих выступлениях, активного комсомольца Ваню Черняховского. В день смерти В.И. Ленина в 1924 г. Черняховский в третий раз выступает перед рабочими Вапнярки. До сих пор помнят железнодорожники эти выступления Ивана Даниловича.
Тяжелое материальное положение семьи заставило Ивана Даниловича в 1924 г. поехать в г. Новороссийск искать заработка[3]. Черняховский поступает работать на Новороссийский цементный завод "Пролетарий"(4). Здесь, на заводе, Иван Данилович сколачивает комсомольскую ячейку, становится секретарем комсомольской организации завода. В конце 1925 г., как лучшего комсомольца завода, И.Д. Черняховского направляют на учебу в Одесское пехотное училище[4]. Окончив первый курс пехотного училища, Иван Данилович переводится в Киевскую артшколу на второй курс. В 1927 г. он оканчивает ее, ему присваивают звание лейтенанта и направляют на работу в г. Винницу ком[андиром] батареи[5]. Все время Иван Данилович продолжает заниматься, совершенствовать свои военные знания. В эти годы (1928 - [19]29) он готовится к поступлению в военную академию. В 1930 г., как талантливого командира, его направляют в Ленинградскую военно-техническую академию, а затем переводят в Москву в Академию механизации и моторизации им. Сталина, которую он блестяще окончил в 1936 г.[6](5) Иван Данилович очень хорошо учился в академии, преподаватели всегда отмечали талантливого ученика. Настойчивый, постоянно работающий над собой, вдумчивый и способный - таким помнят его родные и знакомые. "Часто он приглашал меня в гости в Москву, - рассказывает Елена(6) Даниловна, - а когда я приезжала, он бывал со мной два-три часа за все(7) дни, пока я гостила, все время работал у себя в комнате, все время читал что-то и очень просил нас не обижаться на него за это". Как-то Климент Ефремович сказал Черняховскому: "Возьми, Черняховский, моего сына на буксир". Сын К.Е. Ворошилова был другом И.Д. Черняховского по академии. Это показывает, что Черняховский действительно хорошо знал военное дело.
В 1937 г. Черняховский получает назначение в г. Минск, где командовал бронетанковой частью. Затем его переводят с повышением в Гомель, Бобруйск, а в 1939 г. в г. Ригу, где он явл[ялся] начальником штаба Рижского военного округа, в звании полковника[7]. Здесь и застает его Великая Отечественная война. С первых дней войны И.Д. Черняховский на передовой линии.
Всю свою жизнь посвятил И.Д. Черняховский Красной армии, он был достойным учеником великого полководца т. Сталина.
20 сентября 1948 г., ст. Вапнярка
Записано со слов родных сестер Ивана Даниловича Черняховского - Елены Даниловны Ольшанской и Анисьи Даниловны Дуб(8) и жителей села Вербово Винницкой обл.
Запись сделана научным сотрудником Центр[ального] музея Кр[асной] армии Ивановой О.Т.

Воспоминания Антона Степановича Дуба, ныне директора Вапнярского железнодорожного клуба об И.Д. Черняховском(10)
19 сентября 1948 г.
член ВКП(б) с 1928 г., рожд[ения] 1901 г.
Мои детские и юношеские годы прошли вместе с Иваном Даниловичем Черняховским. Я помню его с того времени, как их семья переехала в с. Вербово. Вместе с Иваном Даниловичем бегали мальчишками, вместе организовывали комсомольскую организацию, вместе работали в струнном оркестре, драмкружке.
Я был старше Ясика, как звали мы все его в детстве, но хорошо помню, что организатором всех самых смелых проказ были не мы, старшие, а он, его слушались и взрослые ребята. Обычно он разрабатывал план похода за яблоками в панский сад. Делил ребят на две группы, одни отвлекали сторожей, другие в это время рвали яблоки. Очень умный, располагающий к себе людей, Ясик отправлялся к какой-нибудь бабе-сторожихе, которая день и ночь спала под яблонями, охраняя их, и заводил с такой сторожихой длинный разговор: "Бабо, та продайте же мене кислого молока", - начинал он. "Та у мене и коровы нема, - отвечала та, - а чей же ты сам, хлопчик, будешь?" "Я сын конюха, Данилы Черняховского, знаете его, бабо?" Потом разговор снова переходил на корову, которой нет у бабы, потом снова на кислое молоко, и только черные хитрые глаза Ясика весело смеялись. А в это время карманы и рубахи ребят были наполнены, и они уже ждали конца "нежной беседы с бабой".
Когда умерли отец и мать у Вани Черняховского, он стал пастушком, зарабатывал на хлеб и на оплату учителю, у которого мы тогда брали уроки(11). Нам помогал еще и отец Вани Костецкого, он был учителем в с. Вербово.
В 1921 г. я вернулся из Киева, где занимался на лесоводческих курсах. Молодежь в с. Вербово решила организовать комсомольскую организацию. Мы не знали тогда, как ее и организовать. Пошли за советом к члену партии Колеснику Андрею Павловичу. Ваня Черняховский был одним из активнейших организаторов нашей комсом[ольской] ячейки. Когда кто-то из старших ребят высказал предположение, что если придут петлюровцы, узнают, что мы комсомольцы, так нас всех поперебьют(12), Ясик ему ответил: "Не перебьют, возьмем обрезы, уйдем в лес и сами еще петлюровцев перебьем". Он говорил всегда так убедительно, что поколебавшиеся тогда ребята потом стали очень хорошими комсомольцами.
Комсомольская организация с. Вербово состояла из 12 человек. Кроме И.Черняховского туда записались еще его брат Михаил Черняховский, Ваня Цешковский - большой друг И.Черняховского, братья Бурлачук и др. В нашей работе нам очень помогали коммунисты с. Вербово и особенно Колесник А.П.(13) Тогда, в 1921 - [19]22 гг. мы организовали в селе хор и струнный оркестр. Ясик был очень музыкальным парнем. Он играл на всех струнных инструментах, а позже и на пианино. Выступали мы в школе, а иногда выезжали и в другие села. Средства, собранные за наши выступления, мы использовали для закупки книг в создаваемую библиотеку, а также антирелигиозной литературы. В эти годы мы вели большую антирелигиозную работу. Ваня был прекрасным оратором. Если выступление было большим и серьезным, он готовился к нему и план выступления(14) согласовывал с Колесником А.П. Но даже когда он выступал без записей, без(15) конспекта доклада, он говорил так образно и живо, что зажигал всех. Тогда еще небольшой по годам,(16) крепкий, плечистый, одетый в неизменно синее со вставленными леями галифе и военную гимнастерку, он умел убедить любого, если хотел выиграть любой спор. Он не любил даже малейшую ложь и беспощадно высмеивал того, кто пытался соврать. Когда комсомольцы стали выпускать стенгазету, Ваня активно участвовал в ее работе и писал, помню, острые и меткие стихи.(17)
По старому еще обычаю деревни враждовали между собой, молодежь дралась по-настоящему, дело доходило иногда даже до убийства. В соседних с нашей деревнях комсомольских организаций не было, и мы первыми решили прекратить эту беспричинную вражду между молодежью. Как-то раз, когда в с. Вербово пришли ребята, мы пригласили их на свадьбу, а не на драку. Но им трудно еще было поверить в наше добродушие, они принесли с собой какие-то железяки и были готовы к "бою". Помню, как к одному из парней подошел Ясик Черняховский и сказал: "Ты спрячь эту пику куда-нибудь, а то мне за тебя от людей стыдно". В этот раз драка не состоялась, вместо этого мы шли, обнявшись с чужими ребятами, провожали их до конца села.
Вот теперь, когда уже бывшие комсомольцы стали совсем взрослыми, членами партии, мы часто рассказываем нашим комсомольцам о нашей первой комсомольской организации и ее воспитаннике Ясике Черняховском.
У Ивана Даниловича были два брата, Михаил Данилович, рожд[ения] 1905 г., и Александр Данилович, рожд[ения] 1917 г.
В 1923 г. Михаил Данилович ушел добровольцем в Красную армию и служил до 1929 г. Он служил кавалеристом в дивизии Котовского. Он имел за отличную воинскую службу награждения, ценные личные подарки от К.Е. Ворошилова.
Александр Данилович Черняховский, второй брат, учился в Новороссийске, в железнодорожной школе. После окончания 7-го кл[асса] пошел добровольцем в дивизию им. Котовского (брат, М[ихаил] Д[анилович] погиб в 1929 г.) в память брата в 1932 г. Демобилизовался из армии в 1937 г. и работал в органах НКВД в г. Новороссийске. В 1941 г. он снова пошел в армию и был командиром стрелкового батальона в звании ст. лейтенанта. Воевал он на Северо-Кавказском фронте, был ранен под Армавиром. Вырос он до подполковника. В 1942 г. он перешел в армию под командование И.Д. Черняховского. Погиб Александр Данилович в боях по освобождению города Смоленска.
Разговаривал я с личным шофером Ивана Даниловича Черняховского - Николаем (где он сейчас, не знаю), он рассказывал, при каких обстоятельствах погиб Иван Данилович Черняховский.
Он говорил: "Мы уже объехали участок фронта. Он, Иван Данилович, был таким, что залезет в каждый окоп, в каждый блиндаж. Мы возвращались к машине. Иван Данилович сам сел за руль, а меня посадил в сторону. Когда мы ехали, противник сделал огневой налет. Снаряд упал около машины. Осколком пробил Ивану Даниловичу левую часть груди навылет. Адъютанты положили его сзади в машину. Он сказал тогда, когда был ранен и упал на руль: "Николай, спаси меня. Я еще для Родины пригожусь". Я сел за руль и быстро приехал машиной до санбата".(18)
Встречался я с этим шофером Николаем в марте месяце 1946 г.
Я расстался с Иваном Даниловичем Черняховским в 1924 г., когда он уехал в г. Новороссийск, а потом в Одесское пехотное училище. Вапнярка и с. Вербово гордятся своим земляком. Я, как директор клуба, предложил комсомольцам Вапнярки разбить(19) парк и присвоить ему имя дважды Героя Советского Союза И.Д. Черняховского. Сейчас уже посажены молодые деревья, парк разбит. Мы думаем начать строительство и клуба им. И.Д. Черняховского, нам обещал помочь в этом Новороссийский цементный завод. Будем просить правительство, чтобы здесь, в Вапнярке, где прошли юношеские годы И.Д. Черняховского, поставить хороший памятник.
19 сентября 1948 г.
Записано со слов А.С. Дуб[а](20)
Запись сделана научным сотрудником ЦМКА Ивановой О.Т.

Из воспоминаний генерал-майора Пошкуса Александра Адамовича - начальника кафедры тактики Академии бронетанковых и механизированных войск имени Сталина о генерале И.Д. Черняховском(22)
6 января 1949 г.
Член ВКП(б) с 1920 г.
1. Киевская артшкола. 1925 - 1928 гг.
Я знаю Ивана Даниловича Черняховского с 1925 г. В 1925 г. Ивана Даниловича зачислили в Киевскую артиллерийскую школу, где я был тогда помощником командира батареи. Очень скоро мы узнали Черняховского, как хорошего спортсмена. Я был секретарем конно-спортивного комитета артшколы, а Иван Данилович очень увлекался конным спортом. Верховая езда была одной из дисциплин в школе, но он не довольствовался этим и систематически тренировался в верховой езде в свободное время, а то и урывал время от сна, вставая до побудки(23). Меня, как секретаря конно-спортивного комитета, сразу привлекла в Черняховском настойчивость, упорство, с каким он подходил к делу. Участник ответственных соревнований в артшколе, между школами, в округе, Иван Данилович давал, как правило, хорошие результаты. Надо сказать, что начиная что-нибудь делать, берясь за какое-нибудь дело, Черняховский не мог уже делать его как-нибудь. Способный от природы человек, упорный, настойчивый, он всегда шел впереди других. Это была, пожалуй, черта его характера, проявившаяся еще очень рано.
2. Академия бронетанковых и механизированных войск. 1933 - [19]36 гг.
Черняховский окончил артшколу в 1928 г., и мы расстались с ним до 1933 г. В 1933 г. встретились снова в Академии бронетанковых и механизированных войск в Москве. Черняховский был уже слушателем, когда я пришел в академию. Так что занимались мы, хотя и на одном факультете - командном, но на разных курсах, Черняховский был на курс старше меня. Близко мы столкнулись с Иваном Даниловичем опять на поприще спорта. Несмотря на большую учебную нагрузку, спортом в эти годы мы занималась очень много. Легкая атлетика, лыжи, волейбол, баскетбол, футбол - вот те виды спорта, которыми мы тогда занимались. Иван Данилович на всякого рода соревнованиях защищал честь курса, факультета, а то и академии. Он был хорошим лыжником и состоял в лыжной команде академии, давал на соревнованиях хорошие результаты.
Помню, мы участвовали в переходе на лыжах Москва - Нарофоминск. Это было в марте месяце, снег уже начал таять, идти было очень трудно. Многие наши курсанты сошли с линии, сели на машины, но Черняховский упорно продолжал идти. И надо сказать, в спорте ярко проявились такие качества характера Черняховского, как упорство, настойчивость, стремление во что бы то ни стало преодолеть трудности, не отступить перед ними. В 1936 г. Иван Данилович, окончив академию, уехал.(24)<…>
4. Москва. 1944 г.
Последний раз встретился я с Иваном Даниловичем в 1944 г. После фронта, осенью 1943 г.(25) меня направили в Академию бронетанковых и механизированных войск на должность начальника кафедры тактики.
Черняховский приехал в Москву за новым назначением(26). Он зашел в академию и при встрече опять предложил ехать вместе с ним(27). В этот раз Иван Данилович много рассказывал о трудностях фронта, о том, что необходимо все время учиться, пополнять свои военные знания, т. к. без этого трудно командовать. И, как рассказывали мне потом, он и на фронте, в период боевых операций, отрывая время от отдыха и сна, продолжал изучать военную науку. Среди книг, которые он возил с собой, а возил Черняховский большую библиотеку, были книги полководцев(28) Суворова, Кутузова и генерала Брусилова(29). Он успевал читать и новую литературу, выходившую в то время. Иван Данилович Черняховский вообще был очень культурный человек.
Записано со слов генерал-майора Пошкуса А.А.
Запись сделана научным сотрудником Центрального музея Красной армии Ивановой О.Т.

Воспоминания о Черняховском И.Д. гв[ардии] подполковника Челомбитько Василия Евдокимовича, начальника 7-го отдела Военной ордена Ленина Академии бронетанковых и механизированных войск Советской армии имени И.В. Сталина(30)
12 января 1949 г.
Член ВКП(б) с 1927 г.
До февраля месяца 1941 г. я работал комиссаром (замполитом)(31) отдельного танкового батальона [27-й] танковой бригады, которая стояла тогда в Риге. Батальон стоял в 40 км от Риги, в г. Митава Латвийской ССР.
В конце февраля 1941 г. наш батальон перевели в Ригу и включили в состав [28-й] танковой дивизии, командиром которой был назначен подполковник Черняховский Иван Данилович. До этого я в лицо Черняховского не видел и ничего о нем не знал, слышал только от товарищей, что он был заместителем 2-й танковой дивизии по строевой части, что командир он очень требовательный. Вскоре это подтвердилось. Уже в первых приказах Черняховский потребовал строгой дисциплины. В городке, где была расположена наша часть, он установил строгий воинский порядок: солдаты не могли ходить по городку без дела, посыльный, выполняя указания, связанные с хождением по военному городку, должен был бежать бегом, а не идти шагом. За порядком в городке следили специальные командиры и сержанты, назначаемые из числа лучших, культурных, внешне опрятных товарищей и хороших строевиков, это было новое, введенное Черняховским. Он установил также развод на занятия: на плацу выстраивалась вся часть, и там же проверялся внешний вид военнослужащих, а также проверялись наличие и качество конспектов руководителей занятий. За невыполнение приказов Черняховский строго взыскивал.
Еще не видя своего нового командира, я уже хорошо знал его требовательность. На второй или третий день после нашего переезда в Ригу, когда мы еще не разместились как положено, Черняховский заехал к нам в батальон. Меня в это время не было. Потом товарищи рассказывали, что комдив проверял, как разместился батальон и какой поддерживается у нас внутренний порядок. Осматривая койки бойцов, он увидел одну койку примятой (эта койка оказалась старшины роты), Черняховский приказал наказать старшину, но этим не ограничился. В этот же день, часов в 14, адъютант Черняховского сообщил, что комдив срочно вызывает к себе командира нашего батальона майора Александрова. Как потом рассказывал комбат, Черняховский указал ему на нарушение внутреннего порядка, он не ругал майора Александрова, говорил спокойно, но так, что пронял его, как он тогда выразился, "до самых пят". Комбат еще раз подтвердил большую требовательность Черняховского.
В тот же день вечером Черняховский вызвал к себе и меня. Я не сомневался, что и меня, как комиссара батальона, он будет пробирать, и я приготовился нести ответственность за батальон. Майор Александров дал мне несколько советов как вести себя в присутствии Черняховского.
Когда я пришел в штаб дивизии, в приемной комдива меня встретил его адъютант и предложил щетку, зеркало. Я понял, что комдив требователен к внешнему виду офицера, требует опрятности. Все это еще больше насторожило меня, и я с волнением ожидал встречи с Черняховским. Поэтому я так хорошо запомнил эту первую встречу.
Когда я вошел в кабинет Черняховского, там было уже человек восемь офицеров. Я сразу узнал Черняховского. Внешне очень симпатичный, плотный, коренастый, с черными вьющимися волосами, круглым полным лицом и, что особенно запомнил я, его карие жгучие глаза. Кабинет был большой, на полу ковры, посередине два стола, поставленные буквой "Т". Черняховский сидел за своим столом, офицеры по одну сторону другого стола. Я подошел к столу, за которым он сидел, и доложил.
Черняховский пристально посмотрел на меня и после небольшой паузы сказал: "Знакомьтесь, тов. Челомбитько, это мой заместитель по строевой части полковник Кузнецов". Затем он назвал других присутствующих офицеров. Некоторых офицеров я знал, они были из бывшей танковой бригады. Помню, на этом совещании были: замполит ком[анди]ра танковой бригады полковой комиссар Володин, начальник отдела политпропаганды танковой бригады батальонный комиссар Домотырко(32), начальник артиллерии танк[овой] бригады, а затем нач[альник] арт[иллерии] танк[овой] дивизии полковник Дегтярев, начальник штаба дивизии и еще несколько офицеров. После того, как я познакомился с офицерами, Черняховский пригласил меня сесть и обратился ко мне: "Тов. Челомбитько, расскажите нам, кто Вы и что Вы?"
Я рассказал свою биографию, подробно о военной службе. Говорил я минут 20. Черняховский все время очень внимательно, не сводя с меня своих карих глаз, не перебивая, слушал. Он спросил меня только: "Когда Вы работали во ВЦИК?" Я ответил.
Черняховский так умел помогать людям, что они даже не знали, что делает это он. Я удивлялся часто тому, как хорошо знал своих офицеров И[ван] Д[анилович], знал их трудности и нужды. Удивляться можно было и зрительной его памяти, он всегда помнил человека, если встречался с ним когда-нибудь… Я встречался каждый месяц с Черняховским и на командирской учебе. Командирские занятия проводились в течение трех-четырех дней, обычно в ДК нашей дивизии в Риге. Занятия по тактике вел сам Черняховский.
Какие требования предъявлял он к нам, офицерам?
Прежде всего, требовал исключительной внимательности. Если раньше на занятиях мы могли переговариваться друг с другом, то теперь этого "удовольствия" мы лишились. Внимательным надо было быть с момента прихода его в аудиторию. Руки на стол и поворот головы в его сторону на протяжении всего часа. Необыкновенно внимательный сам, заходя в аудиторию и здороваясь с нами, он сразу замечал, кто отсутствует, и обязательно узнавал почему.
После первого занятия Черняховский собрал совещание командиров, дал нам указания для работы, и мы разъехались на места.
В апреле мы съехались на второе занятие. Нас встретил уже полковник Черняховский. Мы поздравили его с присвоением звания. Черняховский был очень жизнерадостным человеком, но улыбался редко, а улыбка у него была открытой и приятной. Да и движения его были всегда сдержанные, строгие.
Второе занятие я запомнил особенно хорошо. Черняховский дал нам задание по тактике, которое к утру следующего дня надо было выполнить. В ДК гарнизона был инструктивный доклад для докладчиков о Первом мая, после учебы я отправился на инструктивный доклад, вернулся очень поздно и задание по тактике не сделал. Но зная, что Черняховский будет проверять задание, я с группой офицеров нанес обстановку с карты майора Попова, в то время нач[альни]ка опер[ативного] отделения штаба [28-й] дивизии, а затем заместителя к[оманди]ра [55-го] танк[ового] полка по строевой части (он погиб в первом бою, это - первый танкист, получивший звание Героя Советского Союза в Великой Отечественной войне посмертно)[8].
Начались занятия по тактике. Черняховский прошел по аудитории и проверил готовность к занятиям, посмотрел даже, как отточены карандаши, у всех ли есть резинки. Просматривая карты, Черняховский тут же давал оценку выполнения задания.
"Вам - "тройка"", "Вам - "кол"", на оценки он был очень, очень скуп. Подошел к майору Попову: "Вам - "тройка""… Дошел до меня, проверил и говорит: "Вам "три с половиной", тов. Челомбитько. Линии нужно писать ровнее, как по рейсфедеру, вот так (Черняховский провел несколько ровных линий), а у Вас они, где тоньше, где толще". "Четверку" в этот раз получил только один офицер.
Потом Черняховский, обратившись к нам, спросил: "А кто не написал схему расположения частей?" Я решил сознаться и поднял руку. "Почему не сделали?"
Я объяснил, что был на инструктивном докладе в ДК, вернулся поздно и просто физически не мог выполнить задания.
Первую половину объяснения Черняховский выслушал спокойно, но когда я сказал "физически не мог", Черняховский вспыхнул, сверкнул своими глазами, но голоса не повысил и спросил: "Как это понять - физически не могли?" Он считал, что раз ты получил задание, обязан выполнить его, таких оправданий, как "физически", он не хотел слушать. "Что ж, - говорит, - наказать Вас… Но Вы ведь большой человек…" Я перемолчал(33). Так этим и кончилось.
В этот же раз была проверка по уставам. Черняховский сам проверял всех офицеров, сам ставил оценки. Помню, на этом занятии один офицер не смог ответить на вопросы Ивана Даниловича. Черняховский спокойным голосом сказал: "Может быть, Вам тяжело работать на этой работе, так я помогу Вам освободиться от нее. Это я Вам говорю, командир дивизии". Помню, вскоре этот офицер был переведен из дивизии в другую часть.
Последняя командирская учеба была 12 - 15 июня 1941 г. После трех дней занятий Черняховский собрал совещание и объявил о выходе дивизии на учение, велел подготовить часть к выступлению и ждать приказа дополнительно. Обстановка в эти дни была уже напряженной, поэтому после совещания мы окружили комдива и стали расспрашивать его, не придется ли нам скоро воевать. "Может, воевать будем? - спросил я у Черняховского. - Тогда надо собраться в поход основательно". "Я этого не знаю, - ответил Черняховский, - но если возьмете лишний груз, пригодится для тренировки полка. Да и вообще, "в хозяйстве и нитка пригодится", как говорит пословица".
Приехали в полк и вскоре получили приказ: 18 - 19 июня выступить на учение. Маршрут: через населенные пункты Литовской ССР. Дивизия выступила. На марше Черняховского я не видел, так как наш полк шел отдельной колонной.
22 июня наш полк остановился на отдых в лесу. Вдруг видим, летят самолеты, командир объявил учебную тревогу, но неожиданно самолеты начали нас бомбить. Мы поняли, что началась война. Здесь же в лесу, в 12 ч[асов] дня выслушали речь т. Молотова по радио и в этот же день в полдень получили первый боевой приказ Черняховского о выступлении дивизии вперед, по направлению к Шяуляю.
24 июня наш полк вступил в первый бой с танками противника. Потери врага были очень велики, но он, несмотря на огромные потери, стремился вперед. В первом бою наша дивизия тоже имела потери, связь с корпусом была прервана, командир корпуса генерал Шестопалов погиб в бою[9], но Черняховский отдал приказ: "Стоять насмерть" и, как потом рассказывали, сказал: "Не отойду, пока не получу приказа". Наша дивизия удержала этот участок обороны несколько дней, затем была установлена связь со штабом корпуса и получен приказ отходить на Митаву и Ригу, сдерживая яростные атаки противника. Вскоре после этого я встретил Ивана Даниловича. Это было 30-го или 31 июня у рижского моста. Я подошел к Черняховскому и доложил. Он спросил, какие подразделения находятся здесь и с какими комполка пошел на Бауск. Я доложил ему и получил приказ выводить их на Псковскую дорогу, там было назначено место сбора дивизии.
В первых боях погибли многие наши командиры, ответственность на нас ложилась большая. Сосредоточившись сначала по ту сторону Риги, к[ило]м[етрах] в 12 от города, мы прошли потом к местечку Плявиняс. Сюда к вечеру приехал и сам Черняховский. Он поставил задачу: "Занять оборону по берегу Западной Двины". Танковые экипажи, у которых сгорел или выбыл из строя танк, вооружившись пистолетами и пулеметами, снятыми с неисправных танков, заняли оборону по берегу реки Западня Двина. Слева у нас стояла [202-я] дивизия, справа - [55-й] "братский полк", как мы его называли (командир его был убит в первом бою, временно командовал полком начальник штаба майор Киселев). Наш полк показал исключительную устойчивость в боях, он отбил шесть атак противника, пытавшегося переправиться через реку в районе Плявиняс, и в течение трех суток удерживали переправу. На третьи сутки связь с соседями была нарушена. Немцы сосредоточили на другом берегу большие силы и засыпали нас минами. Так прошла ночь. Мы послали разведку для связи с соседями. Оказалось, что [202-я] дивизия и [55-й] полк снялись по неизвестным причинам и ушли. Врид нач[альника] штаба нашего полка ст. лейтенант Гурович поехал доложить об этом в штаб Черняховскому и вернулся с приказом: "Занять круговую оборону, ни шагу назад до получения приказа!"
К вечеру этого же дня (а это было, кажется, 2 июля) пришел приказ Черняховского: "Дивизия отходит на Мадону. 56-му танковому полку сильной танковой группой прикрыть отход дивизии".
Здесь, на перекрестке дорог, недалеко от Мадоны, я снова увидел Черняховского. Он был в синем танковом комбинезоне, без шлема, без фуражки. Воротник комбинезона был расстегнут, и оттуда виднелись четыре командирских прямоугольника. Черняховский ездил тогда на танке. На перекрестке дорог образовался затор, и он сам стал наводить порядок, организовывать продвижение частей. В эти дни, двигаясь по дорогам, мы все время были готовы принять бой.
Когда мы подходили к г. Мадоне, за обладание которым вел бой с переменным успехом наш мотострелковый полк, с самолета сбросили вымпел с приказом командующего 8-й армией. Вскоре Черняховский отдал приказ дивизии повернуть на Плявиняс, занять там оборону, но потом пришел новый приказ об отходе на Псков и дальше на Новгород.
За Новгородом есть местечко Красное… (точно не помню), на реке Мсте. Там, в школе, и расположился тогда штаб нашей дивизии. Нашему полку было приказано держать оборону по берегу оз. Ильмень. Очень скоро в наш полк приехал Черняховский вместе с новым командиром корпуса комдивом тов. Коровниковым и помощником командующего Северо-Западного направления по танковым войскам ген. Вершининым. Мы с командиром полка должны были отчитаться за проведенные бои, за технику, за своих командиров. Помню, когда мы дали характеристику командиру 2-го батальона капитану Алексееву, Черняховский сказал: "Это бесстрашный командир", и со всей своей прямотой, о командире 3-го батальона сказал: "Этот - трус!" Так к нашим характеристикам людей Черняховский добавлял свои замечания. В заключение он сказал: "У этого полка богатые боевые традиции, полк проявил исключительную устойчивость и боеспособность, к сожалению, их "братский полк" не такой!" Черняховский остался доволен тем, что мы хорошо знали людей своего полка.
Я упустил один момент. До этого приезда И[вана] Д[аниловича] в полк я встретился с Ив[аном] Даниловичем еще раз.
Когда дивизия пришла под Новгород, Черняховский созвал в лесу совещание командиров полков и замполитов. Несмотря на тяжелые бои, которые провела дивизия, Черняховский был в приподнятом настроении, он даже чаще, как мне казалось, стал улыбаться, и по-прежнему был собранный и требовательный.
"Я знаю ваши разговоры обо мне, о моей требовательности. Может быть, иногда я был чрезмерно требователен, но Вы тоже хороши. Теперь мы приняли боевое крещение, начинаем понимать, что такое война. Вот теперь можно и проверить нашу готовность к боям. Я думаю, что каждый из нас выполнит свой долг!" - сказал тогда Иван Данилович.
Когда Черняховский говорил, то его внутренняя сила как-то передавалась людям, он заставлял всегда людей верить в то, во что верил сам. И в него, нашего командира, мы верили: часто мы говорили, что с таким командиром не пропадешь. Если в мирное время некоторые из нас были недовольны, как нам казалось, чрезмерной требовательностью Черняховского, то теперь, во время войны, мы поняли лучше, что иначе нельзя.
И в последний раз я встретился с Черняховским там же, под Новгородом, уже в августе месяце 1941 г. Он получил приказ - силами [28-й] дивизии, которая действовала в пешем строю, организовать оборону г. Новгорода. В это время меня отзывали в политуправление для направления в Москву. Однако командование дивизии и корпуса решило назначить меня комиссаром сводного полка. Я ехал по дороге на машине к месту формирования полка. Увидев меня из своей машины, Черняховский остановил свою машину и передал через меня приказ майору Герко, командиру полка, о том, чтоб сняться и перейти под Новгород.
Эта встреча была последней. Полк сформировать мне не пришлось, так как намеченный личный состав остался в дивизии ввиду сложившейся обстановки. Вскоре я был вызван в Москву и получил назначение на должность комиссара т[анкового] п[олка], который выступил на оборону столицы. Так уехал я из дивизии Черняховского.
В конце 1944 г., когда я получал новое назначение(34), в Управлении кадров б[роне]т[анковых] и м[еханизированных] в[ойск] меня спросили, на какой бы фронт я хотел поехать, я попросился на 3-й Белорусский, которым командовал тогда И.Д. Черняховский. Получив документы, я беседовал с полковником Романовым, который в свое время работал комиссаром корпуса с И.Д. Черняховским. Тов. Романов просил меня при встрече передать привет Ивану Даниловичу. Прибыв на 3-й Белорусский фронт, я был назначен командиром отдельного танкового полка, но свидеться с Иваном Даниловичем мне так больше и не пришлось. Мое желание и просьба полковника Романова оказались невыполненными.
Запись сделана со слов гв[ардии] подполковника Челомбитько.
Записала научный сотрудник Центрального музея Красной армии Иванова О.Т

Запись беседы с генерал-майором Казбинцевым Сергеем Богдановичем, бывшим начальником политуправления 3-го Белорусского фронта о командующем 3-го Белорусского фронта, дважды Герое Советского Союза генерале армии Черняховском И.Д.(46)
29 июня 1949 г.
Запись беседы проведена научным сотрудником ЦМКА Ивановой О.Т.
Москва
Вопрос: Какие подробности о смерти генерала Черняховского И.Д. Вы могли бы рассказать?
Ответ: Сам я не был свидетелем того, как был смертельно ранен командующий. О ранении я узнал днем 18 февраля, часа в два-три. Мне позвонил в политуправление член Военного совета фронта генерал-лейтенант(47) Макаров[10] и сказал: "Командующий тяжело ранен, я вылетаю к нему". Через час мне сообщили, что И.Д. Черняховский умер, спасти его было невозможно.
Позднее от генерала Макарова я узнал следующие подробности о смерти И.Д. Черняховского.
Рано утром 18 февраля 1945 г. командующий выехал на левый фланг войск. Это было в районе г. Мельзак в Восточной Пруссии. Готовилось наше наступление на ранее окруженную группировку противника.
Иван Данилович выехал в войска с целью проверить их готовность к наступлению. В этот раз командующий поехал один, в сопровождении только своего адъютанта Комарова и охраны. Возвращаясь, И.Д. Черняховский с Комаровым ехали на крытой машине ГАЗ-61[11], а охрана на "виллисе". На фронте было тихо. Совсем неожиданно позади машины, на которой ехал командующий с Комаровым, разорвался снаряд. Осколок пробил сзади кузов машины и ударил командующему в левую верхнюю часть спины. Ранение было очень тяжелым, навылет.
Комаров рассказал генералу Макарову, как Иван Данилович почувствовав, что ранен, нашел в себе силы, сам вышел из машины, но, сделав шаг, упал. Обратившись к Комарову по имени, он сказал: "Неужели все, неужели я убит?" Командующего быстро доставили в ближайшую санчасть. Но спасти его было невозможно, осколок перебил сосуды, идущие к сердцу. Черняховский И.Д. скончался.
Помню, никто не хотел верить в то, что случилось, в то, что командующий убит. Мне вместе с др[угими] товарищами(48) было поручено готовить проведение похорон(49) в г. Вильнюсе.
Более подробно о смерти И.Д. Черняховского может рассказать генерал-лейтенант Макаров и бывший адъютант генерала Черняховского И.Д. - подполковник Комаров.
Вопрос: С какого времени Вы знаете Ивана Даниловича и что могли бы рассказать о нем?
Ответ: Ивана Даниловича Черняховского я знаю с того времени, как он приехал на 3-й Белорусский фронт в качестве командующего фронтом. Первое, что(50) тогда(51) на меня только(52) произвело впечатление(53) - это молодость командующего. Но уже в первом(54) окружении Иван Данилович показал себя как грамотный, опытный и необыкновенно требовательный(55) командующий(56).
Помню, как он потребовал в этом бою от связистов во что бы это ни стало установить связь с дивизиями. Во время боя Черняховский И.Д. держал в поле зрения каждую дивизию и не довольствовался связью только с армиями и корпусами.
Трижды мне пришлось быть с Иваном Даниловичем на НП (наблюдательных пунктах). И всегда меня поражало его необыкновенное самообладание во время боя, хотя обстановка часто бывала предельно напряженной. Особенно запомнилось мне 13 января 1945 г. - день, когда войска 3-го Белорусского фронта возобновили наступление в Восточной Пруссии.
В этот раз наблюдательный пункт командующего находился на крыше одного из четырехэтажных домов в г. Шталлупенен.
Погода в этот день была очень плохая, сильный туман мешал вести наблюдение за ходом начавшегося наступления. Чувствовалось, что Иван Данилович нервничает, но, как всегда, он был собранным, держался спокойным.
Оставаться на крыше было бесполезно, и мы спустились в первый этаж дома. Помню, в комнате были генерал Макаров, генерал(57) Иголкин и еще несколько человек.
Как раз напротив окна, метрах в 50 - 60 от дома, находилось дерево. Оно то скрывалось в тумане, то вновь появлялось, как только туман начинал немного рассеиваться. Иван Данилович часто подходил к окну и по тому, как видно было это дерево, следил за силой тумана. На некоторое время он отходил от окна, но его снова тянуло к нему. Чтобы скрыть свое беспокойство, Иван Данилович непринужденно вел беседу о достоинствах книги М.Шолохова "Тихий Дон". Вот это необыкновенное самообладание и огромная сила воли являются отличительными чертами характера генерала Черняховского И.Д.
Если же говорить о качествах этого человека, то можно сказать, что это одаренный, талантливый человек, очень требовательный и к себе, и к подчиненным, в то же время необычайно заботливый и внимательный к нуждам солдат и офицеров. Молодость сочеталась в нем с большим опытом командования, управления войсками, с обширными военными знаниями.
Иван Данилович был живым, располагающим к себе человеком, любил шутку, смех. Даже в самые трудные моменты с ним было легко, за это подчиненные его очень любили. В нем абсолютно отсутствовала всякая заносчивость, он был очень прост в отношении к людям, вообще был очень простым человеком.
Выезжая в части, Иван Данилович, как правило, подробно знакомился с бытом солдат, проверял, как кормят их, в чем они нуждаются. Если он бывал в частях накануне боев, то проверял, как понимают боевую задачу солдаты, как будут они выполнять ее во время боя.
Мне(58) приходилось выезжать в части вместе с командующим. Помню, как накануне 13 января 1945 г. И.Д. Черняховский выехал в одну из армий, я выехал вместе с ним. Приехав в армию, Иван Данилович собрал командный состав и стал проверять подготовку к предстоящему наступлению. Попутно он делал свои указания. Они содержали настолько важные, конкретные сведения по военному искусству, что мне казалось, я прослушал прекрасную лекцию о подготовке к наступлению. Затем он тщательно знакомился с бытом солдат этой армии, внимательно выслушал всех командиров и, помню, оставшись чем-то недоволен, крепко отругал(59) одного из к[оманди]ров соединения(60). Но потом потихоньку обратился ко мне и сказал: "Ты поговори с ним, чтобы он не падал духом". На примере этого случая хорошо видно, как высокая требовательность у Черняховского сочеталась с большой чуткостью к людям(61). <…>
Вопрос: Какие книги Вам пришлось видеть у генерала Черняховского на фронте?
Ответ: Мне не пришлось на фронте жить вместе с Иваном Даниловичем, видеть его близко в быту. С ним жил генерал Макаров, он многое может рассказать о Черняховском И.Д., о том, что он читал, над чем работал в условиях фронта. Но как-то в разговоре кто-то из командиров, бывающих у Черняховского на квартире, упомянул книги, которые он видел у командующего на столе. Хорошо помню, что среди названных им книг была книга И.В. Сталина "Вопросы ленинизма" и журналы "Военная мысль".
Записано со слов генерал-майора Казбинцева С.Б.(62)
Запись сделана научным сотрудником ЦМКА Ивановой О.Т.(63)

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 21.5.2010, 4:04
Сообщение #97


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Великий лавочник
Изгнать интервентов из Москвы и погасить Смуту смог земский староста Кузьма Минин
Владимир Волков

В годину тяжкого испытания, каковым, несомненно, стало для нашей страны Смутное время, на исторической сцене явились новые герои, сумевшие остановить нашествие врага и спасти гибнущее Отечество. О некоторых из них мы уже рассказывали в рубрике "Созидатели". Еще об одном - нижегородском земском старосте Кузьме Миниче Минине (по деду - Анкудинове), безусловно, слышали и знают многие, однако повесть его жизни содержит любопытные факты, малоизвестные большинству наших сограждан.

Кузьма Минин прославился в решающий, переломный момент Смутного времени как организатор и один из руководителей (вместе с князем Дмитрием Пожарским) Второго земского ополчения, формировавшегося сначала в Нижнем Новгороде, а затем в Ярославле. Собравшиеся под знаменами Минина и Пожарского ополченцы сумели очистить Московское государство от терзавших его врагов внешних и внутренних, восстановили законность и порядок в русских пределах.

Над бездной

Отец нашего героя звался Мина Анкудинов (фамилий у посадских, уездных и большей части служилых людей тогда не было, но уважительное обращение к ним подразумевало упоминание имени или прозвища отца, а иногда и деда; в соответствии с обычаем того времени Кузьму Минина правильнее было бы величать Кузьма Минин сын Анкудинов). Мина владел соляными варницами в Балахне, небольшом городке на Волге в окрестностях Нижнего Новгорода. Несомненно, это был очень состоятельный человек, которому, помимо соляных варниц, принадлежали три деревни, торговые лавки, несколько городских и пригородных домов. В делах и промыслах ему помогали дети. Вместе с отцом и братьями Кузьма Минин был совладельцем обогатившей их семью соляной шахты, другого движимого и недвижимого имущества. По преданию Минин был крещен в Никольской церкви, сохранившейся в Балахне до наших дней.

В самом конце XVI столетия состарившийся Мина Анкудинов ушел в монастырь. Выросшие и возмужавшие дети поделили доставшееся им в наследство имущество. Вскоре после этого, покинув родную Балахну, Кузьма Минин перебрался в Нижний Новгород, завел на посаде лавку и занялся мясной торговлей. Дела его шли успешно, богатство продолжало прибывать, подрастал сын Нефед. Однако Отечество переживало трудное время – после ряда неурожайных лет во многих уездах Московского государства разразился великий голод ("гладомор", как называют его некоторые историки). Началась Смута, страну наводнили войска самозванцев и поддерживавших их поляков. Вскоре враги вступили и в Поволжье, и нашему герою пришлось в первый раз оставить мирный труд, чтобы защитить родную землю. В 1608-1610 годах в составе местного городского ополчения он участвовал в боях с появившимися в Арзамаском уезде сторонниками Лжедмитрия II. В ходе этих столкновений нижегородцам посчастливилось разбить отряды Тушинского Вора и очистить от них свой край. Однако обстановка в стране продолжала оставаться тревожной. Полякам удалось разбить войска царя Василия Шуйского у села Клушино и занять западные пределы Русского государства.

#comm#Затем, с помощью низкого предательства некоторых из бояр, провозгласивших русским государем польского королевича Владислава, они захватили Москву.#/comm#

В ту тяжелую пору против донельзя осмелевших врагов выступили два выдающихся россиянина – патриарх Гермоген, проклявший всех приспешников поляков, и рязанский воевода Прокопий Ляпунов, собравший Первое ополчение и возглавивший в начале 1611 года освободительный поход к Москве. На первых порах в составе этой земской рати действовал и нижегородский отряд, в котором, по некоторым сведениям, находился и Кузьма Минин. Ополчение одержало ряд важных побед, блокировав поляков в Кремле и Китай-городе, но вскоре обстановка у стен Москвы изменилась. Это произошло летом 1611 года, когда полякам, устрашившимся неизбежной мести за бесчинства в Русской земле, удалось, использовав интригу и обман, натравить на Прокопия Ляпунова казаков-ополченцев, жестоко расправившихся с вождем Первого ополчения.

После гибели Ляпунова стало быстро распадаться и собравшееся у стен столицы народное войско. По домам разошлись почти все служилые люди из северных и поволжских городов. Под Москвой в так называемых "таборах" остались лишь казаки атамана Ивана Заруцкого и немногочисленный дворянский полк воеводы Дмитрия Трубецкого. Они не только не могли уже одолеть врага, скрывавшегося за крепкими кремлевскими и китайгородскими стенами, но и не способны были нанести ему сколько-нибудь значительный урон. В опустошенной и обезлюдевшей стране не осталось, казалось, больше силы, могущей победить многочисленные польские и шведские войска, захватившие многие русские города и уезды. Не было, казалось, и человека, способного поднять на борьбу последних, оставшихся верными своей родине, людей.

Точка опоры

Но, вопреки всему, нашлись в измученном народе и силы, и люди, и желание побороть обрушившиеся на Россию напасти. А пробудил эти силы, ободрил верных Отчизне людей Кузьма Минин. Не понаслышке зная о тяжелом состоянии земского дела, - сам он, как уже говорилось выше, простым ратником, откликнувшись на призыв Ляпунова, ходил под Москву в отряде нижегородского воеводы Андрея Алябьева, - Минин тяжело переживал распад и гибель великой страны. И не случайно именно ему трижды являлся во сне Святой Сергий Радонежский, побуждая обратиться с призывным словом к землякам, жителям Нижнего Новгорода, последнего из больших городов Московского государства, не захваченных врагами или русскими "ворами". В начале октября 1611 года Минин, сначала в земской избе, а потом и на торговой площади города призвал нижегородцев собрать и снарядить всенародную рать, способную освободить захваченную поляками Москву и очистить от них Русскую землю. По совету Минина возглавить новое ополчение был приглашен живший тогда в Суздальском уезде воевода Дмитрий Пожарский. Согласившись принять начальство, князь попросил дать ему помощника, сказав: "Есть у вас Кузьма Минин, бывал он человек служилый, ему это дело за обычай". Так, вместе с Дмитрием Пожарским, мужественный нижегородец, сложивший с себя обязанности земского старосты, стал во главе собиравшейся на Волге народной рати. Казначейскими делами его обязанности не исчерпывались.

#comm#Готовясь к военным действиям, решено было поставить Кузьму Минина во главе Засадного полка.#/comm#

В поход земское войско выступило 5-10 марта 1612 года. Первым городом на пути нижегородских полков стала Балахна – родина Минина; затем рать двинулась к Ярославлю, крупному верхневолжскому городу, ставшему местом окончательного сосредоточения сил Второго ополчения. Там было создано земское правительство, приказы, Денежный двор. В организации этих учреждений видна опытная и деловая рука Минина, стремившегося воссоздать привычный порядок управления государством. В Ярославле вожди земского войска готовились к продолжению похода к Москве - собирали продовольствие, фураж и другие припасы, необходимые для насущных нужд рати, превратившейся в настоящую армию. Прослышав о великом замысле, в соседних уездах формировались и обучались новые отряды, которые спешили затем в Ярославль и присоединялись к войску Пожарского и Минина.

Вскоре в Ярославле узнали о прибытии в Россию нового польского войска под командованием гетмана Ходкевича, намеревавшегося разбить земские отряды и установить контроль над всей территорией Русского государства. Допустить этого было нельзя, и 27 июля 1612 года основные силы земского войска во главе с Мининым и Пожарским выступили к Москве.

Победа

Первое столкновение с войском Ходкевича произошло в конце августа 1612 года. Подойдя к занятой врагом столице, ополченцы вынуждены были вступить в битву с гетманской армией, спешившей на помощь полякам, находившимся в Москве. В разгар сражения по просьбе Кузьмы Минина князь Пожарский выделил ему лучших ратников – три дворянские сотни. Вплавь преодолев Москву-реку, отряд Минина неожиданно обрушился на две литовские роты, поставленные гетманом у Крымского двора. Разбитые литовцы в панике кинулись бежать, не останавливаясь до самого лагеря Ходкевича. Пешие русские ратники увидели бегство неприятеля, соединились с отрядом Минина и преследовали поляков до самого гетманского стана. Здесь и произошёл отчаянный бой. Неприятель не смог выдержать дружного натиска москвитян, потеряв на месте до 500 человек. Опасаясь полного разгрома, Ходкевич вынужден был оставить свой укрепленный лагерь и отступил к Донскому монастырю, а затем ушел на Воробьевы горы. Атаковать ополченские рати он не решился и через два дня отступил к Смоленску. Оставшийся в окружении польский гарнизон Москвы оказался в безнадежном положении, но упорно продолжал удерживать Китай-город и Кремль.

#comm#Лишь 26 октября 1612 года, после продолжительной осады, истомленные голодом, поляки сдались на милость ополченских воевод. Примечательно, что капитуляцию остатков вражеского гарнизона принимал именно Кузьма Минин.#/comm#

Одержанная при его участии победа имела огромное значение. Россия была спасена и очищена от иноземных войск и разбойничьих шаек. Предстояло наладить в столице нормальную жизнь, сохранить то немногое из царского достояния, что уцелело от разграбления врагом. Необходимо было найти хотя бы часть расхищенного поляками и их приспешниками. Это важное дело было поручено Кузьме Минину, сумевшему отыскать многие сокровища, спрятанные врагами в самых укромных уголках Кремля. Кроме того, он ведал доставкой в Москву необходимых припасов и сумел подготовиться к достойной встрече Михаила Федоровича Романова, избранного государем на земском соборе в феврале 1613 года.

Новый русский царь воздал должное трудам и подвигам Минина. Во время своего венчания на царство 12 июля 1613 года он пожаловал Кузьму Минина чином думного дворянина с денежным окладом в 200 рублей, домом напротив Спасо-Преображенского собора в Нижнем Новгороде, а позже и вотчиной - селом Богородицким в родном Нижегородском уезде. Царь в жалованной грамоте благодарил великого гражданина за то, что "он с боярами, воеводами и ратными людьми пришёл под Москву и Московское государство очистил".

#comm#Умер Кузьма Минин в начале 1616 года в пожалованном ему царем доме. Все его имущество указом царя Михаила Федоровича было оставлено вдове Татьяне Семеновне и сыну Нефеду, получившему придворный чин стряпчего.#/comm#

Тело Минина погребли в нижегородском Спасо-Преображенском соборе. В 1929 году после сноса собора прах народного героя перенесли в местный краеведческий музей. Хорошо, что еще не уничтожили. Не стоит забывать, что в то окаянное время подвиг Минина и Пожарского отвергался коммунистами-интернационалистами, а сами спасители Отечества всячески поносились. Достаточно вспомнить приснопамятного комсомольского поэта Джека Алтаузена, изрыгнувшего такие строки:

Я предлагаю Минина расплавить.

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить.

Их за прилавками Октябрь застал.

Случайно им мы не свернули шею.

Им это было бы под стать.

Подумаешь, они спасли Расею.

А может, лучше было б не спасать?

В музее останки Кузьмы Минина хранились до 1962 года, когда их разрешили перезахоронить в Михайлово-Архангельском соборе, расположенном на территории Нижегородского кремля.

#comm#Надгробную плиту спасителя Отечества украсила скромная надпись: "Кузьма Минин. Скончался в 1616 г.".#/comm#

Кузьму Минина и князя Дмитрия Пожарского следует почитать как одних из самых видных созидателей русской государственности. Ибо именно они на руинах павшей в Смутное время державы Рюриковичей начали воздвигать новую русскую державу, державу Романовых, возобновивших, казалось бы, старую властную конструкцию, но постепенно начавших модернизировать ее, используя опыт развития европейских стран. Особенно заметно это стало при Петре I, критически относившимся ко многим отжившим, как он считал, традициям, но необычайно высоко ценившим подвиг Кузьмы Минина. Так, оказавшись 30 мая 1722 года в Нижнем Новгороде, Петр I нашел время посетить Спасо-Преображенский собор и, до земли поклонившись гробнице Кузьмы Минина, первый русский император воскликнул: "Вот истинный избавитель Отечества!".

Специально для Столетия

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 27.5.2010, 2:45
Сообщение #98


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Валентин УГЛОВ,
полковник, заведующий музеем военной академии Ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого

Уникальные экспонаты музея военной академии РВСН имени Петра Великого. Памятники науки и техники.

Культурное наследие нашей страны включает в себя не только гениальные произведения различных видов искусства, но и произведения технического прогресса.
Постоянное выявление и изучение особо ценных технических изобретений направлено на сохранение национального наследия в области инженерного дела, изобретательской мысли, промышленной технологии. Кроме того, памятники науки и техники служат средством активной популяризации национального достояния в области истории техники. Благодаря совместным усилиям ученых и музейных работников удалось сформировать информационный массив, представляющий около 700 памятников науки и техники, находящийся в пятидесяти различных музеях. Среди них объекты, которые отражают развитие мирового и российского опыта в области коммуникаций, измерений, освоения электрической энергии и транспорта и других областях. XX в. представлен экспонатами, рассказывающими об истории освоения воздушного пространства, победоносном шествии автомобиля и мотоцикла, о приходе в нашу жизнь телевидения, ядерной энергетики, космонавтики как отрасли человеческой деятельности.
Среди экспонатов музея академии Ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого есть восемь экспонатов, являющихся памятниками науки и техники первой категории.

Одним из старейших экспонатов, относящихся к памятникам науки и техники, является разрез изношенного ствола 3-х дюймового орудия.

Среди уникальных музейных предметов — булатный клинок из личной коллекции Д.К. Чернова. Работы основоположника металловедения и термической обработки стали Дмитрия Чернова приоткрыли завесу многих производственных тайн, в том числе и булата. Оказалось, замысловатый узор на старинных восточных мечах и кинжалах — не что иное, как рисунок крупнокристаллического строения. А причина их высокой твердости, упругости и остроты не в присутствии особых примесей, как думали многие авторитетные металлурги, а в точном соблюдении состава углеродистой стали. В 1869 г. Чернов повторил на Обуховском заводе некоторые из опытов знаменитого металлурга Павла Аносова, в результате которых из полученного слитка булатной стали были изготовлены два кинжальных клинка с ясным волнистым узором, по качеству не уступающие дамасским. В 1906 г. Чернов передал свою коллекцию холодного оружия в дар Михайловской артиллерийской академии, где на протяжении 25 лет возглавлял кафедру металлургии и сталелитейного дела.

Еще одно открытие этого гениального ученого-металлурга, причисленное к памятнику науки и техники, — это «Кристалл Чернова». История этого свидетельства гения человеческой мысли и научного прогресса началась 2 декабря 1878 г. на заседании Русского технического общества, когда Дмитрий Чернов представил доклад «Исследования, относящиеся до структуры литых стальных болванок». В новой работе ученого, посвященной процессу затвердевания жидкой стали, впервые в мире было дано описание кристаллической структуры стальных слитков, ставшее классическим.
Сталь, застывая, образует сложную систему кристаллов — результат совместной кристаллизации железа и углерода. При этом образуются кристаллы переменного состава, которые представляют собой твердые растворы углерода в железе. Затвердевание начинается с появления так называемых центров кристаллизации, из которых затем выбрасываются оси будущих кристаллов. Первыми появляются кристаллы в тех местах, где металл соприкасается с охлаждающими его стенками изложницы. Иначе говоря, жидкий металл покрывается твердой коркой. Это замедляет остывание, и кристаллы, образовавшиеся позднее, имеют большие размеры. Они теснят друг друга, переплетаются и искривляются. Иногда в верхней части слитка вырастают огромные правильной формы кристаллы. Изучение процесса кристаллизации позволило Чернову объяснить возникновение дефектов стальных отливок и указать способы их устранения.
Один из учеников Чернова — подполковник Ф. Берсенев привез ему великолепный стальной кристалл из усадочной раковины 100-тонного слитка. Мерцающий отраженным светом, с причудливыми изломами, образец (длина — 39 см, вес — 3,45 кг) получил название «Кристалл Чернова».

В сокровищнице музея хранится один из самых популярных среди посетителей экспонат — лазерный пистолет с пиротехнической лампой-вспышкой. Ни одно посещение музея не обходится без многочисленных просьб посетителей самых разных возрастов подержать пистолет в руках!
Данное оружие было разработано как лазерное оружие индивидуальной самообороны космонавтов. Конструкторская группа под руководством В.С. Сулаквелидзе создала лазерный пистолет, который по весу и размерам не отличался от армейского огнестрельного аналога. Было установлено, что для вывода из строя чувствительных элементов оптических систем неприятеля нужна не слишком высокая энергия излучения. Это объясняется тем, что глаз и оптика фокусируют лучи, увеличивая плотность излучения в сотни и тысячи раз. Элементами любого лазера являются активная среда, источник накачки и резонатор. Необходим был малогабаритный источник оптической накачки, помещаемый в полости обоймы и патронами. Авторы разработки решили применить одноразовые пиротехнические лампы-вспышки, заполненные кислородом и металлом в виде фольги или порошка. Первые самодельные лампы имели вид колбочек диаметром 1 см, внутри находилась вольфрамо-рениевая нить, покрытая горючей пастой для поджига пиротехнической смести (цирконий в кислороде). В обойме пистолета помещаются восемь ламп, и после каждого «выстрела» они выбрасываются, как гильзы. Способность ослепить и обжечь луч сохраняет на расстоянии до 20 м. Различные модификации устройства позволяют использовать его не только для самообороны, но и в качестве медицинского инструмента.

Следующий памятник науки и техники — 25-мм легкая противотанковая пушка (ЛПП-25), созданная конструкторами академии в 1942 г. Пушка предназначалась для партизанских отрядов и десантных войск. Несмотря на малый калибр, орудие относится к разряду сверхмощных пушек. Примененная длинноствольная схема позволила достичь проектной начальной скорости снаряда 1.700 метров в секунду.


Это обеспечивало пробиваемость лобовой брони всех средних танков на дистанции до 700 метров штатным боеприпасом. ЛПП-25 не была запущена в серийное производство, и кроме как в музее академии РВСН вы ее нигде не увидите.

В стенах академии было создано уникальное изобретение, благодаря которому советская артиллерия получила возможность наносить удары с ювелирной точностью. Это электроаналитический прибор для расчета метео- и баллистических поправок при стрельбе из 122 мм гаубицы образца 1938 г. Прибор был сконструирован выпускником и сотрудником академии Ростилавовым Р.Б. и Горбачевым Н.И. в 1958 г. Является одним из первых образцов устройств автоматизированной подготовки данных для стрельбы наземной артиллерии.
В музее академии хранится еще одно оружие Победы, а теперь памятник науки и техники — пистолет-пулемет ППС-43 (7,62 мм). Созданный в 1943 г. на заводе им. Калмыкова, этот пистолет-пулемет характеризует начало нового направление конструирования (новая компоновка, впервые введена пистолетная рукоятка) и технологии производства (экономия металла) стрелкового оружия. Технологичность его конструкции позволила развернуть массовое производство.

Многие специалисты сходятся в том, что ППС-43 был лучшим пистолетом-пулеметом второй мировой войны. В конструкции ППС-43 достигнуто то, чего не удалось достичь ни в выверенных и отработанных образцах довоенной поры, ни в изделиях военного времени. Это высокая меткость огня, легкость и компактность, простота устройства и обслуживания.

И непревзойденная безотказность и надежность, свойственная, пожалуй, только отечественным образцам оружия.
И один из самых внушительных экспонатов музея академии — первый образец МИР-1 — машина испытания ракет. МИР-1 была изготовлена в 1961 г. в Институте автоматики и телемеханики АН СССР, в авторский коллектив вошли ученые из этого института, а также сотрудники академии РВСН, тогда она называлась еще Военной инженерной артиллерийской академией им. Ф.Э. Дзержинского. Машина предназначена для контроля параметров систем управления и автоматики двигательных установок ракет. Технические возможности МИР-1 позволяют осуществлять одним оператором весь комплекс контроля параметров системы управления и автоматики двигательной установки за 4-5 минут в автоматическом режиме по программе, записанной на внешнем носителе. Ранее подобный объем работы выполнялся пятнадцатью-двадцатью операторами в течение нескольких часов!


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 31.5.2010, 1:54
Сообщение #99


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



О. Старосивильский
РУССКАЯ ИСТОРИЯ
для не очень грамотного народа и начальных училищ.


Сказание о жизни и деяниях предков нашего Царя.
(От первого князя Рюрика до Императора Николая II включительно, с портретами и картинами).

Издание 2-е.
К 300-летию Царствования Дома Романовых.
Варшава.
Типография Института глухонемых и слепых
1913 г.

Славяне
Славяне, как гласит предание, пришли в незапамятные времена из Азии в Европу и поселились по берегам реки Дуная. Когда здесь их стал теснить какой-то неведомый враг, то они переселились в Карпатский край, а из этой местности в 7 и 8 веках по Рождестве Христовом, расселились по восточной и средней Европе среди других народов. В восточной Европе славяне поселились по рекам Висли, Западной Двине, Прилети, Днепру, Оке, Волхову, около озера Ильменя, и по притокам этих рек.
Древние славяне исповедовали языческую веру, т.е. они не знали в то время Истинного Бога, а покланялись идолам иди истуканам и приносили им жертвы из плодов, животных, даже иногда людей.
Главное их занятие состояло в земледелии. Кроме того, они занимались также скотоводством, звероловством, рыбною ловлею и пчеловодством.
Славяне весьма ценили свое свободное, независимое существование; они были нрава доброго; очень гостеприимны и, при случае, любили повеселиться. В борьбе с врагами славяне отличались храбростью и умением воевать.
При похоронах покойника они собирались и устраивали разные военные игры. Покойника обыкновенно сжигали вместе с его любимыми вещами.
Славяне жили отдельными племенами, племена же делились на более мелкие части, на роды, а роды делились в свою очередь на семьи. Родом управлял родовой старейшина или родоначальник. Отдельными семействами управляли также старшины, или, иначе говоря, домовладыки. Когда дело казалось многих родов, то славяне собирались на вече (т.е., говоря применительно к нашему времени, на мирскую сходку) и решали дела сообща.
Первые русские князья.

Признание Варяжских князей.
Хотя славянами и управляли старейшины родов, однако отдельные племена не жили между собою в согласии и единодушии, и потому часто заводили между собою споры и усобицы.

Рюрик
Наскучив внутренними раздорами и желая установить у себя прочный порядок, славяне, жившие около озера Ильменя, решили на вече выбрать себе князя, но не из своего племени, а из чужого. С этой целью, как гласит предание, они отправили за Варяжское (Балтийское) море к княжескому племени «Русь» особых послов, которые и пригласили князя этого племени прийти к славянам и править ими.
На этот зов, в 862 году после Рождества Христова, прибыли к славянам три князя варягорусских, три брата: Рюрик, Синеус и Трувор. Старший из них, Рюрик поселился сначала в Ладоге, а потом в Новгороде и стал управлять славянами, жившими на землях около озера Ильменя и по р. Волхову, Синеус – на Белоозере, среди Финского племени, а Трувор – в городе Изборске, у славян, живших на землях, вошедших ныне в состав Псковской губернии. Скоро Синеус и Трувор умерли, и Рюрик стал княжить один; владения его стали называться Русью. Рюрик княжил 17 лет (умер в 879 году).
Князь Олег.

Вещий Олег
Рюрику должен был наследовать в княжении сын его Игорь, но он был еще малолетен, и от его имени управлял родственник Рюрика – Олег (879–912). Этот князь отличался умом и воинственностью. Он покорил славянские племена, жившие по Днепру и Южному Бугу. При Рюрике столицей русского княжества был город Новгород на берегу реки Волхова. Олег же поселился на жительство в гор. Киеве. Последнее событие случилось при таких обстоятельствах: Однажды Олег, плывя по Днепру на юг, увидел г. Киев, который ему очень понравился. Решив завладеть этим городом, Олег велел своей дружине убить князей Киевских Аскольда и Дира. Затем, провозгласив себя князем Киевским, поселился на жительство в Киеве и сделал его столицею Русской земли.
Особенно Олег прославился своим удачным походом в г. Царь-град (нынешний Константинополь), бывший тогда столицею греческой империи. Греческие цари должны были заключить с ним договор, предоставив русским разные выгоды в торговле. Народ очень любил Олега и прозвал его, за ум и военную отвагу, «Вещим», т.е. мудрым.
Князь Игорь.

Русские воины в походе.
После Олега княжил Игорь (912–945), сын Рюрика. При нем Русскую землю часто грабили и опустошали печенеги, которые около этого времени появились из Азии и заняли нынешние южно-русские степи, между Доном и Днепром. Игорю несколько раз приходилось ходить против этих кочевников. Игорь предпринимал со своею дружиною два похода в Царьград. Первый поход был неудачен, но после второго Игорь опять добился для русских купцов разных льгот и получил с греков большую дань. Однажды, когда князь собирал дань с древлян, последние, возмутившись против него за и те поборы, неожиданно напали на его дружину. Во время этого нападения Игорь был убит (945 г.).

Мудрая Ольга.
Княгиня Ольга.
После смерти Игоря, за малолетством сына его Святослава, Русской землей стала править мать Святослава, Ольга (945–957) Прежде всего она усмирила восставшее при Игоре племя древлян. Затем объехала все свое княжество, сама, указывая постановленным от нее правителям, как надо судить народ и сколько брать подати и дани.
Еще при прежних князьях некоторые из русских людей исповедовали христианскую веру. Известно, например, что в Киеве уже при князе Игоре была церковь во имя св. пророка Илии. Ознакомившись с христианскою верою при посредстве христиан, живших в Киеве, и, затем, отправившись с тою же целью в Царьград, Ольга здесь же и крестилась, причем крестным отцом ее был сам греческий император. Все бывшие с княгинею в Царьграде русские также крестились. По возвращении в Киев, Ольга стала уговаривать и сына своего Святослава принять крещение, но он остался язычником. По смерти Ольги, Православная церковь причислила ее к лику святых, а народ назвал ее «Мудрою».


Святослав Храбрый.

Святослав идет на свидание с греческим императором. Он прибыл в лодке с несколькими из своих дружинников. Надета на нем была простая белая рубаха.
Князь Святослав.
Преемником Ольги был сын ее Святослав (957–972). Этот князь отличался суровостью и необыкновенной воинственностью. Он, говорит летописец Нестор, как барс, страха не знал, врагов не боялся, презирал негу, спал на войлоке, подложив под голову седло; не знал ни шатров, ни котлов в походе, потому что мяса не варил, а пек его на углях. Собираясь в поход, посылал сказать противникам: «иду на вас». Святослав покорил вятичей, живших на р. Оке, и хазар – на Дону, воевал с болгарами, жившими в пределах нынешней Казанской губернии (камские болгары) и разгромил их царство, разбил печенегов, и, по приглашении греческого императора, завоевал задунайских болгар. Он не раз предпринимал походы и против греков. При возвращении домой после одного из таких походов, князь Святослав был убит печенегами около днепровских порогов.

Князь Владимир Святой.

Владимир Святой, коего при жизни народ называл «Красное Солнышко».
После Святослава княжеский престол занял сын его, Владимир (972–1015). Владимир в начале своего княжения был усердный язычник, но, скоро поняв, что он молится не Истинному Богу, а истуканам, сделанным человеческими руками, задумал переменить веру. Владимиру предлагали свою веру магометане, евреи, католики и православные греки. Для разузнания, какая вера лучше, князь выбрал десять мудрых мужей и отправил к разным народам. Послы побывали в разных странах и, наконец, прибыли к грекам в город Царьград. Патриарх греческий велел устроить церковную службу, как можно торжественнее. Русских послов поставили на удобном месте, чтобы они всё видели и слышали. На прощание их богато одарили и отпустили с большою честью. Возвратившись в Киев, послы больше всего хвалили греческую веру. «Когда мы стояли у греков в храме, – говорили они, – то не знаем, на небе или на земле были мы. И всякий, вкусив сладкого, не захочет горького, так и мы, познав веру греческую, не хотим иной». Бояре при этом заметили Владимиру: «Если бы греческая вера не была лучше всех, не приняла бы ее Ольга, бабка твоя, а она была мудрейшая из людей». Владимир решил принять греческую веру. В то время он вел войну с Грецией и осаждал город Корсунь. Когда этот город сдался, Владимир послал сказать греческим императорам (в Греции царствовали тогда два брата), чтобы они выдали за него сестру свою Анну. Императоры ответили, что христианке нельзя выходить замуж за язычника, а если князь крестится, охотно выдадут за него сестру. Тогда Владимир со многими боярами принял христианскую веру по православному обряду. Затем вскоре он вступил в брак с царевною Анною.

Крещение Киевлян.
Возвратившись в Киев, Владимир велел истреблять идолов и языческие жертвенники. В то же время священники греческие ходили по городу и проповедовали новую веру. Спустя некоторое время, Владимир велел собраться киевлянам на берег Днепра. В назначенный час, по указанию Владимира, все вошли в воду; младенцев взрослые держали на руках. Приступили к крещению. На берегу Днепра стояли священники и совершали над киевлянами таинство крещения. Это событие произошло в 988 г. по Р.X.
За милостивый и ласковый характер Владимира, за его заботы о больных и увечных, народ очень любил его и прозвал «Ласковым князем, Красным солнышком». По смерти Владимира церковь причислила его, за добродетельную христианскую жизнь, к лику святых, а за распространение христианства между язычниками назвала его равноапостольным.
Междоусобицы сыновей Владимира.
По смерти Владимира, между его сыновьями начались кровавые споры и несогласия из-за владений (уделов) или, иначе говоря, начались междоусобицы. Эти междоусобицы длились 4 года. Еще при жизни своей Владимир выделил из своих владений каждому сыну отдельную часть или удел, а именно: Святополку дал во владение Туров, Ярославу – Новгород, Борису – Ростов, Глебу – Муром, а Святославу – землю древлянскую. По установившемуся обычаю, великокняжеский престол, по смерти Владимира должен был наследовать Святополк. Между тем, сам Владимир, а также народ и вся дружина желали, чтобы Киевским князем был Борис – князь ростовский. Но Святополк, поддерживаемый польским королем Болеславом Храбрым, решил употребить все средства, чтобы только оставить за собою Киев и имя великого князя. Действительно, едва только умер Владимир, как Святополк объявил себя великим князем.
3атем, опасаясь соперничества, он приказал убить своих братьев, князей Бориса, Глеба и Святослава, князя древлянского. После этого Святополк решил перебить и других братьев, чтобы таким образом княжить на Руси одному. Но об этом замысле своевременно узнал Ярослав Новгородский и не дал ему осуществиться. Ярослав со своею дружиною разбил войско Святополка, и последний, видя, что ему не справиться со своим противником, бежал в Польшу, но во время пути туда погиб. За свои злодеяния Святополк прозван был Окаянным, великим же князем Киевским сделался Ярослав, названный своими современниками мудрым.

Ярослав Мудрый.

Ярослав Мудрый.

Ярослав (1019–1054) завоевал Хорватскую землю, нынешнюю Галицию, построил несколько городов (Юрьев, Ярославль) и издал первые на Руси писаные законы под именем «Русская Правда». По примеру Владимира Св., Ярослав распространял христианство в тех местах, где оно не было введено; строил церкви, открывал училища, переводил книги с греческого и болгарского языков. При том же князе впервые явилась на Руси митрополия. При нем Киевский епископ стал называться митрополитом и начал управлять всеми церковными уделами на Руси.
Основание на Руси первого монастыря.
При Ярославе был основан и первый русский монастырь – Киево-Печорский (названный впоследствии Киево-Печорскою лаврою). Основателями этого монастыря были преподобные иноки Антоний и Феодосий.
В числе иноков Киево-Печорского монастыря был первый наш летописец, преподобный Нестор. По летописи, которую составил Нестор и которую после его смерти продолжали другие летописцы, мы только и знаем древнюю историю нашего отечества – России.
Междоусобицы сыновей Ярослава из-за уделов и появление нового врага Руси – половцев.

Владимир Мономах.
Ярослав умер 76 лет от роду и получил в истории прозвание «мудрого». Еще при жизни он так же, как и отец его, Владимир, разделил русское княжество на уделы между сыновьями своими и перед смертью дал им завещание почитать старшего брата, как отца, жить между собою в любви и согласии и дружно бороться с внешними врагами. Старший сын Ярослава наследовал Киевское княжество и назвался великим князем; другие получили прочие области и известны под именем «удельных князей».
Но сыновья Ярослава вскоре стали завидовать один другому из-за полученных по наследству уделов. По этой причине между ними пошли распри, раздоры и междоусобицы. Во время этих усобиц князья избивали один другого, села и города сжигались, жители уводились в плен. Множество полей оставалось без обработки: всякий боялся, что труд его пропадет даром – поля его сожгут, либо потопчут свои или половцы.

Владимир Мономах.


Коронование Владимира Мономаха.
В таком трудном положении Руси явился на помощь князь Владимир Мономах (1113–1125), внук Ярослава Мудрого. Народ любил Владимира и избрал его великим князем Киевским. Главною своею заботою этот князь поставил примирение русских князей между собою и борьбу соединенными силами всех их против вечных врагов – половцев. Бог благословил добрые начинания Владимира Мономаха. Удельные князья слушались и боялись его. От того при нем междоусобиц в княжеском роде было мало. Собирая время от времени удельных князей с их дружинами, Владимир неоднократно предпринимал походы на диких половцев. Своими победами он нагнал на них такой трепет, что при нем эти варвары не смели нападать на Русскую землю.
Слава Владимира разнеслась далеко по чужим краям, и чужеземные государи почитали его. Греческий царь прислал ему богатые дары и, между прочим, царскую корону, золотую цепь и другие принадлежности царского достоинства. Все эти вещи сделаны из золота и украшены дорогими камнями; Они и теперь хранятся в Москве, и ими украшаются наши государи при торжественном венчании на царство.

Владимир Мономах перед смертью поучает своих детей, как они должны жить.
Владимир Мономах написал своим детям поучение, в котором учил их, как они должны жить, и рассказал, как он сам жил, чтобы дети подражали его доброму примеру.
По смерти Владимира Мономаха, междоусобицы князей на Руси возобновились по-прежнему. Кроме того, явился из азиатских степей новый враг Руси – татары.
Татары.
Покорив много народов в Азии, татары после того вторглись в пределы Русской земли, разбили половцев, а затем и русских князей на реке Калке (в 1224 году). После того татары возвратились опять в азиатские степи.

Разрушение Киева Батыем.

Но спустя 13 лет они вновь появились под предводительством хана Батыя и разорили Рязанскую землю, а в 1240 году – и Киев. Таким образом, Русь была покорена татарами, и русские князья должны были платить им дань.
Татары расположили свои кочевья недалеко от реки Волги и Каспийского моря. Батый построил себе здесь город Сарай, отчего вся татарская орда стала называться Сарайскою или Золотою Ордою. Живя в Орде, Батый начал распоряжаться всею Русскою землею.

Татарское кочевье.
Прежде всего, он потребовал к себе оставшихся в живых русских князей на поклон. Тяжело было князьям унижаться перед татарами. Если кто хотел сохранить за собою свое княжество, тот должен был униженно угождать хану и только тогда получал ярлык (грамоту) на княжение. За исключением духовенства, все русские люди были обложены ханом Батыем в свою пользу тяжелою податью (данью) Крайне трудно было русскому народу платить татарам дань: земля была разорена, бедна, а татары, не взирая на все это, собирали дань безжалостно, употребляя часто жестокости. Обыкновенно Батыем посылались за данью татарские чиновники (баскаки); они ездили из города в город, из села в село, отбирая у всех десятую часть имущества; только спустя много лет русские князья выхлопотали себе ханское разрешение самим собирать дань и отправлять ее в Орду.
Св. Александр Невский.

Князь Александр Невский
В 1240 году, когда на юге России Киев был разорен татарами, на севере на Русь напали шведы. Переплыв Балтийское море, они высадились на берегу р. Невы. На защиту Руси от шведов выступил Александр (1252–1263), князь Новгородский. Он неожиданно напал на шведов и разбил их на голову. За эту победу Александр получил название Невский. После шведов князь победил ливонских немцев на льду Чудского озера (немцы жили по берегам Балтийского моря), и несколько раз разбил литовцев.
Совершенно иначе вел себя князь Александр с татарами: он понимал, что Русь слишком слаба для борьбы с ними, а потому он часто возил хану в Золотую Орду подарки. Хан полюбил его и сделал великим князем Владимирским.
Возвращаясь однажды из Орды, Александр простудился и на пути умер. «Солнце земли русской закатилось!», – сказал митрополит народу, когда пришла весть о кончине Александра.

Возвышение Москвы.
После смерти Александра Невского князья русские опять начали спорить из-за великокняжеского престола. Они ездили в Золотую Орду, и кто богаче мог дарить хана, тот и получал ярлык (грамоту) на великокняжеский престол. В этой борьбе за великокняжеский престол взяли верх сначала Владимирские князья, а потом Московские.
Город Москва был основан сыном Владимира Мономаха, Юрием Долгоруким (1147 г.); лет сто спустя, Москва досталась в удел младшему сыну Александра Невского Даниилу, и с тех пор начинается постепенное ее возвышение.
Князь Иван Данилович Калита.

Иоанн Калита.
Первым знаменитым князем Московским был Иван Данилович Калита (1328 – 1340), внук Александра Невского. Этому князю поручено было татарским ханом собирать дань со своего удела, что дало ему возможность сильно богатеть. Иван Данилович умно пользовался накопившимися в его руках деньгами: покупал города, села и целые княжества и присоединял их к своему княжеству. Он делал Москву столицею русского государства; в чем ему много помогли и татарские ханы.
Кроме того, Москва сделалась столицею России и в церковном отношении, что также много способствовало возвышенно ее над всеми другими городами. В княжение Калиты из Владимира переехал в Москву митрополит св. Петр, по настоянию которого Калита построил в Москве каменный храм в честь Успения Пресвятой Богородицы. Этот же митрополит предсказал князю, что город Москва будет славнее всех городов русских (1334 г.).
Иван Калита умер с именем первого собирателя Русской земли.
Князья Симеон Гордый и Иван II.После Ивана Калиты в Москве княжили один за другим его сыновья: Симеон Гордый и Иван II. Они продолжали собирание Русской земли, а потому Московское княжество все более и более крепло и расширялось.
Князь Дмитрий Иванович Донской.

Дмитрий Донской.
Сын Ивана II, Дмитрий Иванович Донской (1363–1389), сделавшись Московским князем, считал себя уже настолько сильным, что решился вступить в открытую борьбу с татарами и свергнуть монгольское иго. Он перестал оказывать честь хану и велел истреблять монгольские отряды, приходившие грабить пограничные русские земли.
В то время татарским ханом был Мамай. Узнав о непокорности князя Дмитрия Ивановича, Мамай собрал огромное войско и двинулся в пределы России, чтобы жестоко наказать Московское княжество. Дмитрий, со своей стороны, собрал почти всех князей русских с их дружинами и с этим войском пошел на встречу Мамаю.

Великий Князь Дмитрий перед Куликовской битвой.
Перед выступлением в поход, Дмитрий с боярами посетил Троицкий монастырь (в 60 верстах от Москвы), чтобы испросить у основателя этого монастыря, преподобного Сергия, благословение. Св. Серией пламенно благословил Дмитрия, окропил св. водою, дал ему в сподвижники двух иноков: Пересвета и Ослябя и при этом предсказал победу. Великий князь вместе с двоюродным братом своим, князем Владимиром Андреевичем Серпуховским, двинул свое ополчение к Коломне. Сюда же собрались и войска других русских князей. Великий князь Дмитрий произвел осмотр всему собравшемуся под Коломной войску. После осмотра, войска двинулись далее, перешли Дон и расположились на Куликовом поле, при впадении речки Непрядьвы в Дон.
За Доном, на поле Куликовом, обе силы встретились, и 8 сентября 1380 г. произошло между ними кровопролитное сражение. Русские войска одержали победу, разбив татарские полчища.

Куликовская битва.
Хотя 2 года спустя Россия опять была покорена татарами, однако же, Куликовская битва убедила народ, что соединенными силами и единодушием всех русских князей и народа можно освободиться от татарского ига.
Князь Иван III Васильевич.

Иоанн III единодержавный государь.
Сто лет спустя после Куликовской битвы, а именно в 1480 г., правнук Димитрия Донского, Иван III Васильевич (1462–1505), покоривший сначала Тверь и Новгород (1478 г.) с его обширными землями, занимавшими почти весь теперешний северный край, считал уже постыдным быть татарским данником, и свергнул позорное иго без боя. Он отказался признавать власть хана и платить ему дань.
При Иване III вся Русь объединилась под его властью. Оставалось пока только несколько мелких уделов, но князья их тихо доживали свой век, не заводили усобиц и во всем повиновались Московскому князю. Но при преемнике Ивана III Василии III (1505–1533), и эти последние удельные княжества прекратили свое существование и земли их вошли в состав Московского княжества.

Иоанн III попирающий ногами басму.
В княжение Ивана III Москва украсилась величественными храмами и палатами, построенными мастерами, вызванными из европейских государств. В это время сооружены были Успенский и Архангельский соборы, новый царский дворец, каменный стены вокруг Кремля и множество каменных палат для бояр.

Иван IV Грозный.
Царь Иван IV Васильевич Грозный.
Иван IV Грозный (1533–1584), сын князя Василия III, внук Ивана III, не имел уже соперников ни в одном удельном княжестве. При нем границы Московского государства значительно расширились. Он покорил татарские царства: в 1552 г. – Казанское и в 1556 г. – Астраханское; последнее возникло на месте, Золотой Орды. Иван IV первый из русских князей принял титул «царя» (в 1547 г.), В его царствование донской казак Ермак Тимофеевич со своею шайкою покорил Сибирь и чрез посредство своего атамана Ивана Кольцо передал ее под власть великого Московского государя.
При Иване Грозном изданы были новые законы под названием «Судебника», улучшены церковные дела и сделаны разные перемены во внутреннем управлении государства. При нем же в Москве построена была первая типография (1553 г.).

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 4.6.2010, 3:44
Сообщение #100


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413




Бойко Владимир Николаевич
капитан I ранга запаса,
кандидат военных наук,
ветеран-подводник ВМФ,
выпускник СВВМИУ 1975 года,
Морское Собрание г. Севастополя

101-я годовщина со дня гибели русской подводной лодки «Камбала»
(взгляд на гибель ПЛ с палубы линкора «Ростислав»)


«Список безвозвратных потерь подводного флота России на Черном море открыла подводная лодка «Камбала», получившая это название при зачислении в списки судов Российского Императорского Флота и погибшая 29 мая 1909 года в 23 часа 27 минут у Севастополя в результате столкновения со своим линейным кораблем «Ростислав» - с этой фразы я начал рассказ о 100-летии со дня гибели «Камбалы», созданный мною в прошлом году к этой печальной дате. В этой же статье будет дан вид на катастрофу подводной лодки как бы с палубы линейного корабля «Ростислав».

В октябре 1907 года все эскадренные броненосцы русского флота, даже безнадёжно устаревшие, были переклассифицированы в линейные корабли и в 1908 году «Ростислав» (командир капитан 1 ранга А. Д. Сапсай) вместе с «Пантелеймоном», «Тремя Святителями», крейсером «Память Меркурия» и рядом более мелких судов вошёл в состав сформированного в начале года Черноморского отряда действующего флота. В это время русский флот начинал активно прорабатывать горькие, но поучительные уроки Цусимы. И если Балтийскому флоту, где сформировали плававший за границей гардемаринский отряд, отводилась задача подготовки офицерских кадров флота, то закрытый Черноморский флот должен был освоить артиллерийское искусство, благодаря которому японцы победили при Цусиме. В организованных А.Н.Крыловым и Е.А.Беркаловым методических стрельбах на немысленные до войны дистанции (до 80-100 кабельтовых), с невообразимым расходом боеприпасов (до 330 выстрелов из 254-мм пушек «Ростислава») удалось получить ценные данные для создания новых таблиц стрельбы. Испытания выявили, в чем с горечью убедились их участники, огромную неточность таблиц, которыми пользовались при Цусиме.
Приобретенные личным составом навыки закреплялись традиционными периодическими летними выходами кораблей для стрельб и эволюций в район Тендровского залива или ближайшего к Севастополю полигона – против устья реки Бельбек. Обширная программа учений, стрельб и занятий с 1909 года разнообразилась появлением на Бельбекском рейде первых подводных лодок Черноморского флота. В то время совсем еще неведомые подводные лодки как новый род оружия получили некоторую известность во время русско-японской войны, но и теперь, спустя пять лет, их, только еще приобретавших права гражданства, на флотах не принимали всерьез.

Не особенно вспоминали о подводных лодках и 29 мая 1909 года, когда, продолжая программу учений, «Ростислав» под флагом начальника отряда контр-адмирала В.С.Сарнавского с раннего утра провел в течение почти четырех часов стрельбу в море из вспомогательных стволов по щитам, а после полудня уже в составе отряда вышел в плавание до Евпатории. Около восьми часов вечера, после двухчасовой стоянки на евпаторийском рейде, эволюции в море продолжили с закрытыми ходовыми огнями и только в 23 часа 15 минут, выполнив последний поворот вправо, на траверзе Херсонесского маяка легли на Инкерманский створ.
После тревог, суеты и напряжения, в которых прошел весь день, в полумраке рубки на «Ростиславе», по-прежнему шедшим за «Пантелеймоном», воцарилась тишина и спокойствие. Растворившись во тьме опустившейся над Крымом безлунной ночи, корабли неслышными тенями скользили по глади моря. Впереди – Севастополь, и оставалось только проследить за точным совпадением створных огней, все явственнее проблескивающих из-за смутно угадывавшегося впереди «Пантелеймона».
За полчаса до полуночи (в 23 часа 27 минут по вахтенному журналу «Ростислава») слева от курса, где-то позади траверза «Пантелеймона», на расстоянии 3-4 кабельтов увидели яркую вспышку, принятую за огонь рыбачьей лодки. Корабль шел строго по створу, и командир больше для порядка приказал «Влево не сдаваться!» и следить за огнем, чтобы разойтись с предполагаемой рыбачьей лодкой левым бортом. Но огонь потерялся, и «рыбака» посчитали уже оставшимся за кормой, когда новая вспышка - совсем уже вблизи «Ростислава», в каких-то двух-трех десятках метров и почти прямо впереди – высветила рубку подводной лодки. Немедленно прозвучавшие команды – штурмана «Лево на борт!» (что в то время означало поворот вправо) и командира «Полный назад!» - ничего уже изменить не могли. Державшая 12-ти узловую скорость 10 000-тонная громада корабля не успела даже замедлить ход, как острый литой стальной форштевень легко, словно топор яичную скорлупу, рассек подводную лодку надвое.

На баке услышали скрежет раздираемого металла, но корабль, слабо вздрогнув, продолжал свой неудержимый бег, как бы пытаясь на ходу удержать на поверхности у борта агонизирующую подводную лодку. Ничего нельзя было сделать в те считанные мгновения, в течении которых подводная лодка, а вернее, ее носовая половина с боевой рубкой, слабо прочертив бортом по броне корабля, камнем ушла под воду вблизи правого трапа. Только тогда, вспенивая воду и содрогаясь всем корпусом, корабль воспринял действие начавших вращаться на задний ход гребных винтов и стал терять скорость.
Мрак и тишину разорвали два сигнальных пушечных выстрела, включились ходовые огни, полетели за борт спасательные буйки, к талям дежурных вельботов и рабочего катера бросились вахтенные смены гребцов, по волнам заметались лучи прожекторов. Спасти удалось лишь временно исполняющего обязанности командира лодки мичмана Аквилонова, которого подобрала шлюпка с «Памяти Меркурия», остальные 20 человек экипажа и возглавлявший выход подводной лодки начальник отряда капитан 2 ранга Н. М. Белкин погибли. Позже, из-за запредельных нагрузок (глубина в этом месте достигала 57 м) при обследовании затонувшей лодки погиб водолаз Ефим Бочкаленко с подошедшего учебного судна «Березань», хотя до этого к лодке успешно спускался вызвавшийся добровольцем водолазный унтер-офицер «Ростислава» Конон Кучма, который за 22 минуты пребывания под водой смог установить, что все находившиеся в «Камбале» люди погибли.
Всю ночь «Ростислав» оставался у места катастрофы. Еще до подхода спасательных средств из порта его гребные барказы и рабочий катер тяжелым пеньковым тралом захватили на грунте «Камбалу». Штурман с помощью секстана определил точные координаты места гибели лодки. Оставшийся в одиночестве (отряд ушел в Севастополь с рассветом) почти двое суток нес «Ростислав» на Инкерманском створе свою скорбную вахту. С помощью специалистов линкора точно обвеховали район гибели, организовали систематические спуски водолазов и первые подготовительные работы по подъему подводной лодки «Камбала». Днем 31 мая на «Ростислав» вернулся содействовавший спасательным работам начальник Черноморского отряда контр-адмирал В.С.Сарнавский, и под его флагом корабль ушёл с места катастрофы в Севастополь. Однако 1909 год выдался для Черноморского флота несчастливым: позже едва не погибла ещё одна лодка, «Лосось», а в июне на Тендровской косе шквалом опрокинуло шестёрку с «Ростислава», при этом погибли три матроса.

В действиях командира и офицеров «Ростислава» суд никаких упущений и нарушений не нашёл. «Камбалу» подняли, и её рубка стала памятником над первой могилой русских подводников в Севастополе.
Причиной катастрофы могли оказаться вызванные мимолетной рассеянностью неверные действия рулевого «Ростислава». Дело в том, что согласно 886-й статье Морского устава на руль следовало командовать так, чтобы «…при команде «Право руля!» корабль катился влево, при команде «Лево руля!» - корабль катится вправо…», и каждый раз отдающий команду на руль и ее исполняющий должны не только помнить об этом, но и мысленно, в считанные секунды, представить, куда покатится корабль при той или иной перекладке руля, поскольку более понятная умозрительная повседневная практика всегда противоречила правилу Морского устава. Повелось такое в русском флоте с тех пор, когда корабли еще ходили под парусами. Тогда для поворота корабля, предположим, вправо и перекладки по этому случаю погруженной в воду рабочей лопасти пера руля в ту же сторону требовалось переложить румпель – одноплечий рычаг, закрепленный на головке баллера руля и развернутый в противоположную перу сторону – в противоположную сторону, то есть влево. Поэтому и командовали «Лево руля!», имея ввиду сторону перекладки румпеля. С появлением на судах штурвала румпель убирали под палубу, а штуртросы, идущие от рулевого колеса к румпелю, основали так, чтобы не менять редакции 886-й статьи морского устава. До катастрофы с подводной лодкой «Камбала», бывало, путались, но все заканчивалось благополучно. Что тогда скомандовал командир, и в какую сторону стал вращать штурвал рулевой Данилюк, уже никто точно не скажет. В том же году на флоте были приняты разработанные А. Н. Крыловым таблицы непотопляемости, облегчавшие принятие решения на контрзатопление отсеков для выравнивания крена.

Боевая подготовка продолжалась и 1910 году «Ростислав» (командир капитан 1 ранга А. Г. Покровский), «Пантелеймон» и «Три Святителя» образовали бригаду линейных кораблей действующего флота Чёрного моря, к которой был причислен крейсер «Кагул» (бывший «Очаков»). Более старые линкоры окончательно устарели и утратили боеспособность, новые ещё не были введены в состав флота, и бригада включала фактически все боеспособные крупные корабли. Продолжались интенсивные учения; одновременно на кораблях по мере возможности внедрялись различные технические новинки — зарядные станки для отработки скоростных навыков заряжания орудий, отмечатели и упредители А. Н. Крылова для тренировок наводчиков, усовершенствованные прицелы и дальномеры, «звучащие» радиостанции, перископы вместо рубок башенных командиров, более быстродействующие затворы орудий, новые системы управления огнём. Правда, «Ростислав» в списках на модернизацию оказывался последним: средств не хватало, и их тратили в первую очередь на более мощные корабли.
15 февраля 1917 года «Ростислав» и «Три Святителя» под охраной эсминцев вышли в море на учебные стрельбы. На одном из эсминцев находился новый командующий флотом вице-адмирал А. В. Колчак. Стрельбу проводили весь день — сначала из 305- и 254-мм орудий, а затем из 152-мм. После возвращения в Севастополь узнали о Февральской революции. В отличие от Балтийского, на Черноморском флоте митинги и выборы судовых комитетов сначала не оказали существенного влияния на боеспособность, который продолжал вести активную боевую деятельность. В частности, на «Ростиславе» его командир капитан 1 ранга Ф. О. Старк сумел наладить с комитетом относительно нормальные взаимоотношения: этот орган решал все не затрагивавшие непосредственно боевую подготовку вопросы повседневной службы, довольствия, быта и досуга. В море, однако, корабль долгое время не выходил: для решения текущих задач хватало эсминцев и быстроходных линкоров.

В сентябре-октябре 1917 года «Ростислав» совершил поход в Батум. Здесь, а скорее всего на обратном пути в Севастополь его «настигла» политика. Хотя набиравшая силы «украинизация» не дошла на старом линкоре до абсурда, как это имело место на некоторых других кораблях, однако 12 октября при входе на Севастопольский рейд вместе с федеративными и украинским флагами был поднят набранный побуквенный сигнал «Хай живе вильна Украина». Тем не менее, порядок службы на корабле сохранялся до конца 1917 года. 8 декабря «Ростислав» стоял в полной боевой готовности со всеми запасами на Одесском рейде, хотя уже с изрядно поредевшей командой: имелось лишь 460 нижних чинов; правда, комплект офицеров был ещё полным — 28 человек.
Весной 1918 года немногие ещё сохранившие понятие о воинском долге нижние чины и офицеры перешли с «Ростислава» на плавающие корабли и с ними, когда немцы 30 апреля захватили Севастополь, ушли в Новороссийск. На стоявших на приколе кораблях немцы подняли свои флаги. После их ухода город захватили англо-французские войска. Покидая его в 1919 году, они подорвали машины на всех остававшихся кораблях и затопили почти все подводные лодки. «Ростислав», лишённый хода, но сохранивший артиллерию, был превращён русскими офицерами в плавучую батарею и переведён в Керчь. Последним его командиром стал капитан 2 ранга М. В. Домбровский. Здесь бывший линкор охранял подходы к порту, оборонял Керченский пролив, обстреливал позиции красных на Таманском полуострове. В ноябре 1920 года, когда судьба белого движения была уже окончательно решена, его затопили в проливе, чтобы затруднить красной флотилии выход из Азовского моря. Правда, из-за малой глубины корабль сел на грунт (вода доходила лишь до адмиральского балкона). Впоследствии он был разобран на металл.


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 8.6.2010, 4:10
Сообщение #101


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



М.В. Пулькин

САМОСОЖЖЕНИЯ СТАРООБРЯДЦЕВ В КОНЦЕ XVII – XVIII вв.

Старообрядческое учение об «огненной смерти», приведшее к гибели нескольких тысяч приверженцев «древлего благочестия», не имеет конкретного места зарождения. Известно, что идейными предшественниками самосжигателей стали «морильщики» – проповедники и участники массовых самоубийств голодом, действовавшие в 1660-х гг. в вологодских, костромских, муромских и суздальских лесах. Они «запирали себя в избы или норы, чтобы избежать соблазна спасения жизни, и там держались полного поста до последнего издыхания»[1]. Начинание получило массовую поддержку среди противников никоновских церковных реформ, а практика добровольной голодной смерти постепенно трансформировалась в самосожжения. Распространение эсхатологических настроений в конце XVII – начале XVIII в. привело к тому, что проповедь самосожжения, отождествляемого с погружением в очищающее апокалиптическое пламя[2], нашла отклик в сердцах многих православных людей.

Богословская дискуссия старообрядцев об «огненной смерти» развивалась на фоне начавшихся массовых самосожжений. Первые небольшие самосожжения происходили почти одновременно в ряде местностей страны. Так, «малый» Сенька в 1666 г. сообщил нижегородскому воеводе И.С. Прозоровскому, что «в Нижегородском уезде чернецы, когда пришли стрельцы, запершись в кельях, зажгли их и сгорели». В марте этого же года некто С.А. Зубов писал из Вологды в Москву, что и здесь произошло первое самосожжение: «Четыре человека, нанося в избу сена и склав и запершись, и изнутри зажгли сами и сгорели; да семь человек, утаясь от людей, вышли из деревни ночью в поле и сели в дехтярном срубе, и зажгли сами, и в том срубе сгорели»[3].

В 1675 г. на Волге начались первые массовые самосожжения: старообрядческие материалы говорят о «происходивших в это время гарях и насчитывают до 2 тыс. добровольно сгоревших в районе Нижнего Новгорода, особенно по реке Кудме»[4]. В 1670–1680-х гг. центром распространения гарей стало Пошехонье, одна из наиболее отсталых территорий тогдашнего Российского государства, куда, возможно, собирались сжигаться не только местные жители, но и москвичи, близко к сердцу принявшие проповедь «огненной смерти». Сведения о числе погибших на этой территории в первых «гарях» различны: от четырех – пяти тысяч до 1 920 человек[5]. На зловещее первенство мог претендовать и Арзамасский уезд: здесь значительные «гари» начались в 1675 г. и продолжались до 1678 г.[6]

Поскольку одним из наиболее заметных наставников старообрядцев-самоубийц стал поволжский старец Капитон, то и учение об «огненной смерти» получило на Руси название «капитонство». Лишь на первых порах, в начале никоновских церковных реформ, Капитон проповедовал иные способы смерти. Его сторонников обвиняли в том, что они «живых в гроб кладут», запирают людей в кельях и морят голодом[7]. В дальнейшем именно самосожжение стало излюбленным способом самоубийства среди противников никоновских «новин». Так, в челобитной крестьян Черевковской волости Устюжского уезда, датированной 1690 г., указывалось, что в их волости «крестьянишки» сгорели «в капидонстве»[8]. Таким образом, с юга России учение о самосожжении, по выражению старообрядческого автора, «свирепо потече» вверх по Волге и распространилось по Европейскому Северу. Быстрому распространению «самогубительной смерти» на значительной территории способствовала поддержка со стороны протопопа Аввакума и ряда других радикальных предводителей церковного раскола.

В последнее десятилетие XVII в. по Европейскому Северу России прокатилась первая волна самосожжений. В Новгородском крае первое самосожжение состоялось в ночь с 9 на 10 марта 1682 г. в с. Федово Ново-Торжского уезда; погибло около полусотни человек[9], предводительствуемых местным священником. Встревоженные власти послали в это село пристава, чтобы «остановить дальнейшее распространение самосожиганий». Но того ожидал решительный отпор: «местные крестьяне спрятали священника и чуть не убили самого пристава»[10].

Начало трагическому ряду крупных самосожжений положили «гари» в Каргопольском уезде, в Дорах[11]. Затем последовали крупнейшие в истории старообрядчества массовые самоубийства – Палеостровские 1687 и 1688 г. (в них, по преданиям, погибло до четырех тысяч человек) и Пудожская 1693 г. (более тысячи человек)[12].

Вскоре волна самосожжений достигла Сибири: 24 октября 1687 г. произошло массовое самосожжение в Тюменском уезде, унесшее около 300 жизней[13]. В том же году в Верхотурском уезде в огне погибло около 100 человек. В 1688 г. в своих домах в Тобольском уезде добровольно сожгли себя около 50 человек[14]. Однако здесь самосожжения вскоре прекратились на полстолетия, и следующее состоялось в 1751 г., когда нашлись новые фанатики-руководители[15].

На Европейском Севере череда самосожжений не прерывалась на протяжении последней четверти XVII и всего XVIII в. А рецидивы самосожжений случались вплоть до середины XIX в. Последнее самосожжение старообрядцев, произошедшее в 1860 г. в Каргопольском уезде Олонецкой губернии, унесло 14 жизней[16].

В некоторых местностях Севера самосожжения повторялись регулярно. Так, с 1690 по 1753 г. в Верхнем Подвинье произошло 8 массовых самосожжений, в которых погибло 611 человек[17]. В Поморье идея «огненной смерти» нашла поддержку у весьма влиятельных и образованных проповедников – бывших соловецких монахов, чудом избежавших беспощадной расправы после взятия «честной обители» царскими войсками. В Соловецком монастыре в период восстания 1667– 1676 гг. идеал страдания стал весьма популярным, причем в ходе бунта произошел переход от идеи «пассивного страдания и непротивления насилию» к практике «вооруженной борьбы против слуг Антихриста»[18]. Постепенно идеи добровольного страдания и сопротивления власти слились воедино в поддержанном соловецкими монахами учении о самосожжениях.

Протопоп Аввакум уверял своих учеников, что «на том свете» соловецкие иноки наказывают царя Алексея Михайловича за штурм православной святыни и собственные страдания, «распиливая его тело и подвергая его другим мучениям»[19]. Но и «на этом свете» участие соловецких монахов в борьбе против господствующей церкви вообще, и в организации самосожжений в частности, оставалось активным. В значительной степени это обстоятельство повлияло на дальнейшее распространение учения о «самогубительной смерти». На эту закономерность первым обратил внимание еще в конце XVII в. старообрядческий писатель Семен Денисов в «Повести об осаде Соловецкого монастыря». Так, самосожжением 1693 г. в деревне Строкиной Пудожской волости руководил бывший соловецкий монах Иосиф Сухой. Сам он был убит во время перебранки с гонителями: «от воинов, обличающ новины, их пулею устрелен». Но его решительные сторонники все же довели до конца дело, начатое наставником: «огнем скончашася, числом суще яко тысяща двесте душ». Еще бoльшую известность снискал Игнатий Соловецкий: он стал наставником старообрядцев, захвативших в 1687 г. Палеостровский монастырь и совершивших самосожжение в его стенах. Здесь погибло, по данным старообрядческого автора, 2 700 человек[20]. В этом же году обессмертил свое имя еще один соловецкий монах – «пречестный диакон и благоговейный инок» Герман Коровка, организовавший самосожжение в деревне Березов Наволок Кольского присуда.

После гибели большинства соловецких монахов и их последователей самосожжения продолжались некоторое время по традиции, освященной гибелью «за древлее благочестие» выдающихся старообрядческих проповедников и их последователей.

В царствование Петра I в распространении «самогубительной смерти» произошел перелом, за которым, по мнению Д.И. Сапожникова, «должно было последовать постепенное, но медленное исчезновение этого изуверства с исторической сцены»[21]. Но полному искоренению самосожжений помешало новое явление. Начиная с 1740-х гг. во главе самосожигателей становились представители филипповского толка, одного из наиболее радикальных в старообрядчестве. Они отказывались совершать молитвы за императора, ограничивали контакты своих последователей с внешним миром и всегда были готовы к самосожжению[22]. Наставник филипповцев, старец Филипп, «с протчими», погиб в огне организованного им же самосожжения в середине XVIII в., личным примером вдохновив своих последователей на новые самоубийства[23]. Влияние филипповцев сохранялось на протяжении всего XVIII в. на территории Русского Севера, вплоть до Урала, где и происходили «гари». На тот факт, что некоторые сибирские самосожжения в XVIII в. возглавлялись филипповцами, указывает, в частности, академик Н.Н. Покровский[24]. Но все же их влияние уступало неограниченному авторитету соловецких монахов. Ведь филипповцам противостояли другие старообрядческие толки: даниловцы, федосеевцы, аристовцы.

Своеобразная эстафета «самогубительной смерти» создавала предпосылки как для непрерывного распространения самосожжений по территории России, так и для все новых и новых «гарей» в тех местностях, где они происходили прежде. До конца XVIII в., по подсчетам Д.И. Сапожникова, в Тобольской губернии произошло 32 самосожжения, в Олонецкой – до 35, в Архангельской – 11, в Вологодской – до 10, в Новгородской – 8, в Ярославской – 4, в Нижегородской, Пензенской и Енисейской – по 1, а всего – 103 самосожжения[25].

Общей тенденцией в развитии самосожжений стало постепенное сокращение числа их участников. Для XVIII в., как справедливо указывает Н.Н. Покровский, «не были характерны грандиозные гари, каждая из которых уносила в XVII в. тысячи жизней»[26]. Наиболее подробным источником информации по данному вопросу является старообрядческий синодик (список погибших, составленный для поминовения), содержащий упоминания о 45 старообрядческих самосожжениях, произошедших в разное время в России. Первые по времени самосожжения конца XVII в. стали самыми грандиозными в истории: они унесли жизни 8 416 человек. Далее отчетливо обозначилась тенденция к убыванию: в следующих 15 «гарях» погибло 1 537 человек. И, наконец, последние по времени массовые самоубийства конца XVIII – XIX в. привели к гибели 149 человек[27].

Источники позволяют судить еще об одной особенности статистического учета самосожжений. Сведения о небольших, в том числе семейных, самосожжениях значительно реже проникали в делопроизводство органов власти, и, следовательно, эта разновидность информации о массовых самоубийствах остается недоступной. О том, что и такого рода «гари» имели место, свидетельствуют отрывочные данные. К их числу относится, например, переписная книга Арзамасского уезда, датированная 1678 г. Причины запустения дворов в деревнях Ковакса, Соляная Гора и селе Страхово объяснены в ней следующим образом: «Двор пуст Фофанка Андреева, а он, Фофанко с детми, на овине сгорел в 186 году, а жена ево умре». Или: «Двор пуст Антропка Васильева, а он, Онтропко, з женою и з детми бесовскою прелестью собрався в овин згорел в 183 году» и т. д. Всего названо 8 крестьянских дворов, запустевших от гари[28].

Ослабление эсхатологических настроений в конце XVIII в. привело к прекращению массовых самоубийств. Вполне вероятно, что к этому времени в огне самосожжений погибли почти все более-менее радикально настроенные старообрядцы – сторонники «огненной смерти». Однако организация самосожжений оставалась на протяжении всего XVIII в. главным обвинением, которое власть предъявляла старообрядцам. Эти обвинения не в последнюю очередь были связаны с тем, что массовые самоубийства происходили на окраинных, и без того малонаселенных, территориях и, таким образом, наносили ущерб государственным интересам.

Локализация самосожжений, на первый взгляд, представляется парадоксальной: в массовых самоубийствах участвовали жители тех губерний, где давление на старообрядцев не отличалось высокой интенсивностью. Объяснение этому следует искать, во-первых, в наибольшем распространении влияния старообрядчества именно на той территории, где репрессии оставались менее ощутимыми. Во-вторых, – в эффекте «последней капли»: эти земли стали последним пределом, куда мог скрыться от «слуг Антихристовых» приверженец «древлего благочестия». После этого, вновь подвергаясь преследованиям, он находил лишь одно спасение – огонь.

Идея о самоистреблении оформилась в старообрядчестве в первые годы его существования. Первоначально самоубийство совершали путем самоуморения голодом, затем перешли к самоутоплению, самозакланию и самосожжению. Иные способы гибели (самопогребение[29], самоудушение дымом в пещере, подрыв при помощи порохового заряда и поочередное отрубание голов всем собравшимся[30]) не получили широкого распространения. Источники позволяют предположить, что самоутопление совершалось в тех случаях, когда возможность организовать самосожжение отсутствовала. Так, в 1752 г. жена обратившегося из «раскола» в православие крестьянина Степана Кудрявцева, напуганная местными церковниками, которые утверждали, что ее «за раскол заберут в острог», «нарочно выдолбила на озере большую прорубь и спустилась под лед с детьми в числе 7 человек»[31]. Напротив, «гари» не были исключением: они приобрели массовый характер. В то время как жертвы самосожжения исчислялись тысячами, к самозакланию прибегали единицы[32].

Выбор времени и места для самоубийства вполне поддается логическому объяснению. Конечно, первоочередную роль здесь играл успех в сборе сторонников, своевременное завершение предсмертных обрядов (исповеди и перекрещивания по старообрядческим правилам) и подготовка необходимых для «згорения» запасов. Но не менее важны и религиозные мотивации. Самосожжения часто происходили в канун церковных праздников (например, Пасхи). В Палеостровском монастыре самосожжение произошло «святого и великого поста четвертыя недели, крестопоклонной, в пятку в ночь»[33].

Вполне логично будет предположить, что все предшествующие длительные обряды были рассчитаны так, чтобы самосожжение пришлось на праздничные дни. С точки зрения религиозного человека, это вполне понятно. Во-первых, праздник в народном сознании связывался с переходом в новое качество, реинкарнацией. Смерть в такие дни считалась почетной. Например, среди усть-цилемских старообрядцев считалось счастьем умереть в день Святой Пасхи, «поскольку в этот день Господь призывает к себе только самых преданных вере»[34]. Таким образом, выбор времени для самосожжения вполне соответствовал традиционным представлениям о рождении, крещении, смерти и воскресении как о проявлениях всеобновляющего круговорота в природе и человеческой жизни.

Во-вторых, возможно более рациональное, секуляризированное, психологическое объяснение выбора времени для массового самоубийства. Оценивая трагические последствия реформ Никона, известный психиатр И.А. Сикорский утверждал: «Разделение русских людей на старообрядцев и православных не остается без серьозных психологических последствий, оно способно колебать настроения народных масс, особенно среди событий исключительных. Успех и подъем духа у одних может вызвать противоположные чувства у других»[35]. Вполне вероятно, что это обстоятельство учитывали старообрядческие наставники, которым значительно легче было подтолкнуть своих сторонников к самоубийству именно во время ликования православных – приверженцев «никонианской» церкви.

Источники позволяют прояснить и то, какими принципами руководствовались старообрядческие наставники, выбирая место для «гари». На самом деле это вовсе не было простой задачей. С одной стороны, местом самосожжения чаще всего избирались глухие, удаленные от поселений места, где возводились специальные постройки, названные в следственных документах «згорелыми домами». С другой стороны, иногда в качестве места массового самоубийства избирались монастыри, связанные с внешним миром водными или сухопутными путями сообщений. Наконец, единичные свидетельства показывают, что самосожжения могли происходить в памятных для старообрядцев местах. Так, Палеостровский Рождественский монастырь «привлекал этих ужасных и иступленных водителей на гари, потому что по старообрядческому преданию именно здесь, по приказанию патриарха Никона, был убит или сожжен первый мученик за старую веру, епископ Павел Коломенский»[36].

В редких случаях самосожжение происходило непосредственно в населенном пункте, в деревне, на глазах у множества изумленных зрителей.

В городах самосожжения никогда не совершались. На это указывали еще авторы «Жалобницы»: «Градския же житилие отнюд сего не творят», не только не сжигаются сами, но и «сердечно воздыхают и непрестанно Бога молят, чтобы утолил господь самосожжения мятеж и уцеломудрил бы разсуждением еуангелския правды»[37]. Эта закономерность сохранялась и в XVIII в. В действительности такое поведение горожан объясняется, с одной стороны, большим рационализмом городской жизни, а с другой – большими возможностями контроля над жизнью отдельного человека в городской среде.

Довольно часто местом самосожжения становились старообрядческие поселения. В конце XVII – первой половине XVIII в. призрак «огненной смерти» постоянно витал над старообрядческими сообществами. Появление любой опасности неизбежно приводило к обсуждению, наступил или нет момент, когда, «яко в некую прохладу», пора войти в огонь. Так, при приближении комиссии О.Т. Квашнина-Самарина (в 1731 г.) «лучшие люди во общежительстве (Выговском. – М. П.) начаша думати, что сотворити, овии и ко страданию глаголаше готовитися, яко и отцы прежние в Палеостровском монастыре огнем сожглися». Не желающие «страдати», «разбежалися, и в руки им не втатися, кои еще хотяху пожити, а овии лутчие люди о сем начаша от Писания рассуждати и препятствовати, что страдати де не за что»[38]. Настроения, провоцирующие самосожжения, быстро распространились в прилегающих к Выговскому общежительству поселениях: «…И донесоша Самарину сие, что згорели несколько человек, и с Лексы пришла в монастырь весть, что хотят горети вси», – сообщает выговский историк Иван Филиппов[39].

Вполне возможно, что длительная эволюция старообрядчества привела к тому, что лишь на первых этапах его существования самосожжения являлись ответом на гонения, а в дальнейшем, после прекращения преследований (в царствование Екатерины II), появления богатых и многолюдных старообрядческих «общежительств», ослабления эсхатологических настроений мотивы самосожжения стали иными. В частности, в самосожжениях постепенно начал проявляться протест не только против «мира Антихриста», но и против тех старообрядцев, которые отказались от радикальных воззрений. Кроме того, вполне вероятно, что в разных регионах России имели место разные, хотя и объединенные общим эсхатологическим содержанием, точки зрения самих старообрядцев на столь радикальную форму неприятия окружающего мира. Наконец, представители различных старообрядческих толков даже на одной территории могли по-разному реагировать на события и выбирать момент для самосожжения, руководствуясь собственными критериями.

В выборе способа самоубийства также проявляются определенные закономерности. Как говорилось выше, первоначально старообрядцы предпочитали «огненной смерти» гибель от голода и утопление. В конце XVIII в., когда самосожжения почти полностью прекратились, самоутопления и самопогребения начали выходить на первый план. Так, судя по указу Ялуторовской канцелярии, в 1782 г. десять крестьян, «по прельщению лжеучителя», утопились в озере Сазыкуле[40].

Таким образом, распространение старообрядческого учения об «огненной смерти» подчинялось определенным закономерностям, связанным с преемственностью радикальных настроений между старообрядческими наставниками – бывшими соловецкими монахами, выговскими «общежителями» раннего периода существования пустыни и филипповцами, отделившимися от прочих старообрядцев именно по причине приверженности крайним формам противостояния «миру Антихриста».



Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 13.6.2010, 15:49
Сообщение #102


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



http://www.goldcompany.ru/lukash.html


Иван Созонтович Лукаш

«Дворцовые гренадеры»

Дворцовой роты лейб-гвардии гренадерского батальона ефрейтор Антошин, того же батальона унтер-офицер Синюшкин да прапорщик Павел Андреевич только и есть кто от золотой роты в Санкт-Петербурге остался.

Золотая рота есть часть гарнизонная у монумента государя императора Николая I, у монумента внука его императора Александра III, а равно у колонны Александрийской, ангелом парящим возглавленной, — почетные караулы в столице несущая. Мундир форменный, черного сукна в золотой позумент. На часах в зимнее время положены кеньги-валенки. Александр III указал золотой роте сивых бород боле не брить. А кивера положены роте огромные, в медвежьем меху, золотом блещут орлы.

— Антошин, на красных выходах кто караул?.. Мы караул — золотая рота.

— Так что, Павел Андреевич, не утруждайтесь... Антошин накрыл прапорщика кофтой до головы. Кофта бабья, черная, на рукавах буфы, а вата клочьями из прорех лезет — кофта та самая, которую унтер Синюшкин на толкучке, в Александровском рынке, на золотые позументы выменял.

Прапорщика Павла Андреевича лихорадка бьет. Долгие пальцы по кофте стучат. Веки зажаты, лысый лоб желт и в поту, шевелятся запеклые губы.

— Равненье... Не выдавай... государь император по фронту пошли... Синюшкин, иней с бороды оботри! Синюшкин, тебе говорят.

— Так что не утруждайтесь, Павел Андреевич, а Синюшкин от нас ушедши. Аминь. Ефрейтор Антошин дышит на прапорщика, чтобы согреть. Но веет холодный пар от дыхания, а ладони как лед. Невесть что бормочет прапорщик, голгочет невнятно про парады, амператоров, караулы.

— Не обогреть вас, батюшка Павел Андреевич, помирать, стало быть.

А Павел Андреевич повозился под кофтой и внятно сказал:

— Покурить бы. Затяжку.

— Да нет табачку, батюшка. Синюшкин, скаред, последнюю понюшку унес.

— От слабости прошу... Умираю, Павел.

— Аминь. Которые старики в Чесменских богадельнях забыты, — всем помереть...

Павла Первого, императора всероссийского, в Михайловском замке удушили. В лейб-гвардии Павловском полку все кантонисты, солдатские дети, Павлами в память монарха удушенного названы... В Павловском полку действительную вам службу нес... Павел Первый, ваше императорское величество, всемилостивейший Павел Петрович, пожалуйте лейб-гвардии дворцового гарнизона прапорщику за верность и честь службы одну затяжку табачку... Помираем... Можно сказать, трое нас в Санкт-Петербурге от всей гвардии осталось, словно три мушкетера. Табачку нет...

Ефрейтор Антошин постоял над прапорщиком, послушал бормотанье его и до ветру пошел.

Больше не до ветру, а поглядеть, не идет ли Синюшкин, который сушеный лист унес.

Темень днем, темень ночью. Намедни в ночнике фитиль теплился, а нынче погас. Под сводами холодный пар табунами бродит. Светел снег за окном.

Антошин две пустые палаты прошел. В инее стены. Глотнул морозного воздуху: в голове, в груди зазвенело...

Порошу на порог намело. Сугробами занесен двор Чесменской богадельни. Не чернеет следов. Так скаред Синюшкин табак и унес.

Третьего дня Синюшкин был выпивши и медные пуговицы с орлами, что от старых мундиров, по койкам и ветоши шарил. Набрал полную горсть, говорит:

— Продавать пойду на толкучку. Может, вернусь, может, нет... Нынче повсюду бунт. И я забунтую. Заводские, бунтуй, говорят: никакой амперии нынче нет, бунтом сошла. И я пойду бунтовать. Мне что: старый я. Продам вот на толкучке военные пуговицы и пойду...

— Ошалел, Синюха, как про амперию отзывается.

Поморгал ефрейтор. А ресницы от инея смерзлись. Которые старики в Чесменских богадельнях забыты — тем помирать.

Намедни его благородие приходил, то благородие, которое Синюшкин звал комиссаром.

Снегом наследил, сапогами нагремел.

— У-ух, старики, дух какой-то тут ти-и-жолой.

Антошин с нар слез, руки по швам, сам в опорках и подштанники серыми мешками висят, как у больничного мертвеца.

— Так точно — тижолый. Так что порционы дюже малы: с третьего дня мы не евши.

— А мне что, когда приказано из богадельни долой. Кормить нечем.

Не поверил Антошин: чтобы за верную службу старым солдатам да куска хлеба не дали. Тому не бывать.

Шутить изволил его благородие комиссар: тому не бывать, чтобы старым солдатам да порциону со всей огромадной амперии недостало.

Идет Антошин в палаты обратно. Стены от инея шершавы. Тронул под холщовой рубахой живот, а живота-то и нет: одна яма и острые ребра. Аминь. Помирать. Главное, Синюшкин куда подевался: табачок-то унес.

Ни сухого листа, ни огня. Только светит в окне белый снег.

А прапорщик молчит.

Была на дворе ночь, когда вышел ефрейтор.

Опорки по снегу скребут. Под кацавею дует острый ветер. А куда ни поглядеть — серая мгла снегов. Не видно больше людей в Санкт-Петербурге.

Как Набережную пройти, будет мост, а там казенные склады, где штабели дров на зиму сложены. По штабелям шипит серый снег.

На Неве, с черных барок, студеный ветер ударил.

Ефрейтор Антошин, маленький старичок, в рваных валенках, в бабьей кофте, спешит-поспешает.

Пуста во тьме омертвевшая столица, город Святого Петра, Санкт-Петербург.

В пустыне снегов спешит-катится ефрейтор Антошин, маленький старичок, как черный горошек.

На площади у погасшего вокзала погребены в снегу широкие ступени, в чугунных, пышных фонарях разбиты стекла. Там пробрался ефрейтор к гранитному тому монументу, у которого нес почетные караулы.

Иней горит на граните. Ефрейтор ледяной камень погладил, поднял вверх тощие руки. Ветер гудит. Склонил с глыбы тяжкую, в круглой шапке, голову брадатый император Александр III.

— Ваше величество, дозвольте доложить: первой роты гвардии гарнизонного батальона ефрейтор Антошин... Порционы нам дюже малы... Прапорщик уже померши. Намедни унтер-офицер Синюшкин пропал. Обогрейте стариков, ваше величество... Верой и правдой батюшке вашему службу нес, у вашего деда в кантонистах состоял. Под Геок-Тепе пуля в ногу, под Горным Дубняком турецкий штык в бок, горячкой под Сан-Стефано горел. Дозвольте доложить: пропадаем. Аминь.

Обледенелая медная борода императора будто бы шевельнулась, и еще ниже склонил тяжелую, заваленную снегом голову император. Молчит.

«Младший он. Ему ответа не дать: стало быть, к старшим, какие ни есть, спосылает», — подумал ефрейтор. Стянул с головы рваную чухонскую шапку и поклонился.

Покатилась черная горошина по снегам... От ветра ефрейтор оглох, не сгибаются обмерзлые пальцы...

А меж шумящих черных дерев стоит над сугробами много начальства, у кого шпага в руке, у кого зрительная труба, у кого свертки бумаг. И все недвижны, обледенели.

Синюшкин на левый глаз крив. Его ребята какие обидят, а то где замерзши... И куды, дуромыга, пошел. Бунтовать, а...

И первое, что Антошин прапорщику сказал, было про снег, про Синюшкина.

Снег светится, а никого нет. Стало быть, Синюшкин пропал. Я до ветру ходил, а мне и не надо. Спать буду.

Полез на нары, под кофту. И голенью толкнул спину прапорщика. А Павел Андреевич на бок повалился, свесилась рука. Борода отросшая закуржавела. Глядят на ефрейтора два глаза в инее, круглые бельма.

— Павел Андреевич, померли вы? — тронул руку. Та покачнулась, холодная.

Голову ему поднял: волосы сивые, в инее. Потеребил за жесткую бороду.

— Батюшка, слышь... Никак помер ты, батюшка? Стало быть, помер. Аминь.

Кряхтя, потянул на себя ватную кофту и лег на нары рядом с покойником.

Стужей веяло от спины мертвеца. Ефрейтора проняла дрожь, и кофта не грела. Тогда сел он на нары.

Которые в Чесменских богадельнях, тем помирать.

А когда сказано, чтобы в солдатской богадельне старым кавалерам был хлеб и было тепло. Начальники крадут казенные денежки, солдатский хлеб, солдатское тепло, а старикам, прости господи, подыхать. Старого солдата, вестимо, всякий может обидеть.

И чего начальство смотрит? В гвардии верой и правдой тридцать лет службы, ранение, за освобождение народов славянских медали, егорьевский крест, румынский крест, болгарская зеленая лента... В Болгарии табак больно хорош. Унес скаред Синюшкин сухой липовый лист, по осени, по двору, на булыжниках собирали: все табачок... Синюшкина пойти поискать, жаловаться пойти до самого первого начальства, до самого ампиратора — как его старые солдаты новым начальством несправедливо обижены. У солдата, вестимо, начальства много. А когда без порциона, вот и Синюшкин забунтовавши, а он на левый глаз крив, его ребята какие обидят...

Шарит ефрейтор опорки под нарами, в темноте. Ватную кофту с прапорщика потянул.

— Павел Андреевич, уж вы дозвольте, батюшка, кацавею мою. Стало быть, жаловаться пойду.

Светит снег на темных кафтанах. Тут и фельдмаршал Суворов, тут и князь светлейший Потемкин, а над ними, подняв во тьму побелевшие очи, стоит сама государыня Екатерина Великая.

— Матушка, ваши сиятельства, весь генералитет! Солдатскую слезу сам Бог видит, упокой нашу старость, славная государыня. От твоей ли амперии громадной, да чтоб не было порциону старым егорьевским кавалерам, матушка...

На колени в снег стал. Шумит ветер вокруг головы государыни. Повела она тяжкими буклями, посыпал снег.

Посыпал снег на фельдмаршалов. Дрогнули белые ресницы Суворова, Потемкин крутой бровью повел...

И сжала государыня медные замерзшие веки, и выкатилась горячая слеза. Побежала горячая слеза по медным складкам мантии, по буклям, шпагам, зрительным трубам фельдмаршалов. И пала, остыв, на ефрейтора.

Ефрейтор подумал: «Провинили мы чем ни есть государей: молчат».

И дальше побрел. А скачет на другой площади Николай Первый, в колючей той каске, куда вцепился двуглавый злой коршун. При Николае Первом солдату хуже каторжного жизнь была: все шпицрутены, зеленая улица. Когда был кантонистом, на всю роту по одной колодке тачали сапог. Мылом ногу намылишь, и нога как в железе, и кровь из пальцев сочится...

Прижался ефрейтор к стене и видит, как двуглавый ледяной коршун над каской плещет, клюет.

— Государь, гвардея-то твоя, слышь, аминь. Побежал.

У высоких сводов, у Адмиралтейских ворот, две каменные богини держат голыми руками над головой земной шар, обледенелый, в снегу. У ног богинь отдышался ефрейтор.

А на Сенатской площади, в погнутом фонаре, вьюга визжит... С Невы ветер нахлынул, хватил кофту в бок, чухонскую шапку рванул, в старую спину ударил. Лезет ефрейтор по высокой гранитной скале, где медные буквы. Вот ухватил за хвост Медного Змия.

— Дозволь, слышь, до копыт-то добраться, слово государю замолвить, прошенье солдатское...

Но скользнул хвост, и скатился ефрейтор со скалы, в глубокий снег пал, и заплакал...

— Никто обиды солдатской не слышит. Высокие ампираторы, солдату разве добраться...

Задрожал медный лавровый венец на голове Петра Первого, дрогнули обмерзлые его кудри, повел император медной ладонью, во тьму распростер...

И тяжко прыгнул в сугроб медный конь Николая, загремели копыта Александрова битюга на Невском проспекте... Медные пажи, сбиваясь, не в ногу, несут широкую мантию спешащей Екатерины. Торопятся в метели фельдмаршалы, побелевшие, дымные...

Суворов и князь Потемкин за руки подняли со снега ефрейтора. Старый полководец Румянцев-Задунайский закинул его походным плащом.

Фельдмаршалы понесли ефрейтора золотой роты по набережной, вдоль погасших дворцов, в пустыне Невского проспекта, по площадям столицы.

Выше, выше, над мглою колоннад и куполов, в гулкое небо уносят ефрейтора.

Фельдмаршалы несут дворцового гренадера в рай, там навсегда положены старым егорьевским кавалерам валенки на всю зиму, порцион и табак: там встретит его друг — Синюша, забунтовавший унтер-офицер, который замерз под забором, на Обводном канале, с военными пуговицами в горсти, там прапорщик Павел Андреевич доскажет ему истории свои о золотой роте, о зимних парадах, об императорах и о трех мушкетерах...

1928 г.




Портреты Дворцовых гренадер


Группа Дворцовых Гренадер. 1870-80 гг.
Неизвестный фотограф первой американской фотографии. Фотография № 164 из каталога выставки «Санкт-Петербург в светописи. 1840-1920 гг.» изд. «Славия», 2003 г.


Портрет унтер-офицера Московского отряда роты П. Никитина. 1891 год.
(Фотография из частной коллекции).


Характерный типаж Дворцового гренадера. Меховая шапка была пожалована гренадерам в память о победе над императорской гвардией Наполеона. Алый воротник, нагрудный лацкан и обшлага мундира украшены вышитыми золотой канителью петлицами. Кушак также обшит золотым галуном с алым просветом. Обязательным условием зачисления в роту было наличие хотя бы одного Георгиевского креста, который хорошо виден на груди этого гренадера наряду с другими наградами.
Жерар Горохов «Русская императорская Гвардия».


Кавалер двух степеней солдатского знака ордена св. Георгия в повседневной форме.


Почтовая открытка с изображением гренадера Золотой Роты.


Почтовая открытка с изображением солдата Золотой Роты и с автографом Великого князя Владимира Николаевича.


Почтовая открытка «Санкт-Петербург. Гренадер дворцовой роты».


Группа Дворцовых Гренадер, прежде служивших в Лейб-гвардии Гренадерском полку, на параде (Петербургская наб.).
16 апреля 1913 г. Петербургская губерния, Царское Село.
Фотография ателье Буллы. ЦГАКФФД.


Строй Роты Дворцовых Гренадер со знаменем и юным флейтистом. Санкт-Петербург.
Жерар Горохов «Русская императорская Гвардия».


Гренадеры с полковником А.Н. Пастуховым (4-й справа в первом ряду), командиром роты с 1882 г. по январь 1901 г. Два сидящих слева офицера - в однобортных виц-мундирах и кожаных касках образца 1844/73 гг., одном из вариантов обыкновенной формы.
Жерар Горохов «Русская императорская Гвардия».


Дворцовые Гренадеры.
Жерар Горохов «Русская императорская Гвардия».


Раскрашенная фотография барабанщика, флейтистов и рядовых Роты Дворцовых Гренадер.
Фотография из коллекции военной униформы Винхайзена (Vinkhuijzen). Электронная галерея публичной библиотеки Нью Йорка (США).


Фотография Дворцового Гренадера Струнке Ивана Мартиновича.
Из личного собрания Николая Бордунова.


...
Фотографии из собрания фотографа Коррика.





Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 21.6.2010, 4:47
Сообщение #103


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ КАРИБСКОГО КРИЗИСА
Светлана Свилас

Свилас Светлана Францевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры международных отношений факультета международных отношений Белорусского государственного университета

События октябрьских дней 1962 г. — это первый и, к счастью, единственный в нашей истории термоядерный кризис. Одни считают, что его причины носили военный характер: СССР стремился уменьшить дисбаланс в количестве ядерных боеголовок. Другие называют политические причины: стремление США не допустить распространения коммунизма на Западное полушарие. В настоящее время достаточно распространено мнение, что основной причиной Карибского кризиса было взаимное недоверие. Подчеркиваются цивилизационные различия между двумя сверхдержавами, неспособность руководства адекватно оценить последствия собственных решений, реакцию противоположной стороны на основании этих различий. Никто не хотел войны, но она была, как никогда, возможна.

В 1952 г. на Кубе была установлена проамериканская диктатура Батисты. Остров рассматривался как выгодный объект для капиталовложений, место отдыха и развлечений американцев. На нем находилась крупнейшая военно-морская база США. Как отмечал американский политолог Дж. Геддис, Соединенные Штаты "поняли выгоду обладания гегемонией в Западном полушарии задолго до того, как стали задумываться о своей глобальной гегемонии" [29, 177]. В 1956 г. в стране развернулось партизанское "Движение 26 июля" под руководством демократа Ф. Кастро, которое привело к падению в январе 1959 г. диктаторского режима. Встреча Ф. Кастро в апреле 1959 г. с вице-президентом Р. Никсоном оказалась безрезультатной. Месяц спустя на Кубе был принят закон об аграрной реформе, ликвидировавшей местные латифундии и крупные иностранные землевладения, земля была передана крестьянам, 70 % которых составляли безземельные. Именно с этого времени начинается ухудшение отношений США с Кубой [13, 283—284; 19, 57].

17 марта 1960 г. президент США Д. Эйзенхауер отдал секретную директиву о подготовке отрядов кубинских эмигрантов для вторжения на остров, но в апреле 1961 г. десант потерпел поражение. Следует отметить, что США во время этих событий, длившихся трое суток, соблюдали нейтралитет. Вместе с тем, именно тогда Ф. Кастро заявил о социалистическом выборе, а кубино-американские отношения превратились во враждебные [13, 284]. В американской историографии встречается мнение, что, морально поддерживая десантников, администрация Дж. Кеннеди стремилась взять реванш за то, что Ю. Гагарин на три недели опередил А. Шепарда [18, 386—387].

Посольство СССР на Кубе было закрыто в 1952 г., о Ф. Кастро в Москве ничего не знали. От кубинских коммунистов были получены сведения, что Фидель — представитель крупной буржуазии, агент ЦРУ, между ним и Батистой нет особой разницы. Комитет госбезопасности послал в Гавану "корреспондента ТАСС" А. Алексеева (в июне 1962 г. он стал послом), а в феврале 1960 г. состоялся визит первого заместителя советского премьера А. Микояна, который констатировал эволюцию Ф. Кастро к марксизму. Выступая весной 1960 г. на Всероссийском съезде учителей, Н. Хрущев заявил, что СССР в ответ на объявленную Эйзенхауером экономическую блокаду окажет Кубе помощь. Он утвердился в симпатиях к Кубе после своей встречи с руководителем аграрной реформы А. Хименесом (июль 1960 г.). В том же месяце советский руководитель "с демонстративной сердечностью" принял Р. Кастро и дал согласие на советские поставки оружия (танков, артиллерии, стрелкового оружия, учебных самолетов), которые осуществлялись через Чехословакию. Москва импортировала кубинский сахар, хотя в этом не было экономической нужды. 22 августа 1960 г. советский посол на Кубе М. Кудрявцев вручил верительные грамоты президенту О. Торрадо [18, 362—363; 19, 57].

Первая встреча Н. Хрущева и Ф. Кастро состоялась в октябре 1960 г. в Нью-Йорке, на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Ее результатом стал "окончательный перелом" у Хрущева в отношениях к Кубе, которая представилась ему "Давидом, противостоящим могущественному Голиафу". В сентябре 1961 г. советский премьер встретился с кубинским президентом, озабоченным угрозой вторжения регулярной армии США на остров [18, 381—382].

В ноябре 1961г. американская администрация рассмотрела план "Мангуст", целью которого являлось оказание помощи кубинской контрреволюции. План предусматривал экономический саботаж, взрывы портов и нефтехранилищ, поджоги плантаций сахарного тростника, убийство Ф. Кастро. В январе 1962 г. министерством обороны была завершена разработка плана использования американских вооруженных сил в случае обращения кубинского подполья к США после начала восстания на острове. Тогда же по инициативе США Куба была исключена из Организации американских государств (ОАГ) под предлогом угрозы "коммунистического проникновения" в страны Латинской Америки. 15 латиноамериканских государств разорвали с ней дипломатические отношения и установили эмбарго на торговлю [13, 286].

Ряд исследователей проблемы придерживаются мнения, что идея создания советских ракетных баз на Кубе возникла в марте—апреле 1962 г. Американский эксперт Р. Гартхоф, академик РАН А. Фурсенко, профессор Д. Волкогонов и другие называют апрель, когда министр обороны СССР Р. Малиновский доложил Н.Хрущеву о развертывании американских ядерных ракет средней дальности в Турции [13, 287; 30, 11—13]. Профессор С. Хрущев считает, что это произошло в середине мая, во время визита его отца в Болгарию, причем идея была поддержана находившимся с ним министром иностранных дел А. Громыко. В первый же день после возвращения (20 мая) она получила положительную оценку Президиума ЦК КПСС, а 24 мая была одобрена еще раз, встретив некоторые возражения только у А. Микояна. Именно в мае началась разработка мероприятий по созданию Группы советских войск на Кубе (операция "Анадырь"). Для ведения переговоров была послана делегация под руководством первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Ш. Рашидова, в составе которой был и командующий ракетными войсками С.Бирюзов. Прогноз А. Алексеева, что Кастро отрицательно отнесется к операции "Анадырь", не сбылся: советские предложения были приняты без оговорок. Переброска войск на Кубу (более 50 тыс. человек) началась в июле и продолжалась 2,5 месяца, за это время 85 кораблей совершили 243 рейса. Детали операции обсуждались во время июльского визита Р. Кастро в Москву и его встречи с Хрущевым [18, 421—437, 447].

В своей книге "Рождение сверхдержавы" С. Хрущев отмечает заметную роль в Карибском кризисе завербованного английской и американской разведками полковника О. Пеньковского, благодаря которому Белый дом не вводили в заблуждение рассуждения о "невероятной военной мощи" Советского Союза. Американцы знали, что СССР в основном располагает ракетами средней дальности, а межконтинентальные ракеты Р-16 только начали устанавливаться. Эксперты Пентагона исходили из соотношения ракетно-ядерных сил на 1962 г. в 18:1 в пользу США. Но на самом деле оно составляло 8,3:1 — это тоже очень большой разрыв [19, 62; 18, 441].

Несмотря на то, что 7 июля Хрущеву было доложено о невозможности скрытно развернуть войска на Кубе, официальное объявление о создании Группы советских войск приурочивалось к его визиту на остров в ноябре 1962 г. Командующим был назначен генерал И.Плиев. Первые боевые подразделения прибыли на Кубу в начале августа, в середине месяца началась переброска ядерных боезарядов, в сентябре — ядерных ракет средней дальности, самолетов Ил-28 и тактических ракет "Луна", которые могли быть использованы как носители ядерных зарядов. Вместе с тем, решением Совета обороны от 25 сентября 1962 г. был отменен поход боевых кораблей Северного, Черноморского и Балтийского флотов. На Кубу были направлены подводные лодки, в том числе с атомными торпедами. Завершение операции было запланировано на конец октября — начало ноября [13, 290; 18, 447; 37].

10 августа 1962 г. директор ЦРУ Д. Маккоун предупредил президента о возможности появления советских ракет средней дальности на Кубе, хотя баллистических ракет обнаружить не удалось. 23 августа Дж.Кеннеди дал Совету национальной безопасности указание № 181: изучить потенциальные последствия размещения на Кубе ракет, способных достичь территории США, а также проработать военные акции, которые позволили бы уничтожить эти ракеты. Ноту протеста Советского правительства вызвало появление 31 августа над Сахалином американского самолета-разведчика У-2, который, по заверению американской стороны, "сбился с курса". 5 сентября в ответ на вопросы журналистов президент США заявил, что не располагает данными о наличии на Кубе ракет "земля—земля" или другого наступательного оружия, тем более, что накануне состоялась встреча министра юстиции Р. Кеннеди и советского посла А. Добрынина, подтвердившая такую позицию. Советский посол, ничего не знавший тогда о размещении ракет, был искренен и во время встречи 6 сентября с Т. Соренсеном, советником президента. Не знал о ракетах и В. Зорин, постоянный представитель СССР в Совете Безопасности ООН, с немалым самообладанием выполнявший инструкцию об отрицании подобных утверждений. Вместе с тем, 7 сентября Дж. Кеннеди запросил у Конгресса разрешение на призыв 15 тыс. резервистов. В середине сентября американская администрация получила донесение агентурной разведки о прибытии советских ракет, но его не приняли во внимание, полагая, что информация подброшена умышленно: по анализу экспертов политическая доктрина Москвы не предусматривала размещения ядерных сил на иностранных территориях. Однако 20 сентября Сенат США принял резолюцию с призывом к обороне Западного полушария от агрессии и о свержении, "в случае необходимости", режима Кастро. 26 сентября на совещании Объединенного комитета начальников штабов под председательством Р. Макнамары было принято решение о подготовке, в случае необходимости, к морской блокаде [7, 146; 18, 448—470].

Между тем в конце августа в СССР проходили советско-кубинские переговоры Р. Малиновского и Че Гевары о размещении ракет. Несмотря на то что последний от имени Ф. Кастро настаивал на немедленном объявлении об установке ракет, подписание договора отложили на ноябрь [18, 456]. 11 сентября советское радио передало Заявление ТАСС о том, что советские корабли везут только мирные грузы для укрепления обороноспособности Кубинской Республики. Однако к середине сентября ракеты, а 4 октября — первая партия ядерных зарядов уже прибыли на остров. Выступая на следующий день в ООН, А. Громыко подчеркнул, что любое нападение на Кубу будет автоматически означать начало войны с СССР. В советских газетах 1 октября появилось заявление Революционного правительства "Кубинский народ не сломить!". В первой декаде октября в ГДР и Польше были проведены учения войск Организации Варшавского Договора [13, 292].

Государственный секретарь Д. Раск, встретившись 6 октября с министром иностранных дел СССР А. Громыко, подчеркнул, что американцы, в отличие от СССР, не привыкли жить в окружении чужих ракет. 10 октября сенатор Киттинг выступил с заявлением о наличии на Кубе советских военных баз, оснащенных баллистическими ракетами средней дальности. 14 октября помощник президента по национальной безопасности М. Банди, отвечая сенатору, заверил, что администрация не располагает данными о наступательном оружии на острове. Однако 16 октября Дж. Кеннеди получил подтверждающую информацию. Вместе с тем, американцы так ничего и не узнали (на протяжении всего кризиса) о наличии на Кубе ракет "земля—земля" [18, 472; 37].

18 октября состоялось заседание у президента, на котором эксперты оценили потери США в случае обмена ядерными ударами с Советским Союзом в 80 млн американцев. Эксперты не давали полной гарантии уничтожения ракетных стартов американской авиацией, что делало возможным обстрел Нью-Йорка и Вашингтона [18, 472].

В тот же день состоялась беседа А. Громыко с Дж. Кеннеди, а затем — с государственным секретарем Д. Раском. Министр иностранных дел вспоминал, что президент ни разу не задал вопрос о наличии на Кубе советских ракет (беседа посвящалась германскому мирному урегулированию). Проблема безопасности Кубы была поднята по инициативе Громыко. "Кеннеди нервничал, хотя внешне старался этого не показывать. Он делал противоречивые высказывания. За угрозами по адресу Кубы тут же следовали заверения, что никаких агрессивных замыслов против этой страны Вашингтон не имеет" [4, 395].

22 октября президент отдал директиву № 196 об учреждении Исполкома Совета национальной безопасности по оперативному руководству страной в кризисной ситуации, а в 7 часов вечера выступил с заявлением по радио и телевидению, в котором объявил о введении строжайшего карантина, в соответствии с которым все суда, на борту которых будет обнаружено оружие, должны будут повернуть обратно, назвав это "минимальными ответными действиями" [18, 474].

Реакция населения была сравнима с шоком от наступления японцев на Перл-Харбор, американцы впервые почувствовали дыхание войны у своего порога. В то же время население СССР не подозревало об опасности взаимного уничтожения, слово "ракеты" в газетах страны даже не упоминалось.

За час до начала выступления шифром из Вашингтона было передано письмо Кеннеди Хрущеву, которое должен был передать американский посол Ф. Колер. Следует отметить, что к 1962 г. переписка между руководителями обеих стран по неофициальным каналам приобрела устойчивый характер с периодичностью 1—2 раза в месяц. В тревожные дни Карибского кризиса она стала ежедневной.

После выступления президента вооруженные силы из боевой готовности № 5 были переведены в боевую готовность № 3, что обеспечивало возможность начать боевые операции немедленно, причем эту информацию передали по радио. По подсчетам Р. Макнамары, в случае вторжения на Кубу американцы потеряли бы 25—35 тыс. человек. За военные действия высказался даже такой "осторожный и умный политик" (по оценке Н. Хрущева), как сенатор У. Фулбрайт. Вместе с тем, генералы не давали полной гарантии уничтожения ракетных установок авиацией [18, 480—482].

По случайному совпадению в "черный понедельник" 22 октября был арестован О. Пеньковский, причем по телефону он передал не условленную фразу об аресте, а информацию о немедленном ядерном ударе по США. ЦРУ отнесло это сообщение к сбою в связи, ошибке и не доложило президенту [18, 442].

Получив ночью 23 октября текст выступления Дж. Кеннеди по американскому телевидению, советское руководство, по оценке бывшего тогда помощником Хрущева О. Трояновского, испытало "чувство облегчения": "Не война!" Первый заместитель министра иностранных дел В. Кузнецов предложил ответить блокадой Западного Берлина, но натолкнулся на резкое возражение Хрущева [18, 485].

По радио было передано и в тот же день опубликовано Заявление Советского правительства (Известия. 1962, 23 октября), а Н. Хрущев обратился к президенту США с ответным посланием.

В 1992 г., к 30-летию Карибского ракетного кризиса, в специальном выпуске журнала "Международная жизнь" были опубликованы двадцать пять документов. Послания Н. Хрущева и Дж. Кеннеди полностью воспроизводилась по текстам, хранящимся в Архиве внешней политики Российской Федерации. Два письма Хрущева от 27 и 28 октября 1962 г., а также письмо Кеннеди от 27 октября были напечатаны по текстам, опубликованным в 1962 г.

Обмен посланиями с 22 по 28 октября 1962 г. каждая сторона проводила по двум каналам. От Дж. Кеннеди послания направлялись через посольство США в Москве (посол Ф. Колер) и через посольство СССР в Вашингтоне (посол А. Добрынин). Через американское посольство оперативно передавалась копия послания, присланная шифр-телеграммой, а через несколько дней, в зависимости от поступления из Вашингтона, и подлинник, подписанный президентом. Аналогичным образом послания Хрущева направлялись через советское посольство в Вашингтоне и передавались параллельно посольству США в Москве. Подлинники посланий Хрущева передавались Министерством иностранных дел СССР американскому посольству. Впервые послания за 22—28 октября (10 документов) были опубликованы в "Дипломатическом вестнике" МИД Российской Федерации в 1992 г. (№№ 2, 3).

После 28 октября послания обеих сторон передавались через А. Добрынина и Р. Кеннеди, брата президента, или других доверенных лиц Белого дома. Эта линия связи получила наименование "доверительный канал". Конфиденциальные послания (15 документов) были опубликованы Архивом внешней политики Российской Федерации только в 1992 г., в указанном выпуске "Международной жизни".

Относительно обнародования посланий Н. Хрущева и Дж. Кеннеди правительства обеих стран совместно заявили в январе 1992 г.

Опубликованная переписка снабжена примечаниями, с указанием времени отправления или передачи их в Москве и Вашингтоне. При этом были использованы документы АВП Российской Федерации и данные, приведенные в издании Государственного департамента США.

Как уже отмечалось, первое послание Дж. Кеннеди Хрущеву относится к 22 октября 1962 г. Президент подчеркнул, что США не потерпят какого-либо действия, которое бы нарушило существующее равновесие сил в мире. Дж. Кеннеди писал: "Я не допускаю, что вы или другой здравомыслящий человек преднамеренно толкнет в наш ядерный век мир в войну, которую, как это абсолютно ясно, ни одна сторона не может выиграть и которая может привести лишь к катастрофическим последствиям для всего мира, включая агрессора". Он призвал соблюдать карантин и найти основу для переговоров [12, 8—11].

На следующий день, 23 октября, в газете "Известия" было опубликовано Заявление Советского правительства, переданное первым заместителем министра иностранных дел В. Кузнецовым послу США Ф. Колеру одновременно с текстом послания Хрущева. Эти документы получили также советские дипломаты в Вашингтоне, Гаване и Нью-Йорке.

В послании советский премьер отмечал, что Устав ООН и международные нормы не дают права ни одному государству устанавливать в международных водах проверку судов, направляющихся к берегам Кубинской Республики, а оружие, находящееся на Кубе, предназначено исключительно для оборонительных целей. Хрущев потребовал от американского президента отказаться от блокады, установленной 23 октября прокламацией № 3504 [12, 12—13].

Карантин вступил в силу 24 октября в 14.00 по гринвичскому времени. Суда должны были подвергаться досмотру, а в случае неподчинения задерживаться и направляться в один из портов США до получения соответствующих указаний [12, 14].

23 октября на заседании Совета ОАГ была принята предложенная США резолюция, постановившая потребовать "немедленного демонтажа и вывоза с Кубы всех реактивных снарядов и другого оружия наступательного характера" и рекомендовать государствам — участникам Организации использовать все индивидуальные и коллективные меры, включая использование вооруженных сил, для недопущения получения Кубой наступательного оружия [12, 14].

В послании от 23 октября Дж. Кеннеди подчеркнул, что причина кризиса — тайная поставка советской стороной наступательного оружия на Кубу, и призвал удержать положение под контролем, проявить благоразумие и соблюдать условия карантина [12, 14].

На следующий день, 24 октября, во время встречи с бизнесменом У. Ноксом Хрущев пригрозил, что в случае остановки и досмотра советских торговых судов будут предприняты ответные меры, вплоть до потопления [18, 500].

Английский философ Б. Рассел 23 октября обратился к Н. Хрущеву, Р. Кеннеди, премьер-министру Великобритании Г. Макмиллану, а также исполняющему обязанности Генерального секретаря ООН У Тану с призывом урегулировать кризис, поставивший мир на грань ядерной катастрофы. Он считал, что действия США на Кубе неоправданны, а советского руководителя призывал "не предпринимать поспешных действий" (Правда, 1962, 25 октября). Дж. Кеннеди, отвечая Расселу, дал совет: "Мне кажется, что Вы бы лучше обратили внимание на взломщика, а не на тех, кто поймал его с поличным". Комментируя много лет спустя этот ответ, профессор С. Хрущев заметил: "Здесь президент перегнул палку, речь шла всего лишь о непрошенном ему госте, заглянувшем к соседу" [18, 500].

В послании Дж. Кеннеди от 24 октября Н. Хрущев характеризует действия США как "прямой разбой", "безумие вырождающегося империализма". Было замечено, что "США с появлением современных видов оружия полностью утратили былую недосягаемость", а "нарушение свободы пользования международными водами и международным воздушным пространством — это акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны" [12, 16—19].

24 октября Дж. Кеннеди объявил о повышении степени готовности стратегической авиации до № 2 (это произошло впервые в послевоенной истории США) [18, 500]. На следующий день он обратился к Хрущеву с ответным письмом, в котором сообщил, что американская сторона знала о перевозках военного снаряжения и специалистов из Советского Союза на Кубу еще в августе, напомнил о своем заявлении от 4 сентября, что США буду рассматривать любые поставки наступательного оружия как влекущие за собой самые серьезные последствия. Президент с горечью признал, что полагался на заявления советского руководства об отсутствии наступательного оружия на Кубе [12, 20—21].

24 октября исполняющий обязанности Генерального секретаря ООН У Тан призвал Хрущева и Кеннеди "воздержаться от любых действий, которые могли бы обострить положение и принести с собой риск войны", а также предложил заинтересованным сторонам собраться для того, чтобы разрешить возникший кризис мирным путем и нормализовать положение в Карибском море. Суть предложений У Тана состояла в том, что СССР не перевозит никакого вооружения на Кубу в течение времени, пока будут вестись переговоры, а другая сторона не предпримет никаких пиратских действий против судов, совершающих плавание в открытом море (Правда, 1962, 25 октября).

В ответной телеграмме Н. Хрущева на имя У Тана от 25 октября содержалось заявление о согласии с этими предложениями (Правда. 1962, 25 октября). Дж. Кеннеди также поддержал эту позицию, высказавшись, однако, против диалога, пока советские ракеты находятся на Кубе.

Утром 25 октября влиятельный публицист У. Липпман выступил со статьей, где поставил вопрос об "обмене" американских ракет в Турции на советские на Кубе. В то же время Комитет начальников штабов вооруженных сил США подготовил пакет предложений министру обороны, в котором предусматривалась готовность к нанесению полномасштабного воздушного удара через 12 часов. Представитель США в Совете Безопасности ООН пытался добиться от представителя СССР В. Зорина официального признания факта размещения ядерных ракет на Кубе [13, 294—295].

Исследователи отмечают, что 25 октября появились определенные признаки поиска компромисса: линию морского карантина пересекли советский танкер "Бухарест" и пассажирское судно ГДР со студентами на борту. В тот же день 12 из 25 судов, следовавших на Кубу, повернули назад [13, 294]. 25 октября на заседании Президиума ЦК КПСС Н. Хрущев впервые указал на возможность вывода ракет при условии американских гарантий независимости Кубы [18, 502].

26 октября Хрущев написал Кеннеди "длинное, перегруженное эмоциями и отступлениями" письмо. В нем руководитель СССР отметил, что у американского президента "есть некоторое понимание сложившейся ситуации и сознание ответственности". В который раз Хрущев подчеркнул, что оружие, находящееся на Кубе, носит исключительно оборонительный характер: "…неужели Вы серьезно думаете, что Куба может наступать на Соединенные Штаты и даже мы вместе с Кубой можем наступать на вас с территории Кубы?.. Разве в военной стратегии появилось что-то такое новое, чтобы можно было так наступать? Я именно говорю — наступать, а не разрушать. Ведь разрушают варвары, люди, потерявшие рассудок". Он призвал к мирному соревнованию, конкуренции двух различных социально-политических систем [12, 22—24].

Если бы Вашингтон выступил с заверением о ненападении на Кубу и стал удерживать от подобных действий других, если бы был отозван американский флот — "тогда отпал бы вопрос и об оружии". Хрущев обещал также публично заявить, что советские корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия: "То оружие, которое нужно было для обороны Кубы, уже находится там" [12, 28].

Обращаясь к президенту, советский руководитель предостерегал: "Нам с Вами не следует сейчас тянуть за концы веревки, на которой Вы завязали узел войны, потому что чем сильнее мы с Вами будем тянуть, тем сильнее будем затягивать этот узел. И может наступить такой момент, когда этот узел будет затянут до такой степени, что уже тот, кто его завязал, не в силах будет развязать его, и тогда придется рубить этот узел" [12, 28—29].

Ф. Кастро получил от президента Бразилии информацию, что если Куба откажется демонтировать ракетные установки в течение 48 часов, США их уничтожит. 26 октября на совещании кубинского руководства и командования советских войск было принято решение в случае нападения американцев нанести ответный удар. В письме Хрущеву Кастро высказался за упреждающий удар по США: "Советский Союз ни при каких обстоятельствах не должен будет допустить создание таких условий, чтобы империалисты первыми нанесли по СССР атомный удар" [18, 539; 19, 76].

Тревожную ночь с 26 на 27 октября Хрущев провел в Кремле. 27 октября по московскому радио и одновременно посольству США в Москве было передано очередное послание американскому президенту, а копия направлена У Тану. В письме содержалось предложение о выводе тех средств из Кубы, которые американцы относили к "наступательным", а также согласие заявить об этом обязательстве в ООН. Хрущев предложил американской стороне вывести аналогичные средства из Турции, причем выполнение сторонами обязательств следовало осуществить при контроле Совета Безопасности ООН. Необходимым условием такого контроля должно было стать разрешение правительств Кубы и Турции. "Советское правительство даст торжественное обещание уважать неприкосновенность границ и суверенитет Турции, не вмешиваться в ее внутренние дела, не вторгаться в Турцию, не предоставлять свою территорию в качестве плацдарма для такого вторжения, а также будет удерживать тех, кто задумал осуществить агрессию против Турции как с территории Советского Союза, так и с территории других, соседних с Турцией государств" [12, 34]. Такое же заявление, но в отношении Кубы, следовало бы сделать американскому правительству. По предложению Хрущева переговоры (продолжительностью не более месяца) следовало провести в ООН, а достигнутые соглашения могли бы обеспечить подписание договора о запрещении испытания ядерного оружия [12, 34—35].

27 октября Кеннеди ответил сразу на два послания Хрущева (от 26, задержавшееся, из-за неполадок на телеграфе, и от 27 октября). Американский президент подчеркнул, что вывод наступательного оружия с Кубы под контролем ООН явится условием отмены карантина и отказа от вторжения на Кубу. Таким образом, он согласился с предложениями советской стороны от 26 октября [12, 38—41].

В ответе Хрущева от 28 октября, также переданном по радио, отмечалось, что отдано распоряжение о демонтаже наступательного вооружения и возвращении его в СССР. Вместе с тем, Хрущев с тревогой констатировал нарушение воздушного пространства СССР на Чукотке американским самолетом-разведчиком У-2 [12, 42—49].

Самолет находился на территории СССР 45 минут. Ему на выручку был направлен самолет УФ-102 с ракетами "воздух—воздух", имевшими ядерные заряды. Получив эту информацию, министр обороны США Макнамара воскликнул: "Война!", а президент произнес знаменитую фразу: "Всегда найдется сукин сын, способный испортить все дело!" Однако самолеты успели опередить советского перехватчика [18, 522].

Примерно через час над Кубой по распоряжению двух заместителей И. Плиева ракетой "земля—воздух" был сбит У-2, пилот майор Р. Андерсон погиб. Это была первая и последняя человеческая жертва блокады. Большинство в окружении Дж. Кеннеди высказалось за бомбежку зенитно-ракетных батарей на Кубе, но президент призвал обсудить этот вопрос позже, когда накопится больше информации, а также направил строгий приказ в Турцию снять с ракет взрыватели, которые могли быть возвращены на место только по его личному указанию. Со своей стороны, Н. Хрущев приказал не перехватывать американские самолеты-разведчики без санкции главнокомандующего, а Ф. Кастро призвал проявить "терпение, выдержку и еще раз выдержку". Советское правительство направило в Нью-Йорк для переговоров А. Кузнецова [18, 525—526].

На указанное послание Кеннеди ответил сразу же, не дожидаясь получения официального текста. Свое письмо Хрущеву от 27 октября и ответ Хрущева от 28 октября президент характеризовал как "твердое обязательство правительств, которое следует быстро осуществить". Он выразил сожаление об инциденте с самолетом на Чукотке, бравшим пробы воздуха в связи с советскими ядерными испытаниями, не имевшим разведывательной аппаратуры и сбившимся с курса в следствие навигационной ошибки летчика. Дж. Кеннеди высказался за предотвращение распространения ядерного оружия и за его запрещение [12, 50—53].

27 октября министр юстиции Р. Кеннеди по своей инициативе встретился с А. Добрыниным и сослался на то, что для президента затруднительно публично обсуждать вопрос о ликвидации американских ракетных баз в Турции, поскольку их размещение было оформлено решением Совета НАТО. Вместе с тем, была подчеркнута готовность договориться и по этому вопросу, поставленному в послании Хрущева от 27 октября. При этом Р. Кеннеди отметил, что для изъятия баз из Турции потребовалось бы 4—5 месяцев. Выражено было также пожелание продолжить обмен мнениями между руководителями двух стран через посредство Р. Кеннеди и А. Добрынина и считать обмен мнениями по этому вопросу конфиденциальным. В своем послании от 28 октября, предназначенном для немедленной публикации, Н. Хрущев не ставил вопрос о турецких ракетах по указанной причине [12, 54—57]. Об этой встрече с Р. Кеннеди "посол при шести президентах" рассказал только в январе 1989 г., на Московской конференции, посвященной Карибскому кризису [24].

30 октября Р. Кеннеди пригласил к себе А. Добрынина и уведомил, что президент подтверждает договоренность на высшем уровне по вопросу о ликвидации американских ракетных баз в Турции, но отказывается от какого-либо оформления такой договоренности в виде послания. Президент не дорожил устаревшими “Юпитерами”, но убирать их под давлением не хотел [12,56; 18, 521; 19, 69].

Очередное послание Н. Хрущева относится к 30 октября. Он высказался за отмену карантина немедленно, не дожидаясь вывода ракет, за полеты пассажирских самолетов над островом и преодоление дискриминации в торговле с Кубой, за ликвидацию базы США в Гуантамо [12, 58—71]. Именно в этом послании советский премьер констатировал ликвидацию серьезного кризиса. Он подчеркнул, что Советский Союз готов подписать соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия в воздухе, космосе и под водой, а также под землей (но в этом случае — без инспекции). Была также поддержана инициатива американского президента подписать договор о ненападении между НАТО и ОВД, хотя, с точки зрения советского руководителя, было бы лучше военные блоки распустить. Он напомнил, что министр иностранных дел СССР А. Громыко на XVII сессии Генеральной Ассамблеи ООН выдвинул предложение о всеобщем и полном разоружении [12, 62].

В послании отмечалось, что германский вопрос может вызвать следующий, не менее опасный кризис, что проблемы разоружения невозможно решать без Китая, который должен занять свое законное место в ООН [12, 62—66].

Значение кризиса состоит в том, что "люди более конкретно почувствовали дыхание обжигающего пламени термоядерной войны и более реально представляют угрозу, нависающую над ними, если не будет приостановлена гонка вооружения" [12, 66]. Н. Хрущев вновь подчеркнул, что с точки зрения правовых норм "американские претензии" не имели никаких оснований. Вместе с тем, именно руководство СССР предложило компромисс [12, 68]. Письмо содержало предложение встречи на высшем уровне.

Через три дня, 3 ноября, посол по особым поручениям Л. Томпсон передал А. Добрынину ответное послание президента Хрущеву. В нем подчеркивалось, что запрещение Ф. Кастро проверки вывоза ракет на территории Кубы создает серьезные проблемы. Вместе с тем, в течение нескольких дней переговоров в Нью-Йорке по проблемам инспекции вывоза советские суда в зоне карантина пропускались по разрешению президента без досмотра [12, 72—73].

Шифр-телеграмма с текстом ответа Н. Хрущева была направлена на следующий день, 4 ноября. Послание отразило серьезную озабоченность, вызванную сообщением В. Кузнецова из Нью-Йорка о перечне оружия, которое американская сторона в лице Э. Стивенсона, постоянного представителя США в ООН, члена Координационного комитета по Кубе, отнесла к наступательному [12, 74—77].

В ответе Дж. Кеннеди от 6 ноября было разъяснено, что к наступательному оружию отнесены устаревшие самолеты Ил-28 на том основании, что они "могут нести ядерное оружие на большие расстояния". Президент отметил, что размещение советских ракет на Кубе не только поставило под угрозу безопасность Западного полушария, но и явилось "опасной попыткой изменить статус-кво в мировом масштабе", причем на самом высоком уровне заявлялось об отсутствии этого оружия. Условием отмены карантина был назван вывод не только ракет, но и всего наступательного оружия [12, 78—85].

Предметом переписки обоих руководителей 11, 12, 14 и 15 ноября стал вывоз Ил-28, организация проверки вывоза советских ракет и взаимные гарантии выполнения договоренностей [12, 86—107].

Ф. Кастро не согласился с предложениями У Тана: он не допустил экспертов ООН на территорию своей страны, не согласился и на инспекцию международного Красного Креста в портах, а также на проверку послами латиноамериканских стран или главами миссии неприсоединившихся стран в Гаване.

В послании от 19 ноября Н. Хрущев с тревогой отмечал, что, несмотря на подтверждение Министерством обороны США вывода ракет и установление советской стороной сроков вывоза Ил-2, карантин не снят, американские самолеты летают над Кубой, а обязательство Вашингтона не вторгаться на Кубу не оформлено через ООН [12, 108—119].

Ответом администрации США стала отмена карантина 20 ноября, снижение состояния боевой готовности по вооруженным силам, возвращение в резерв тех воздушных эскадрилий, которые были призваны к активной действительной службе во время кризиса [12, 120—122].

Дж. Кеннеди выразил сожаление, что Кастро не согласился на "подходящую форму инспекции или проверки на Кубе", потому "мы должны полагаться на наши собственные средства информации", но кубинцам "нет нужды опасаться вторжения" (послание от 21 ноября) [12, 122—123].

Хрущев призвал к пониманию психологического состояния руководителя Кубы, предостерег против "булавочных уколов и крючков, способных наносить царапины национальному самолюбию и престижу" кубинцев (послание от 22 ноября) [12, 124—129]. Он выразил сожаление, что пять условий выхода из кризиса, предложенные премьером Ф. Кастро (прекращение экономической блокады, подрывных действий, пиратских нападений, нарушений воздушного и морского пространства, а также эвакуация американской базы в Гуантамо), не нашли поддержки у руководства США. Было подчеркнуто, что германский вопрос стал главным в советско-американских отношениях (послание от 10 декабря) [12, 130—137]. Обращаясь к Хрущеву 14 декабря, Дж. Кеннеди согласился, что "камнем преткновения" продолжает оставаться германский вопрос, а кубинский кризис "своей большей частью" преодолен [12, 138—143].

Отметим, что Г. Киссинджер события на Кубе рассматривает в контексте Берлинского кризиса 1958—1963 гг. Он полагает, что Хрущев, разместив ракеты на острове, рассчитывал упрочить положение СССР на переговорах по Берлину, а Кеннеди не допустил распространения советской военной мощи на Западное полушарие [10, 533].

Формально кризис завершился 7 января 1963 г. Представители СССР и США на переговорах (А. Микоян и В. Кузнецов — с советской стороны, Э. Стивенсон, Дж. Макклой — с американской) обратились с совместным письмом к У Тану, в котором высказались за исключение из повестки дня Совета Безопасности вопроса о Карибском кризисе на том основании, что достигнута необходимая степень согласия. Вместе с тем, кубинская сторона направила Генеральному секретарю ООН ноту об отсутствии эффективной договоренности, способной обеспечить на постоянной основе мир в Карибском регионе [4, 397].

Решение советского руководства вывести наступательное оружие с Кубы Кастро считал "отступлением, малодушием, капитуляцией", сдачей позиций "бумажному тигру"; началось его сближение с Пекином. 1 ноября 1962 г. Кастро встретился с советским послом и поблагодарил СССР за поддержку, однако уже 3 ноября организовал прохладный прием "кубинцу из ЦК КПСС" А. Микояну в Гаване: "Ведь народ Кубы … не знал о том, что ракеты продолжают принадлежать советской стороне. Кубинский народ не представлял себе юридического статуса этого оружия. Он привык к тому, что Советский Союз передавал нам оружие и оно оставалось нашей собственностью" [14, 229—230]. Американская разведка закрыла глаза на то, что на острове на долгие годы осталась трехтысячная советская моторизованная бригада. Первый визит Ф. Кастро в СССР начался в конце апреля 1963 г. и длился 35 дней. Он объехал всю страну и получил звание Героя Советского Союза [18, 560—566; 13, 298].

Н. Хрущев полагал, что, добившись обещания США не вторгаться на Кубу, он достиг своей цели, и гордился этим. Советский руководитель считал, что безопасность его страны может быть обеспечена 200—300 межконтинентальными ракетами, охраняемыми небольшой (до 0,5 млн солдат) армией, и был против того, чтобы соперничать с США в военно-морских силах, авиации, танках, тактических ядерных силах [20, 6—7, 494].

По оценке С. Хрущева, "американцы де-юре признали Советский Союз по разрушительной мощи. В мировой табели о рангах Советский Союз переместился на первую строку… превратился в одну из сверхдержав. И это при том, что США сохраняли ядерное преимущество при соотношении 8,3:1" [18, 563].

20 июня 1963 г. была достигнута договоренность о создании "горячей" радио- и телефонной линии между Белым домом и Кремлем, а 30 августа она начала действовать. 5 августа 1963 г. СССР, США и Великобритания подписали в Москве Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой.

Важная роль в преодолении Карибского кризиса принадлежала "рыцарям холодной войны" Дж. Кеннеди и Н. Хрущеву. Представляется уместным привести характеристики, данные советским премьером и американским президентом друг другу. Н. Хрущев отмечал: "…Я верю Кеннеди и как человеку, и как президенту… Из всех президентов, которых я знал, Кеннеди — человек с наиболее высоким интеллектом. Он — умница и резко выделяется на фоне своих предшественников. Я никогда не встречал Рузвельта. Может быть, Рузвельт его превосходил.

В моей памяти сохраняются лучшие воспоминания о президенте…. Он не пошел ва-банк. Не требовалось большого ума, чтобы развязать войну. Он проявил мудрость, государственную мудрость, не побоялся осуждения правых и выиграл мир" [18, 563].

Р. Кеннеди вспоминал, что "с самого начала президент Кеннеди считал советского премьера человеком рассудительным и умным: он уважал Хрущева за то, что тот правильно оценил интересы собственной страны и интересы всего человечества" [18, 456].

В 1997 г., к 35-летию Карибского кризиса, на английском языке (спустя два года — на русском ) вышла книга академика РАН А. Фурсенко и американского профессора Т. Нафтали "Адская игра. Хрущев, Кастро, Кеннеди и кубинский ракетный кризис". А. Фурсенко получил возможность работать в Президентском архиве Российской Федерации, Центре хранения современной документации, архивных фондах Службы военной разведки, Министерства иностранных дел и Министерства обороны, использовать материалы Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил России, архивов министерств иностранных дел Франции и Чехословакии. Т. Нафтали обратился к фондам библиотек Дж. Кеннеди и Р. Никсона, Национальному архиву США, Архиву Совета национальной безопасности, документальным фондам Йеля и Гарварда. Большое содействие в работе оказал тогдашний министр иностранных дел академик Е. Примаков. Важное место в монографии занимает "устная история" (интервью с непосредственными участниками тех событий).

Авторы исходили из того, что Кубинский кризис 1962 г. — это целый клубок проблем: американо-кубинских, советско-кубинских, советско-американских отношений, переговоров о разоружении, переговоров по космосу и т. д.

А. Фурсенко и Т. Нафтали убедительно опровергли мнение о том, что кубинская и советская разведки не знали о подготовке нападения контрреволюционеров на территорию Кубы в районе Плайя-Хирон в апреле 1962 г. На самом деле благодаря информации советской разведки кубинцы смогли вовремя подготовиться к отпору.

Нуждающимся в уточнении продолжает оставаться вопрос о том, когда и как было принято решение о посылке советских ракет на Кубу. Комитет госбезопасности в 1960 г. прогнозировал, что американцы подвергнут Кубу нападению, если Гавана захватит базу США в Гуантанамо или если она позволит какому-либо государству разместить ракеты на своей территории. Возможно, это обстоятельство повлияло на решение Н. Хрущева о размещении ракет. Существует точка зрения, что вопрос о поставке советских ракет на Кубу был инициирован Че Геварой во время визита в СССР в ноябре 1960 г. Академик А. Фурсенко придерживается мнения, что вопрос о размещении ракет на Кубе стал обсуждаться с марта—апреля 1962 г. [15]

В марте 1962 г. Москва получила информацию о наличии в США планов нанесения превентивного ядерного удара по СССР. Это подтвердил в июне 1962 г. министр юстиции Р. Кеннеди во время встречи с советским разведчиком Г. Большаковым, работавшим в советском посольстве атташе по культурным связям и являвшимся неофициальным каналом связи между Кремлем и Белым домом [15, 67; 38].

Невыясненным до конца является вопрос о посылке тактического ядерного оружия на Кубу. Есть данные о том, что решение советского руководства о посылке тактического ядерного оружия на Кубу было принято 7 сентября 1962 г. Этот шаг был предпринят в связи с угрозой вторжения американцев на остров, если подтвердится информация о наличии советских ракет [15,68].

Важным представляется периодизация Карибского кризиса. Исследователи уже не ограничивают его тринадцатью октябрьскими днями. Б. Путилин выделяет три фазы: скрытая (сентябрь—21 октября), открытая (22—27 октября) и завершающая (28 октября—20 ноября 1962 г.) [13, 242]. А. Фурсенко выделяет в качестве первого этапа 16—21 октября. 22—24 октября — вторая, острая фаза кризиса, 25 октября уже наступил перелом. 26 октября вечером резидент КГБ в США А. Феклисов встретился с американским представителем журналистом Д. Скали и обсудил условия возможного соглашения: вывод ракет в обмен на снятие блокады и обещание не вторгаться на Кубу. Однако донесение Феклисова дошло до Москвы уже после урегулирования кризиса [15, 69; 19, 68—69]. Вместе с тем, этот факт свидетельствует о стремлении обеих сторон через своих неофициальных представителей договориться, не затягивая опасную ситуацию.

До появления книги "Адская игра" считалось, что вопрос об американских ракетах в Турции был поднят советской стороной для того, чтобы повысить цену сделки. Найденные документы убеждают, что это предложение было выдвинуто США. 23 октября Г. Большаков встретился с Р. Кеннеди, и американская сторона высказала предположение, что советские ракеты на Кубе были ответом на размещение американских ракет в Турции и Италии. Министр юстиции предложил договориться по этому вопросу. Донесение было передано в Москву 25 октября, но до 27 октября не обсуждалось. 28 октября между США и СССР состоялось секретное соглашение относительно ракет в Турции, которые были вывезены в апреле 1963 г. В развитии советско-американских отношений этого периода велика роль Г. Большакова, который встречался с Р. Кеннеди 41 раз за полтора года, исполняя роль связного между Хрущевым и американским президентом [15, 69; 38].

По оценке А. Фурсенко, "мир чудом избежал войны в октябре 1962 г. Не должно быть необдуманных и поспешных решений в большой политике. Как правило, они дорого обходятся” [15, 69]. И это при том, что авторы книги "Адская игра" ошибочно занизили мощность ядерных зарядов советских ракет в 10 раз (кроме Р-12 и Р-14) [18, 492].

О недопустимости авантюризма в международных делах предупреждают в своих воспоминаниях о Карибском кризисе посол А. Добрынин и посланник 1-го класса Б. Поклад. Мемуары Добрынина получили широкую известность после выхода в свет его фундаментальной книги "Сугубо доверительно" [5].

А. Добрынин пишет, что он как посол в этот период получил хороший дипломатический урок: "Я понял, сколь важно быть активным звеном сугубо конфиденциального постоянного канала связи на высшем уровне для прямого, порой не всегда приятного, но, по возможности, откровенного диалога между высшими руководителями стран". Кризис убедительно показал опасность прямого военного столкновения двух великих держав, побудил их сделать упор на политическое решение конфликта, "чему в немалой степени помогло наличие прямого конфиденциального канала между руководителями обеих стран" [6, 228—229].

Б. Поклад, участник сложнейшей дипломатической миссии под руководством В. Кузнецова по урегулированию всего комплекса вопросов, связанных с кризисом, дополняет мемуары Добрынина. С его точки зрения, кризис в значительной степени был спровоцирован советским руководством, это такая же непродуманная акция, как ввод войск в Чехословакию в 1968 г., размещение на территории СССР новых ракет средней дальности СС-20 в 1977 г., ввод войск в Афганистан в 1979 г. Жизнь настоятельно диктует совершенствовать механизм выработки и принятия решений по важнейшим вопросам внешней политики России [6, 269].

В апреле 2002 г. Фонд Карнеги организовал международную научную конференцию, посвященную 40-летию Карибского кризиса с демонстрацией фильма, созданного в США. В фильме показано, что ракеты заправлены топливом, полностью готовы к пуску и вот-вот нанесут удар по США. Генерал А. Грибков, который в те годы осуществлял контроль за размещением ракет на Кубе, подчеркнул, что ни одна из них не была заправлена горючим, ни в одну ракету не был заложен план полета и ни на одной из ракет не было ядерной головки [37].

В настоящее время США и Россия имеют на вооружении по 7 тыс. ядерных боеголовок, нацеленных друг на друга, многие из них находятся в состоянии повышенной боеготовности. Р. Макнамара, министр обороны США в правительстве Кеннеди, на конференции отметил, что "во время Кубинского кризиса обе стороны совершили очень много ошибок, оплошностей и просчетов по причине плохой информированности. Мы избежали ядерной войны только лишь по счастливой случайности. Повторяю, нам просто повезло". По его оценке, самую большую ошибку допустили военные и гражданские советники президента Дж. Кеннеди, которые ошибочно считали, что на Кубе не было тактических ядерных боеголовок. Лишь в 1992 г. на проводившейся в Гаване конференции Макнамара узнал от Грибкова, что Советский Союз имел на Кубе тактические ядерные боеголовки, готовые отразить вторжение американских десантных войск. "В течение последующих 30 лет мы оставались в неведении относительно того, что если бы мы решились на высадку, мы бы встретили ядерный отпор, к которому американская администрация не была готова" [37].

Т. Соренсен, бывший советник и спичрайтер президента Дж. Кеннеди, проанализировал возможные варианты действий, которые могли бы предпринять обе стороны: что бы произошло, если бы Кеннеди послушался своих советников и отдал приказ о вооруженном вторжении на Кубу? Что бы произошло, если бы советский премьер Н. Хрущев уступил настояниям Кастро и нанес ракетно-ядерный удар по США? А если бы США нанесли ответный удар, мстя за уничтожение своего самолета У-2? На все эти вопросы Соренсен дал единственный ответ: "Сегодня нас здесь не было бы" [37].

Кубинский кризис стал кульминацией "холодной войны". За его возникновение несут ответственность обе стороны, в чем убеждают документальная база и историография проблемы. Осмысление событий того времени и их причин будет способствовать повышению эффективности деятельности по снижению риска возникновения ядерного конфликта.


http://evolutio.info/index.php?option=com_...6&Itemid=53
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 28.6.2010, 4:50
Сообщение #104


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Старк Б. По страницам Синодика

За 40 с лишним лет священства мною совершено множество треб, множество таинств: отпевания, крещения, браки...

Все они и количественно и качественно разделяются на две неравные части: первые совершены во Франции, в эмиграции, вторые — уже на родной земле... 15 лет священства во Франции и уже 26 лет на Родине.

Конечно, на Родине количественный мой Синодик пополнялся значительно быстрее, т. к. во время моего священства в Рыбинске бывало от 60 до 100 крестин в день, зато в духовном отношении служение за рубежом, при его меньшей нагрузке, было более индивидуально. Здесь, отпевая заочно сразу 20 человек, или даже имея перед собою 4—5 гробов, я в большинстве случаев ничего не знаю про усопшего и только в редком случае знаю того, с кем имею дело. Во Франции почти во всех случаях отпеваний, крещений и браков, я лично знал того, с кем приходилось иметь молитвенное дело, или же знал усопшего заочно, слышал о нем. Поэтому почти за каждым отпеванием во Франции я произносил надгробное слово, чего, конечно, не имею возможности делать в условиях моего сегодняшнего служения, когда надгробные слова я говорю только в редких случаях.

Вот почему первый период, гораздо менее значительный количественно, оставил больше воспоминаний от встреч с живыми и с мертвыми. Мне хотелось бы воскресить в памяти эти встречи, т. к. для меня они имели большое значение в духовном плане, да и для других многие из них могут оказаться поучительными.

Приступаю к этому труду со страхом, т. к. знаю слабость моих литературных сил и боюсь, что не сумею донести до возможного читателя то, что лично мне представлялось важным и значительным.


ПРОТОИЕРЕЙ БОРИС СТАРК

Ярославль, январь 1979 года.
ОТПЕВАНИЯ
Федор Иванович Шаляпин
† 12.04.1938 г.

Одно из первых отпеваний, в котором мне пришлось участвовать еще в сане диакона в марте 1938 года, было отпевание нашего великого артиста и певца Федора Ивановича Шаляпина. Кто такой Ф. И. Шаляпин и каково его место в русской культуре, думаю, говорить не надо. О его жизни и творчестве написано много книг и при его жизни и после его смерти. Одной из лучших, написанных еще до революции, была книга моего дяди, Эдуарда Александровича Старка (Зигфрида). Увы, сейчас делается все меньше и меньше лиц, лично слышавших этого великого во всех отношениях артиста, и я счастлив, что, живя под Парижем в довольно стесненных обстоятельствах, все же удавалось выбраться в Париж на все спектакли с участием Ф. И., а также на его ежегодные концерты, которые он давал в зале Плейель совместно с архиерейским хором под управлением Н. П. Афонского. Обычно первую часть концерта он пел с хором церковные песнопения: «Ныне Отпущаеши» Строкина, ектению Гречанинова и другие, потом вторую часть пел только хор, а в третьей части Ф. И. пел один арии из опер, романсы, русские народные песни. Всегда в первом ряду сидел наш Владыко Митрополит Евлогий с кем-нибудь из высшего духовенства. Я в те времена был еще мирянином. Также посещали мы, хотя и не без труда, его выступления в Русской Опере князя Церетели, где он пел Бориса Годунова и Кончака. Раза два он спел за один вечер и Кончака, и Галицкого, но нам в этот раз попасть в Париж не удалось.

К моменту смерти Ф. И. я был совсем молодым и малоопытным диаконом, а пело три хора: архиерейский, под управлением Н. П. Афонского, хор русской оперы и еще какой-то третий, уж какой — я не могу вспомнить, может быть даже и французский. Так как наши маститые протодиаконы боялись, что я не попаду в нужный тон хора, мне не доверили сказать ни одной заупокойной ектении и мое участие сводилось к тому, что я все время совершал каждение гроба, по французскому обычаю заколоченного. Дело было в Великом Посту и совершалась литургия Преждеосвященных Даров, которую, по-моему, совершал не Владыко, а только местное духовенство Собора. Из служивших в тот день в живых остался, кроме меня, только архимандрит Никон (Греве), находящийся сейчас в США, на покое, в сане архиепископа.

После литургии начался чин отпевания, который возглавил Владыко митрополит Евлогий. Вся служба, как литургия, так и отпевание, передавались по французскому радио. После отпевания и прощания с усопшим гроб на руках вынесли артисты, среди которых мне запомнились А. И. Мозжухин, певший часто по очереди с Ф. И. в операх, бас Кайданов, которого Ф. И. очень любил в партии Варлаама в «Борисе Годунове», потом Сергей Лифарь — ведущий балетмейстер Большой Парижской Оперы и еще кто-то — всего их было, кажется, 8 человек, так как гроб был большой и тяжелый. Не удивлюсь, если внутри деревянного был металлический.

Не только весь собор на улице Дарю был переполнен народом, но и вся церковная ограда, все улицы, окружавшие собор, были забиты машинами и толпами людей. Телевизионных передач в то время еще не было. Почему-то мне не запомнился никто из семьи покойного, зато запомнился роскошный покров темно-красного бархата, шитый золотом, музейное сокровище, которым был накрыт гроб.

После похорон его пожертвовали в собор и он лежал на плащанице в течение всего года. Запомнились и особые напевы привычных песнопений «Со святыми упокой» и «Вечная память», чуть ли не специально написанные кем-то из композиторов для этого дня. Надо сказать, что, не входя в обсуждение художественной ценности этих произведений, впечатление от них было несколько детонирующее (по крайней мере у меня), так как с этими молитвами уж слишком тесно связан обычный мотив. Когда гроб вынесли на плечах из собора и установили его в похоронный автобус, стали выносить бесконечные роскошные венки. Их было множество, и их развешивали на двух специальных автомашинах вроде гигантских вешалок, на которые в несколько рядов и этажей помещались венки. Затем автобус с духовенством, много других автобусов для присутствующих и, наконец, неисчислимое количество частных машин. Семья, вероятно, поместилась в автобус с гробом.

Из Русского собора процессия поехала на площадь Оперы, где перед Оперным театром была сделана остановка. Была отслужена заупокойная лития и пропета Вечная память. А от Оперы вся процессия проследовала на кладбище Батиньоль на окраине Парижа, в его северной части.

Тут я должен сделать отступление. Многие потом спрашивали, почему Ф. И. Шаляпин был похоронен на этом малоизвестном и окраинном кладбище, а не на Русском кладбище Святой Женевьевы? Мне лично дело представляется таким образом: обычно всех богатых и известных людей в Париже хоронили или на кладбище Пер Лашез, или на небольшом кладбище в центре города, на площади Трокадеро — Пасси. Там, между прочим, похоронена известная в свое время Мария Башкирцева. Оба эти кладбища очень дорогие, заставлены громоздкими и часто безвкусными склепами-часовнями, часто с большой претензией. Зелени на этих кладбищах сравнительно мало, только вдоль дорожек аллеи, а между могил редко встретишь деревце. Думаю, что Ф. И. часто бывал на погребениях различных артистических знаменитостей и, возможно, как-то раз, попав на более скромное и более тенистое кладбище Батиньоль, мог сказать: «Я бы хотел лежать на таком кладбище», имея в виду — не в каменных коробках Пер Лашез. Во всяком случае, при его похоронах семья сослалась на то, что это место Ф. И. сам выбрал. Кладбище Ст. Женевьев в 1938 г., к моменту смерти Ф. И. уже существовало, но не как специально русское кладбище, Некрополь, а просто на французском деревенском кладбище хоронили пенсионеров Русского Дома-Богадельни. К 1938 г. там могли быть какие-нибудь 50 могил. К началу войны их стало 350, помимо пенсионеров Русского Дома стали привозить гробы из Парижа. К моменту моего отъезда из Ст. Женевьев могил было уже около 2000, и среди них много знаменитостей, а в данный момент, вероятно, количество русских могил перешагнуло за 10 000. Местные муниципальные власти ввиду увеличивающегося значения Русского кладбища отводили под него все новые и новые земли, и постепенно оно захватило все окружающие поля. Но в момент смерти, а тем более до смерти Ф. И., о Русском кладбище Ст. Женевьев не было и разговоров, и поэтому, вероятно, ему приглянулось кладбище менее пышное, с березками, более напоминавшее ему родную русскую землю, чем холодные и вычурные громады Пер Лашез. Так или иначе, но привезли его на Батиньоль... На громадном дубовом гробу была медная дощечка на французском языке: «Федор Шаляпин. Командор Почетного Легиона. 1873—1938». Я не помню, в котором часу мы вышли с кладбища, но думаю, что было уже под вечер.

После смерти о Ф. И. Шаляпине много писали как русские, так и иностранные газеты и журналы, выяснилось многое, о чем не знали при его жизни. Например, была общеизвестная версия о неотзывчивости артиста, о его какой-то скупости, жадности. Он неохотно шел навстречу всяким благотворительным вечерам, в которых поначалу его просили участвовать. Он сам в шутку говорил: «Вот, говорят, Шаляпин скупой... Попробуй быть не скупым, когда надо содержать две жены и десять детей!» Действительно, он продолжал помогать своей первой жене, оставшейся со старшей дочерью Ириной в Москве, ставил на ноги не только своих детей от двух браков, но и детей второй жены, Марии Валентиновны от ее первого брака. Но только после его смерти выяснилось, как много помогал он, причем так, что никто об этом не знал. Сколько помощи оказывал он тайно комитету М. М. Федорова, помогал неимущим студентам, сколько поддержки оказывал он и нуждающимся артистам...

Хочется отметить и еще одну черту его характера: 16 января 1934 года умер в Париже один из виднейших представителей парижского духовенства — протоиерей Георгий Спасский. Он был крупный проповедник, очень уважаемый духовник... После его смерти в одной из парижских русских газет была помещена большая статья Ф. И. Шаляпина, посвященная «Моему духовнику». Прочитав ее, делалось ясно, что отношение Ф. И. к Богу и к Церкви было не просто данью обычаю, не выражением своего рода «коммильфо», а действительно глубоко пережитым ощущением человеческой души. Помню, за несколько лет до кончины Ф. И. тяжело заболел. Он тогда попросил духовника приехать к нему, причастить Святых Тайн и пособоровать, что и было сделано, после чего Ф. И. стало лучше и он выздоровел. Это показывает глубокое отношение человека к вере и к своему Создателю.

Прошло несколько лет после его погребения. Разразилась война... Вся семья Ф. И. перебралась в США, подальше от военных действий, и могила великого артиста осталась в забытьи. Никто не посещал отдаленное и малоизвестное кладбище Батиньоль. Многие, приезжавшие в Ст. Женевьев на Русское кладбище, в церкви которого я в то время служил, спрашивали у нас: «А где могила Шаляпина?», и удивлялись, узнав, что он похоронен не у нас. Потом в одной из эмигрантских газет появилась статья, в которой с возмущением говорилось о заброшенном виде шаляпинской могилы. У нас появилась мысль о необходимости переноса праха великого артиста на наше кладбище, к этому времени ставшее «Русским Некрополем».

Воспользовавшись после войны приездом в Париж вдовы артиста Марии Валентиновны, мы от имени Попечительства кладбища (был такой комитет, заботящийся о благоустройстве кладбища) посетили М. В. и предложили ей перенести прах ее мужа на наше кладбище, или в могилу в земле, или даже похоронить под храмом в склепе, где уже лежали Владыко митрополит Евлогий, Епископ Херсонесский Иоанн, бывший премьер-министр Российской империи граф В. Н. Коковцев, а также духовник Ф. И. протоиерей Георгий Спасский.

Мария Валентиновна отклонила наше предложение, сказав, что не хочет тревожить прах мужа с места, которое он сам якобы выбрал, потом прибавила: «Я поняла бы, если бы потревожили его для того, чтобы свезти на родину, в Россию...», — но тут же прибавила, видимо, учитывая эмигрантскую сущность нашего комитета: «Но, конечно, не сейчас и в других условиях.» Но все же у нас осталось впечатление, что в Россию она бы перевезла, и даже появилась мысль, не ведет ли она уже переговоры об этом, которые от нас скрывает, как скрывал А. И. Куприн свой отъезд на родину...

Помню, наш архитектор А. Н. Бенуа, один из плеяды этой высокохудожественной семьи, построивший храм на кладбище и создавший много очень ценных и оригинальных надгробий, предложил соорудить в склепе над прахом Ф. И. Шаляпина подобие гробницы Бориса Годунова! Эта мысль, хотя и соблазнительная, учитывая значение роли Бориса Годунова в творчестве Ф. И., была основана на недоразумении и незнании фактов. Все семейство Годуновых погребено в Троице-Сергиевской Лавре, под Успенским собором и не имеет никакого надгробия, а тем более гробницы, а только доску с надписью «Усыпальница семьи Годуновых». Кроме того, семья Ф. И. во время наших переговоров выставила еще одно, совсем уже нелепое препятствие: «Приезжая в Париж, будет далеко ездить на могилу.» Явная нелепость. Проехав из США в Париж и имея автомобили, трудно преодолеть еще 40 километров! Было очевидно, что это просто отговорка. Нам казалось, что родственники просто ожидают возможности перевоза праха в Россию, но не хотят об этом говорить эмигрантам, не зная, как это будет принято.

Так этот вопрос и заглох. Умерла и вдова Ф. И., и почти все деятели нашего комитета «Кладбищенского попечительства», пришли новые люди, которым Ф. И. не был близок. Я сам вернулся на родину... Но вот в 1973 году исполнилось сто лет со дня рождения Ф. И., и в связи с этим событием в нашей советской прессе появился ряд статей. В журнале «Наш современник» — статья Владимира Солоухина «Три хризантемы» о том, как, будучи в Париже, он хотел положить эти три цветка на могилу Шаляпина и каких трудов ему стоило узнать, на каком кладбище он похоронен, и, наконец, уже в день отъезда, попав на кладбище, сколько трудов он затратил на то, чтобы найти могилу певца (хотя теперь, вероятно, на ней стоит приличное надгробие) и положить свои три хризантемы.

Этот рассказ вновь пробудил во мне чувства, которыми мы руководствовались, когда пытались спасти могилу нашего великого земляка от забытья. Ведь, бывая в Москве, часто наведываясь на кладбище Новодевичьего монастыря и посещая могилу Собинова, Неждановой, Станиславского, я всегда ощущал, что место Федора Ивановича здесь, среди земляков и соратников по искусству, среди своего русского народа, который он так любил. А тут еще в «Огоньке» появилась статья И. С. Козловского, в которой он, отдавая дань Ф. И., вскользь высказывал мысль об уместности рано или поздно перенести его прах в Москву.

Я загорелся вновь моей старой идеей, а так как к этому моменту из всей нашей старой «кладбищенской» плеяды в живых остался я один, то и решил, что надо начинать что-то делать мне. Я написал И. С. Козловскому, написал дочери Ф. И. Ирине Федоровне, получил от обоих самые живые и одобрительные отклики, хотел привлечь к этому и В. Солоухина, но нам не удалось встретиться. Потом заинтересовал одного из руководителей общества «Родина» и через него попытался что-то сделать. Как мне стало известно, этот проект очень заинтересовал и «Родину», и Министерство культуры, и ЦК КПСС, дети покойного также отнеслись к нему положительно, особенно находящаяся в Москве старшая дочь Ирина. Но одна из младших дочерей, Дарья Федоровна, вышедшая замуж за графа Шувалова, выставила просто неприличное условие: выплату, хотя бы частично, ущерба, нанесенного Ф. И. Шаляпину конфискацией его недвижимого имущества в России. Об этом написал в журнале «Огонек» кажется, И. С. Зильберштейн. А по французским законам, эксгумация тела может быть разрешена только в случае согласия всех наследников. После такого просто позорного «торга» все надежды перенести прах нашего великого артиста на родную землю погасли, и приходится примириться с мыслью, что пройдет еще 50—100 лет — и эта могила превратится в лучшем случае в археологический объект, если не разрушится совсем, так как память о Шаляпине за рубежом станет достоянием в лучшем случае искусствоведов, а для рядовых французов она погаснет, как погасли для нас, русских, имена, когда-то гремевшие: Малибран, Полины Виардо или Генриетты Зонтаг. На русской земле Шаляпин навсегда остался бы Шаляпиным, как незабываемы остались Федор Волков, Истомина, Мочалов...

В силу этого же закона невозможно перенести на родину из Ниццы прах А. И. Герцена, там погребенного, так как не удается установить всех наследников. А вот прах А. К. Глазунова удалось вернуть в Некрополь родного Питера... Чтобы закончить мои думы о Федоре Ивановиче, хочется привести два анекдота: один — случившийся лично с ним, а другой — им самим рассказанный.

Как-то, до войны 1914 года, Ф. И. Шаляпин был приглашен петь на каком-то приеме во дворце Великого Князя Владимира Александровича, на Английскую набережную в Петербурге. После концерта великие мира сего развлекались в особом салоне, а другие гости, в том числе и Ф. И. — в соседних гостиных. И вот лакей на подносе подает Ф. И. бокал венецианского стекла с шампанским от имени жены Вел. Кн. — Великой Княгини Марии Павловны с предложением выпить за ее здоровье. Ф. И. выпил и сказал лакею, что бокал берет себе на память о высочайшей милости. Прошло сколько-то времени. Шаляпин пел в Мариинском театре. После представления его пригласили в ложу к Вел. Кн. Марии Павловне, чтобы принять ее поздравление за хорошее выступление. «Вы — разорительный человек, Шаляпин, — сказала ему Вел. Кн. — Аплодируя вам, я порвала мои новые перчатки. А в прошлый раз вы разрознили мой набор из 12 венецианских бокалов!» На что Ф. И., вежливо склонив голову, ответил ей: «Ваше императорское высочество, эту беду легко исправить, если Вы присоедините 11 оставшихся к пропавшему...» Боюсь, что Великая Княгиня не оценила юмора артиста и серия бокалов осталась разрозненной.

Другой анекдотический случай рассказал сам Ф. И., и, хотя он довольно известный, все же считаю уместным его повторить. На заре театральной деятельности Ф. И. играл в одной провинциальной труппе. Давали что-то африканское... То ли «Африканку» Мейербера, то ли что-то в этом роде. По ходу оперы актер стреляет во льва, стоящего на высокой скале и убивает его, причем лев падает со скалы на подложенные внизу маты. Льва изображал человек, зашитый в шкуру. Обычный исполнитель этой эпизодической роли не то заболел, не то запил, и взяли какого-то другого статиста. Вот, проходит действие, стрелок выпускает стрелу. Лев стоит и не падает... Чтобы спасти положение, стрелок вновь заряжает свой лук, а из-за кулис шипят льву: «Падай! Да падай же, С. С.!» Лев трясется и не падает. Наконец, после третьей стрелы и еще более грозного рыка режиссера лев в отчаянии подымается во весь свой рост, осеняет себя в ужасе крестным знамением и тогда летит со своей скалы. Этот случай, приводившийся неоднократно, в устах Ф. И. приобретал полную достоверность.

Хочется все же верить, что наступит момент, когда или аппетиты Дарьи Федоровны уменьшатся, или пробудится совесть, или произойдут какие-нибудь иные изменения, и кто-то сделает то, что так хотелось мне осуществить, и прах Федора Ивановича найдет свое законное место в Некрополе Русской Славы на кладбище Новодевичьего монастыря... А пока, проезжая в машине мимо дома покойного Ф. И. и глядя на его мраморный бюст, украшающий фасад этого небольшого домика, я всегда возношу тихую молитву о его упокоении и благодарю Бога за то, что Он дал мне возможность видеть и слышать этого неповторимого артиста и удостоил меня чести проводить его в его последний жизненный путь, хотя и на чужой, но гостеприимной земле Франции.

Графиня
Елисавета Владимировна Шувалова
(урожденная Барятинская)
† 16.08.1938 г.

Похороны графини Е. В. Шуваловой (известной в «Большом свете» под именем Бетси в отличие от другой графини Шуваловой Сандры — Александры Илларионовны, рожденной графини Воронцовой-Дашковой) запомнились мне не только потому, что были одни из первых, в которых я участвовал после моего рукоположения, но и по тому воистину изысканному обществу, Это были блистательные осколки «Былого величия Российской Империи».

Графиня Е. В. Шувалова, была дочерью князя Барятинского, одного из ближайших и приближенных лиц Императора Александра III. Его младшая сестра Инна Барятинская была замужем за двоюродным братом моей тети М. А. Развозовой — Сергеем Ивановичем Мальцевым, наследником стеклянных мальцевских заводов в Гусь Хрустальном, и вместе с мужем и матерью трагически погибла в первые послереволюционные годы. Преданная гувернантка вывезла двух детей Мальцевых — Марильку и Сережу — за границу, и в Париже мы с ними встречались и вместе выезжали на балы. Брат Е. В. Шуваловой — Александр — был женат на одной из двух дочерей императора Александра II от его морганатического брака с княжной Е. М. Долгорукой, получившей титул светлейшей княгини Юрьевской. Сама Е. В. была и в Петербурге, и позднее в Париже видной представительницей «Большого света» и поэтому ее похороны были особенно торжественными и пышными...

Отрок Николай фон-Вах
† 26.08.1938 г.

Потонул, плавая на лодке вместе с товарищем и девушкой. В последнюю минуту этот 18-летний юноша уступил возможное спасение девушке, а сам погиб. Меня тогда особенно поразило и тронуло не только то, что гибель была столь необычна и можно сказать, героична, но и то, что его родители (отец был Литовский гусар) были в разводе, и вокруг свежей могилы стояли папа с женой и мама с мужем. Это как-то особенно подчеркивало, мучительно подчеркивало то, к чему мы часто привыкаем, как к житейской неизбежности. Потом я неоднократно посещал его могилу на кладбище Банье, и всегда было мучительно видеть это раздвоение семьи. Когда люди, ставшие уже чужими друг другу, как бы искусственно соединяются гробом того, кто родился как плод их давнишней и ушедшей любви.

Подобные чувства я всегда испытывал, когда бывал на том же кладбище Банье на могиле братьев Симковых. Я их не хоронил, но был очень дружен с их отцом, видным военным хирургом Симковым. Сейчас я вспоминаю его по аналогии. Это был трагический случай, который много дней занимал страницы многих парижских газет. У доктора Симкова было два сына от жены, с которой он развелся. Он был женат вторично и от второй жены тоже имел маленького сына. Как-то ранней весной старшие сыновья уехали на дачу под Парижем и... не вернулись. Им тогда было 19 и 13 лет. На ноги была поднята вся полиция. Предполагали несчастный случай и похищение с целью выкупа (Симков был состоятельным человеком), в то время кинднапинг был моден. Сам отец, обезумевший от горя, приходил ко мне с просьбой служить молебны. Сам он был еврей, принявший протестантскую религию, а жена его — православная так же, как и сыновья. Я много говорил с ним, поддерживал, как умел, хотя искренне мало верил в благополучный исход. Наконец, уже через 40 дней после пропажи выдвинули еще одну версию: мальчики могли пойти в ближайшие от дачи карьеры, оставшиеся от добычи песка, и там быть засыпаны. Послали бригады землекопов. Отец, конечно, был тут же... Наконец, один из рабочих с удовлетворением, которое можно понять, но не простить, закричал: «Они тут, я чувствую запах!» Бедный отец упал без чувств на землю, и таким его сняли вездесущие репортеры и поместили на следующий день в центральные газеты. Действительно, мальчики залезли в пещеру и были там засыпаны. Видимо, они пытались выбраться, так как старший зажал в руках волосы младшего, видимо, стараясь его вытащить из объятий песка. Это произошло 20 апреля 1938 года.

Совместные переживания этих дней очень сблизили меня с доктором Симковым, и он просил меня каждый год приезжать на могилу сыновей служить панихиду. И всегда по обе стороны могилы стояли папа и мама — чужие друг другу и объединенные только одним большим горем. Как-то раз с доктором приезжала и его вторая жена. А через два года я похоронил своего сына, и это еще больше сблизило меня с доктором, который много лет спустя, во время моей тяжелой болезни спас меня, после того как 10 врачей ничего не смогли сделать. Хотя я и не хоронил Андрюшу и Юру Симковых, но в моем синодике они находятся среди других.

Генерал Николай Неводовский
† 18.10.1939 г.

Этот генерал прошел бы среди многих прочих, которых мне пришлось отпевать и хоронить, но, во-первых, мы были хорошо знакомы с этим семейством и дружили с детьми, во-вторых, его смерть была связана с несчастным случаем. (Он ехал с крутой горы на велосипеде рядом со своей дочерью в местечке Брюнуа, и тормоза велосипеда лопнули, а спуск был очень крутой. Мне самому неоднократно приходилось спускаться с него на велосипеде. В результате генерал врезался в столб и разбился). Но самое памятное в этих похоронах, которые совершились в местечке, где они жили (Кэнсису-Сенар), было то, что присутствовал прямой и ближайший начальник покойного генерала — генерал Антон Иванович Деникин.

После кладбища сели за поминальный стол. Антона Ивановича посадили между архимандритом Никоном (Греве), в прошлом полковником Добровольческой армии, и мною. И всю трапезу мы разговаривали с Антоном Ивановичем. Я впервые видел его так близко и говорил с ним. Должен сказать, что он производил очень простое и скромное впечатление. Я рассказал ему случай, о котором он, конечно, ничего не знал. Дело было на юге России в период Добровольческой армии. Как-то мой тесть — полковник, придя домой на дачу, где жила его семья, сказал своей жене, что сегодня у них будет к обеду генерал Деникин со свитой. Кормить было нечем, времени на размышление тоже не было. У моей жены, тогда маленькой девочки, был поросенок, который бегал за ней, как собачка, и которого она очень любила. Так вот, этого поросенка решили принести в жертву для приема генерала Деникина. Я сказал Антону Ивановичу, что моя жена до сего дня не может простить ему гибель своего поросенка. Потом мы вместе возвращались в Париж. Об чем говорили? — не помню. Но помню, что впечатление от человека осталось хорошее.

Протоиерей Дмитрий Троицкий
† 1939 г.

Старый протоиерей из коренного провинциального потомственного духовенства. Попав в эмиграцию, он сперва служил на провинциальных приходах, потом его назначили в Русский Дом Ст. Женевьев де Буа, о котором мне придется говорить не раз. Там среди великосветского окружения его провинциальный и не слишком культурный облик был не ко двору. К тому же он был грубоват, и его перевели в Париж в один вновь возникший приход при общежитии для студентов. Там он служил до самой своей смерти. Когда умер викарий Владыки Евлогия епископ Иоанн, исполнявший обязанности благочинного парижских церквей, отец Дмитрий сам предложил себя на роль благочинного, и как с таковым, мне пришлось иметь дело несколько лет. У меня с ним конфликтов не было, и он относился ко мне неплохо, но все время поучал с вершин своей старой психологии провинциального священника, не учитывающего изменившуюся обстановку и аудиторию.

Очень интересно было слушать его рассказы о былом быте духовенства. Он служил где-то на берегах Волги, не то под Самарой, не то под Нижним Новгородом. И рассказывал, как еще до масленицы к батюшкам приезжали владельцы постоялых дворов и кабаков и заранее оптом скупали все приношения, которые батюшки получали на Радоницу: крутые яйца, куличи, булки и прочее. Все это было в таких масштабах, что, конечно, самому батюшке было бы не под силу этим воспользоваться. Тогда предприимчивые торгаши скупали все это заранее по очень низким ценам, чтобы потом торговать в Пасхальные дни в кабаках и трактирах. Он давал мне очень много практических советов, которыми я, конечно, не пользовался, так как, во-первых, был лишен потомственной «поповской» психологии, а, во-вторых, просто потому, что и время, и люди были другие.

После его смерти его вдова Дарья Сергеевна работала вместе с моей женой и мною в детском доме, куда были эвакуированы парижские дети эмигрантов во время войны из опасения бомбардировок. Позднее она приняла монашество и под именем матушки Серафимы трудилась в Ст. Женевьев алтарницей в кладбищенской церкви. В память того, что ее покойный батюшка хорошо ко мне относился, и к нам с матушкой она относилась хорошо, хотя вообще была человеком нелегким.

Блаженный отрок Сергий
† 19.02.1940 г.

Мне трудно писать о смерти моего сына, умершего в 10-летнем возрасте. Позднее просто приложу посвященную его жизни и смерти заметку видной учительницы Антонины Михайловны Осоргиной, ныне монахини Серафимы, а пока только немного вспомню о самом отпевании Сережи, совершенном в кладбищенской церкви Ст. Женевьев де Буа. Хотя за два дня до этого стояла холодная погода и были снежные заносы, день похорон выдался теплый и весенний, и было много подснежников. Храм был переполнен народом, приехавшим из Парижа, и детьми детского дома, в котором мы жили и работали с женой. Служило семь священников. После отпевания перед гробом пошел престарелый протоиерей Александр Калашников, а шесть других священников во главе с духовником Сережи — архимандритом Никоном (Греве) взяли и понесли гроб на руках из церкви до могилы. Почему так вышло? Не знаю, обычно этот почет делается только для священнослужителей. Когда потом мы все стояли у могилы, было теплое солнышко, чирикали птички. Могила была завалена венками и цветами, и, я думаю, Сережик, очень любивший церковь и все церковные службы, был доволен особым торжеством, которое ощущали очень многие, каким-то Пасхальным настроением, которое исходило от его благоухающей цветами могилы.

Протоиерей Михаил Осоргин
† 15.12.1939 г.

За два месяца до смерти Сережика, когда трудно было даже предположить, что его дни сочтены, умер отец нашего большого друга Антонины Михайловны Осоргиной, протоиерей Михаил. Я ездил на его похороны и провел два дня в этом особом мире, который назывался по имени местечка, предместья Парижа, «Кламаром». В этом местечке старый русский дипломат граф Хрептович-Бутенев купил себе старинное имение. Одна из дочерей графа была замужем за князем Григорием Николаевичем Трубецким, который после смерти тестя стал фактическим хозяином этого поместья.

Семья Трубецких была очень обширна, и многие из ее членов были весьма известны. Князья Сергей, Евгений, Григорий были философами. Один из них был ректором Московского университета. Был еще старший брат Петр и, кажется, семь дочерей, почти все замужние, и все они жили в имении или рядом. Осоргины, Чертковы, Гагарины, Лермонтовы, Самарины...

У всех детей были, в свою очередь, большие семьи. У о. Михаила Осоргина, который к моменту своей смерти был настоятелем домовой церкви имения (он был женат на Елисавете Трубецкой), было три сына и четыре дочери, а о количестве внуков и правнуков, я думаю, они и сами не всегда могли сказать. Но это был исключительно дружный клан, очень передовой по взглядам, глубоко церковный, и быть среди них, общаться с ними было большой радостью и счастьем. Вызванный Антониной Михайловной, я приехал к ним и провел с ними день, когда вся эта огромная семья, затаив дыхание, ждала момента великого таинства Смерти, когда Господь посылает Ангела, чтобы принять праведную душу. В этой благоговейной тишине не было безысходной скорби, а была тишина Великого Пятка. И потом, на похоронах почившего, когда гроб окружали близкие, а пел хор, составленный из детей и племянников, я впервые ощутил эту Пасхальную радость, которую через два месяца так явно мы ощущали на погребении нашего Сережика.

Мария Бодягина
† 20.07.1940 г.

Была война. Ее первая стадия, когда после затяжного стояния друг перед другом две армии зашевелились. Немецкая стала быстро наступать, а французская не менее быстро отступать. Половина мирного населения бросилась спасаться от немцев, думая, что можно уйти. В это время люди теряли друг друга, теряли самое дорогое из своего имущества, взятого в спешке с собой. Дороги были перегружены машинами, телегами, толпами людей. В 8 километрах от нашего детского дома в местечке Вильмуассон в городке Лонжюмо, где в свое время В. И. Ленин устроил свою партийную школу, проживала чета русских. Это было еще до войны. Потом жена ушла от мужа с каким-то мужчиной и переехала в Эльзас, а муж запил и умер. Его похоронили на кладбище в Лонжюмо. В июле 1940 г., вскоре после оккупации Парижа немцами, к нам в Вильмуассон прибыла повозка, на которой старались вернуться в Эльзас Мария Бодягина и тот мужчина, ради которого она бросила своего мужа. Они долго скитались по дорогам Франции, пока судьба не забросила их в старые для нее места. Но она была уже очень тяжко больна. Пришлось поместить ее в ближайший госпиталь, т. е. в тот же Лонжюмо, где она и умерла. Меня вызвали ее отпеть. Я поехал на велосипеде, т. к. никакой другой транспорт не ходил. Когда мы опустили ее в могилу, я внезапно увидел рядом с ее крестом крест с именем ее мужа. Она ушла от него, чтобы, проделав круг по всей Франции, лечь с ним в соседнюю могилу...

Вот каковы бывают повороты судьбы. Вспоминается и еще один момент. Была страшная жара. Все было выведено из строя войной, поэтому труп стал очень быстро разлагаться. Все машины бюро похоронных процессий, как и пожарные машины, уехали в эвакуацию. Для того, чтобы перевезти гроб из госпиталя на кладбище, мне реквизировали первую попавшуюся машину. Когда я вылез из машины, задыхаясь от трупного смрада, я прочел на борту машины надпись: «Духи Коти». Так комическое часто идет рядом с трагедиями.

Графиня Дина Татищева
† 17.08.1940 г.

Мой первый самостоятельный приход был Монруж — сразу за городской чертой Парижа. Но мне приходилось обслуживать и близлежащие местечки, не имевшие своих русских церквей. В одном из таких местечек жил граф Николай Дмитриевич Татищев, человек очень церковный, с которым мы были достаточно близко знакомы, т. к. он посещал иногда мой храм. Его отец, к тому времени уже умерший, был в свое время Ярославским губернатором, а его мать, Вера Анатольевна, была урожденная Нарышкина, дочь Обер-гофмейстерины Высочайшего двора, т. е. одной из самых видных дам придворного ведомства. Вера Анатольевна проживала как пенсионерка в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, и мы были с ней в очень добрых отношениях. Я знал, что Николай Дмитриевич был женат на графине Капнист (их свадьба была почти одновременно с нашей, и мы с ним ждали наших невест из Ниццы одним поездом в апреле 1929 г.). Слышал я, что Н. Д. женился вновь, но на ком, не знал и как-то не спрашивал его мать.

В августе 1940 г. почти сразу после занятия Парижа немцами, когда еще никакой транспорт не действовал, меня по телефону вызывает Николай Дмитриевич и спрашивает, могу ли я приехать к нему (это было километрах в 50 от нас), т. к. у него умерла жена. Ну, конечно, я сказал, что сейчас же выезжаю, сел на свой велосипед и поехал. Приехав к Татищевым, я застал там много народа, двух мальчиков-сироток лет 5—7. Усопшая лежала под иконами, занимавшими почти всю стену над ее кроватью, на руках у нее были четки. Мне рассказали, как сознательно она умирала с именем Иисуса на устах, как благословила своих деток. В общем, атмосфера была столь трогательной и умилительной, что я вознесся духом и служил панихиду с особым подъемом. Потом Николай Дмитриевич спросил меня, смогу ли я приехать завтра, чтобы совершить на дому чин отпевания. Я, конечно, ответил согласием и был несколько удивлен тем, что он особенно горячо благодарил меня и раза два переспрашивал, правда ли, что я приеду и можно ли об этом объявить.

Потом он вызвался проводить меня до околицы и при прощании еще раз горячо благодарил. Я спросил его, почему он так меня благодарит, когда я только выполняю свой долг. Он мне ответил: «Я боялся, что Вы откажетесь ее отпевать». «Почему?» «Да ведь она — некрещенная еврейка!» Тут уж я изумился окончательно. Мне в голову не могло прийти, что графиня Татищева, жена столь церковного Н. Д., может быть некрещенной еврейкой. Что было делать? Посоветоваться не с кем. Мой настоятель, протоиерей Лев Липеровский тоже уехал при приближении немцев. Снестись с Парижем, с Владыкой Евлогием, было невозможно. Телефон туда не действовал, да и говорить о таких делах в условиях немецкой оккупации было невозможно. После недолгого колебания я все же решил совершить отпевание, хотя не был уверен в каноничности этого решения...

Я спросил у Н. Д., как же так получилось, и он мне рассказал следующее: из Кишинева, бывшего тогда частью Румынии, в Париж для учения приехали три сестры — дочери не то раввина, не то кантора, но, в общем, из старой патриархальной еврейской синагогальной семьи. Познакомившись с ними, Н. Д. сблизился с одной из них, и под его влиянием она уверовала в Христа и решила креститься. Шел 1938 год, Европа уже пылала в пожаре войны. Чтобы повидаться с дочерями, собирались приехать родители из Кишинева, отчетливо понимая, что немцы скоро будут в Румынии, и тогда родителям может быть конец, и, во всяком случае, возможность свидания отпадает. Вот Дина и сказала Н. Д.: «Я не могу начинать свою христианскую жизнь со лжи — утаить от родителей такую вещь. А сказать им, что я христианка — это значит их убить. Пусть они приедут, мы попрощаемся и расстанемся, уж, вероятно, навсегда». Возможно, что это было позднее, в 1939 году. Когда родители уехали, история завертелась. Неожиданное нападение на Францию не дало ей возможность подготовиться к крещению, потом бегство пешком с малыми детьми по дорогам Франции, ночевки под бомбами под телегами и грузовиками и — возвращение домой с острой формой скоротечной чахотки. Вот так она и не успела стать христианкой по каноническому положению, хотя умерла христианкой по своему углубленному духу. На другой день я опять приехал на велосипеде. Совершил с большим духовным подъемом чин отпевания, проводил гроб на местное кладбище... Когда наладилось сообщение с Парижем и я смог поехать к Владыке, я рассказал ему, как перенесли момент оккупации, что произошло и в Русском Доме Ст. Женевьев, и в нашем детском доме Вильмауссон (они отстоят друг от друга на 4—5 км), потом я долго не знал как начать и наконец сказал, что сделал нечто такое, о чем даже боюсь сказать.

Он меня долго спрашивал и, наконец, я осмелился сказать, что отпел некрещенную еврейку. Владыко поначалу сделал строгий вид и спрашивал: «Как же ты мог? Как? И Евангелие читал? И «Со святыми упокой» пел? И «Вечную память» возглашал? Как же ты это сделал?» Я ему сказал все, как было, как она умирала. Потом сказал, что остались две сестры, которые тоже тянутся ко Христу, и я мог бы им показать пример отсутствия любви и наконец сказал, что не посмел отказать ей в недрах Авраама, Исаака и Иакова, на которые она имеет больше прав, чем я сам по своему происхождению и по духовной настроенности. Владыко рассмеялся, привлек меня себе на грудь и сказал: «Спасибо тебе, мой мальчик, что я в тебе не разочаровался!» «Но, Владыко, — сказал я, — в метрические книги я ее не записал». «А вот это уж мудро», — ответил мне Владыко. Потом я неоднократно спрашивал и архиереев заграничных, так сказать синодальной школы, и наших современных советских, — и все мне сказали, что поступил я правильно.

Остается добавить, что сиротки были помещены к нам в детский дом и долгое время жили у нас, под нашим присмотром. Вернувшись на Родину, я иногда имел о них сведения. Потом неожиданно старший из них, Степан, появился у меня в Ярославле. Оказывается, он работает в Москве во французском посольстве как атташе по делам культуры. Он приезжал так к нам раза три. Один раз с женой и тремя детьми. Старший из них так похож на Степу тех лет, что, увидев его, я с трудом сдержался, чтобы не заплакать. А потом один раз он приехал со своим отцом Николаем Дмитриевичем, которому захотелось повидать город его юности, губернаторский дом его отца на набережной. В нем сейчас картинная галерея. О его приезде писали в нашей местной газете. Сестры покойной Дины — одна была схвачена немцами и погибла в лагерях смерти. Что стало с другой — не знаю. Последнюю встречу с погибшей Бетси я хорошо помню. Я был у них, она вышла проводить меня в коридор. Попросила благословить, т. к. знала, что положение очень опасное. Немцы вылавливали евреев. Я благословил ее и больше не видел. Через несколько дней ее забрали навсегда.

Младенец Надя Титова
† 8.09.1940 г.

К каждому человеку у Бога свой подход... Иногда Господь подготовляет к испытанию длительным временем, постепенно; иногда удар падает неожиданно. Когда мы работали в детском доме Вильмуассона, у нас была работница судомойка, Нина Ивановна Титова. Не знаю, был ли у нее муж, о нем разговору не было, но была двухлетняя дочка Надя. Нина Ивановна, женщина истерическая, совершенно болезненно любила свою Надюшу и, работая на кухне в подполье, все время бегала на верхний этаж, где у нас помещались дети ясельного возраста, и в том числе ее Надюша.

Один раз ясельная воспитательница пришла сказать, что с Надюшей творится что-то странное. Ее сажают на горшочек, а она с него падает. Сперва думали — балуется и даже строго с ней поговорили, но она продолжает падать. Срочно все «начальство» собралось наверху, вызвали сестру милосердия, занимающуюся у нас медицинским уходом за детьми по указанию врача. Сразу увидали, что это что-то серьезное. Решили для начала обложить ее грелками и для этого за горячей водой спустились на кухню. Нина Ивановна в это время мыла посуду. Увидав ясельную воспитательницу, она сразу вскинулась: «Что-то с Надюшей?» Ну, ее успокоили, а потом сказали, чтоб она шла наверх. Тем временем прибыл вызванный врач и велел немедленно везти в Париж в специальный детский госпиталь. Мне пришлось взять на себя миссию сопровождать ее с ребенком на специальной машине в Париж.

Девочка к этому времени наполовину теряла сознание. Состояние Нины Ивановны можно не описывать. В больнице сразу сделали все, что можно, но... положение было безвыходное, и на другой день Надюша скончалась. Я с Ниной Ивановной отвез гробик на парижское кладбище, кажется, Тье или Банье, и там, на могиле совершил отпевание. Я боялся, что такая истерическая натура, как Нина Ивановна, будет на себе рвать волосы от отчаяния, но она, почувствовав, что положение безнадежное, сразу подобралась и очень мужественно несла свое горе. Думаю, что длительную болезнь дочери она бы не вынесла. Этот случай заставил меня призадуматься над тем, почему иногда человек умирает сразу, а иногда нужна длительная болезнь, чтобы подготовить окружающих. Я не могу вспомнить точное медицинское название болезни, от которой Надюша умерла. Для меня тогда не ЭТО было главным.

Владимир Войтенко † 9.02.1941 г.

Вскоре после оккупации Парижа немцами, в то время, когда я еще обслуживал мой первый приход в Монруже и уже жил в детском доме Вильмуассон, меня вызвали в Монруже в гостиницу, вернее, в дом с меблированными комнатами, в котором жило много моих прихожан, одиночек или бездетных пар. Там умер некто Владимир Войтенко. Он никогда не бывал в храме, был женат на испанке и не имел детей. Я его не знал. Его жена, очень верующая испанка, сочла своим долгом пригласить русского православного священника, чтобы отпеть мужа по русскому обряду. Когда я пришел в гостиницу, я увидел, что, кроме жены-испанки, хозяев гостиницы — французов и соседей, тоже французов, нет ни одного русского. Возможно, что с русскими соседями по гостинице он не общался, или его, может быть, не любили, но из русских не было никого. Мне показалось, что при таких условиях уместнее совершить православное отпевание на французском языке, благо у меня были все необходимые богослужебные книги по православному обряду, но на французском языке. Совершив в комнате усопшего чин отпевания, я проводил его тело до кладбища, причем на кладбище, услышав о необычно понятном чине, собралось еще больше французов. На могиле перед уже большой толпой французов я совершил заупокойную положенную литию (опять-таки по-французски) и сказал небольшое надгробное слово в духе экуменизма. Потом и вдова, и многие присутствующие горячо благодарили меня... Учитывая, что все католические службы совершаются на латинском языке, от которого французский отошел уж очень далеко, понятно, что, присутствуя на обычных католических отпеваниях, французы ни слова не понимали, и смысл происходящего от них ускальзывал.

Мария Дмитриевна Кашкина
(урожденная графиня Бутурлина)
† 5.03.1941 г.

Перед войной, в 1937—1939 годах, мы три лета проводили в детском лагере, в 15 км от Компьеня, в 100 км от Парижа на север, в местечке Эленкур-Сент-Маргерит. Моя жена работала там воспитательницей. Первые два года я приезжал к ним проводить свой отпуск, а на третий был приглашен там быть воспитателем и одновременно служить в походной церкви — неотъемлемой принадлежности каждого детского лагеря. Эта маленькая деревушка, расположенная в чудесной местности, среди полей битв 1914—1917 годов, была наполовину разрушена и, когда после войны жители получили контрибуции за разрушенные дома, то на эти деньги большинство купило себе что-то ближе к Парижу. Ко времени нашего там пребывания половина деревни была разрушена и не восстанавливалась. Населения стало очень мало. Школа для немногих детей помещалась в небольшом доме, а старая, чудом уцелевшая двухэтажная школа пустовала, и ее каждый год снимал для детского лагеря о. Александр Чекан, настоятель очень мощного пригородного прихода Бийанкур.

Кроме того, в этой же деревушке у частных людей на лето селились отдельные русские, как сказали бы теперь «дикие», а также имела свой маленький домик видная представительница старой Москвы — Мария Алексеевна Маклакова. Старая девица, очень энергичная, деятельная, с очень острым язычком. Москвичи ее побаивались и называли «ла вьерж фоль», т. е. «сумасшедшая девственница». Один ее брат — Николай — был одним из последних министров внутренних дел, а второй — Василий Алексеевич — послом Временного правительства в Париже. Он был одинок, и сестра жила с ним и вела его хозяйство, а на лето уезжала в свой домик в Эленкур-Сент-Маргерит. К ней постоянно приезжали и гостили очень интересные люди, а также бывали и те, кто снимал комнаты самостоятельно у местного населения в почти пустующей деревне: Мозжухины, известный бас Александр Ильич с женой, также известной пианисткой Клеопатрой Андреевной, выступавшей под именем Клео Каррини; потом семья Татариновых, Тучковы, Якунчиковы.

Среди прочих каждый год гостила у М. А. Маклаковой и Мария Дмитриевна Кашкина. Происходившая из древнего рода графов Бутурлиных эта в свое время более чем состоятельная женщина выехала из России не в первые годы после революции, а позднее, уже в 30-х годах. Эта разница всегда была очень чувствительна. Выехавшие в первые годы, годы разрухи и эксцессов, считали, что с их отъездом Россия кончилась, а осталось какое-то мокрое место под именем Совдепии. Те же, кто выехал позднее, хотя часто и испытывали многие превратности судьбы, но все же знали, что есть Россия, хотя пока и не совсем понятная, но которая является единственной наследницей всех старых русских духовных ценностей. Такова была и Мария Дмитриевна Кашкина. Я часто бывал в свободное время у М. А. Маклаковой, с которой наладил очень хорошие отношения, несмотря на многое, что нас разделяло, и там часто встречался и с Марией Дмитриевной и много говорил с ней. Она сразу мне стала очень близкой. Она много пережила. Тюрьма, ссылка, лагеря... Она была довольно грузная и ходила с трудом, так как ноги ее были перебиты... Но, несмотря на это, она сохранила очень теплые воспоминания о своих тюремщиках в лагере, молодых солдатиках, с которыми она там занималась иностранными языками. После всего пережитого она стала заикаться и, несмотря на свою сложную судьбу, всегда говорила мне: «В к-к-какое интер-ресное вр-ремя м-мы жив-вем! К-как я благ-годарна Богу за то, что Он дал мне жить-ть в так-кое инт-тересн-ное вр-ремя!» Когда началась война, из Парижа стали эвакуировать и детей и стариков (имею в виду, конечно, русских) и помещать их подальше от Парижа из страха перед бомбардировками и особенно газовыми атаками, которыми немцы «угощали» французов в прошлую войну. Один из флигелей в Вильмуассоне наполнили детьми (сперва их было около 200), а в главный дом, находившийся в 4, 5 км в Ст. Женевьев де Буа переселили стариков из Вильмуассона и приняли еще из Парижа, уплотнив их по два-три в комнату (до войны у каждого была своя комната). Среди вновь поступивших я увидал и Марию Дмитриевну Кашкину. Бывая регулярно в Ст. Женевьев, я всегда навещал ее и продолжал наши контакты, начавшиеся на полях битв Эленкура. Как-то раз, вернувшись в Вильмуассон из Парижа, где я еще обслуживал свой приход Монружа, я узнал, что из Ст. Женевьев мне звонили по телефону и, как мне передали дети, «Тетя с кошкой просит Вас зайти к ней». Я ломал себе голову, кто это «тетя с кошкой». На следующий день на велосипеде я приехал в Русский Дом и, въезжая около гаража, где всегда оставлял велосипед, увидел свет в часовне-морге, куда всегда ставили тела усопших пенсионеров до их перенесения в церковь для отпевания. Я спросил: «Кто умер?» Мне ответили: «М. Д. Кашкина...» Тогда я сообразил, что не к тете с кошкой меня вызывали, а М. Д. Кашкина почувствовав себя плохо, просила меня к ней приехать, м. б. желая причаститься. Увы! Было уже поздно, и откликнуться на ее призыв я уже не мог. На память о ней у меня осталась икона преподобного Серафима в серебряной рамке, бывшая с ней в ссылке и еще несущая на обратной стороне следы лагерной печати. В моей памяти М. Д. Кашкина осталась как пример человека, сумевшего увидеть историю не через призму личных невзгод и переживаний, а перешагнув через эти личные чувства и личные обиды.

Евграф Петрович Ковалевский
† 14.03.1941 г.

В среде русской эмиграции Евграф Петрович занимал видное место. Бывший земский деятель, член Государственной Думы, неоднократно посылавшийся русским правительством во Францию для разных дипломатических контактов. Он имел трех сыновей, которые тоже не прошли незамеченными в эмигрантской среде. Старший сын Петр окончил Сорбонну и получил звание доктора то ли филологических наук, то ли что-то, близкое к этому. Он написал несколько книг по русской истории, преподавал в Богословском Парижском институте русский язык и, кажется, латынь. Второй сын, Максим, был диакон. Оба они были долгое время иподиаконами Митрополита Евлогия, а позднее уступили место более молодым иподиаконам. Но Петр Евграфович всегда читал каноны во время соборных богослужений. Самый младший сын, Евграф, был фигурой интересной и экзотической. Человек большой фантазии, большого темперамента, при этом обладавший большим честолюбием. Он обучался в Богословском Парижском институте. Потом, когда наступил церковный раскол 1931 г., Петр остался с Владыкой Евлогием на ул. Дарю в кафедральном соборе, а два младших сына перешли в приход Владыки Вениамина, оставшегося верным Московской Патриархии.

Через какое-то время Евграф был рукоположен во иерея целибатом и основал приход для французов, стал заводить особый чин богослужения. О нем я когда-нибудь вспомню поподробней. Убедившись, что в лоне Московской Патриархии он не получит сана епископа, он внезапно стал менять юрисдикции и в конечном итоге был рукоположен епископатом Карловацкого синода в США во епископы, предварительно принявши монашество с именем Иоанн, в честь недавно перед этим незаконно «канонизированного» отца Иоанна Кронштадтского. Сразу после этого он ушел от карловчан и, вернувшись в Париж, продолжал обслуживать свой небольшой приход из своих поклонников-французов уже в сане епископа, но никем не признаваемый, в сущности, раскольником.

Покойный Евграф Петрович очень переживал странные поступки своих младших сыновей, сам будучи, хотя и либеральным, но сугубо буржуазным элементом. С ним было очень интересно разговаривать. Он много говорил о временах еще до войны 1914 года, когда в разгар франко-русского альянса были частые взаимные контакты между французскими и русскими общественными деятелями. Я помню, как-то раз он рассказывал, как на заре своей общественной деятельности он в числе какой-то делегации прибыл в Париж и был на приеме у президента Республики. Этот пост в то время занимал или Лубэ, или Фальер. Всех гостей делили на три группы. Самые почетные представлялись лично Президенту и удостаивались рукопожатия, вторые — рангом пониже — только представлялись все вместе, их имена назывались, и Президент с ними раскланивался, делая общий поклон. Самые неважные до Президента просто не допускались, их сразу направляли в буфет, где было приготовлено угощение. В свой первый приезд Е. П. Ковалевский имел более, чем скромный чин Надворного Советника. Французы, не слишком, видимо, сведущие в тонкостях русского титулования, перевели это как «Консейе де ла Кур», т. е. Советник Двора (какого? — видимо, Высочайшего...). Тотчас его берут за ручки, ведут в главный зал, представляют Президенту. Тот жмет ему руку, говорит ласковые слова... Прошли годы и вновь Евграф Петрович попадает в Париж в составе какой-то думской группы. На этот раз он уже Тайный Советник, т. е., говоря военным языком, — генерал-лейтенант. Ну, теперь почести будут еще больше! Французы перевели «Тайный Советник» как «консейе приве», что звучит как «частный советник», т. е. — стряпчий, — и его, не допуская к Президенту, направляют прямо в буфет. Я очень ясно помню этот его рассказ, но не вполне уверен, что это случилось с ним самим или кем-то из членов их делегации, т. к. не вполне уверен, что Е. П. имел чин Тайного Советника. В эмиграции он был непременным участником всех собраний, всех молебнов, всех панихид и погребений. Но вот мы похоронили и его самого на кладбище Медона, где он жил под Парижем.

Дмитрий Сергеевич Мережковский
† 9.12.1941 г.

Д. С. Мережковского я никогда при жизни не видал, но хорошо знал по портретам, появлявшимся часто в газетах и особенно в журнале «Иллюстрированная Россия», в котором он принимал участие. Это был очень хороший, прекрасно иллюстрированный журнал, издававшийся Мироновым и привлекавший к себе лучшие литературные и художественные силы эмиграции. В похоронах я принял участие, так как в это время уже по совместительству с детским домом обслуживал и русское кладбище и встречал всех покойников, как привозимых к нам для отпевания в нашей церкви, так и тех, кого отпели в Париже, а потом привезли к нам. Похороны привлекли массу народа, все культурные слои эмиграции, многих французов, поклонников покойного Мережковского.

Кроме многолюдства, ничем эти похороны не запомнились. А. Н. Бенуа создал чудесный памятник на могилу Мережковского. Но вот случай, который мне запомнился: война уже подходила к концу. Как-то раз я шел по кладбищу, и вижу — вдали идет молоденькая девушка, почти девочка... Юбка выше колен, в руках сигарета в длиннющем мундштуке, и с двух сторон под руки ее ведут два немецких офицера. Меня возмутило все это. Во-первых, такая юная девица — и с офицерами, в столь броском костюме. Подойдя поближе, я увидел, что она накрашена сверх всякой меры, и только поравнявшись с ними, к ужасу узнал в этой «девочке» вдову Мережковского Зинаиду Николаевну Гиппиус, которой к этому времени было наверно уж под 70 лет. В своем возрасте она сумела сохранить и девичью фигуру, и юные ножки, открытые выше колен. Кто были эти два немецких офицера — культурные люди, знавшие творчество Мережковского и приехавшие поклониться его могиле, или же русские эстеты, нарядившиеся в немецкие мундиры (увы, были и такие...) — этого я не узнал, но эта встреча навсегда врезалась в память. Больше З. Н. Гиппиус я не встречал. Вообще на кладбище она приезжала редко.

Княгиня София Николаевна Васильчикова
(урожденная княжна Мещерская)
† 29.04.1942 г.

Княгиня С. Н. Васильчикова была сестрой мужа нашей директрисы в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, кн. Петра Николаевича Мещерского. Она была вдовой бывшего члена Государственного Совета, бывшего министра земледелия, кн. Б. А. Васильчикова. В свое время, во второй половине войны 1914—1917 гг., о ней много говорили... Она была послана под эгидой Международного Красного Креста в Германию, чтобы проверить состояние лагерей для русских военнопленных. По своем возвращении под впечатлением страданий наших солдат в плену и под впечатлением все большего авторитета Распутина при дворе, она написала письмо Императрице Александре Федоровне как женщина женщине, умоляя ее услышать голос людей, желающих счастья Родине. В ответ на это письмо ее мужа вызвал к себе министр двора и объявил ему Высочайшее повеление о высылке его жены в Новгородскую губернию. Это был факт, не имевший места со времени императора Павла I. В эмиграции княгиня проживала скромно со своим мужем, а потом, после его смерти, заканчивала свою жизнь в Русском Доме, около своего брата и невестки. Мне часто приходилось ее исповедовать, беседовать с ней, и перед своей кончиной она вызвала меня в свою комнату, где после тяжелой ночи и умерла у меня на руках. Рядом сидела ее невестка, очень с ней дружная, княгиня Вера Кирилловна, и ее брат Петр Николаевич. Память о покойной Софии Николаевне осталась как память об очень скромном, умном и тактичном человеке, человеке большой доброты.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
AsiaA
сообщение 30.6.2010, 1:37
Сообщение #105


Участник
**

Группа: Пользователи
Сообщений: 26
Регистрация: 7.6.2010
Пользователь №: 990



Цитата(Игорь Львович @ 28.6.2010, 5:50) *
Но вот случай, который мне запомнился: война уже подходила к концу. Как-то раз я шел по кладбищу, и вижу — вдали идет молоденькая девушка, почти девочка... Юбка выше колен, в руках сигарета в длиннющем мундштуке, и с двух сторон под руки ее ведут два немецких офицера. Меня возмутило все это. Во-первых, такая юная девица — и с офицерами, в столь броском костюме. Подойдя поближе, я увидел, что она накрашена сверх всякой меры, и только поравнявшись с ними, к ужасу узнал в этой «девочке» вдову Мережковского Зинаиду Николаевну Гиппиус, которой к этому времени было наверно уж под 70 лет. В своем возрасте она сумела сохранить и девичью фигуру, и юные ножки, открытые выше колен.


smile.gif Увидев знакомую личность (по урокам литературы), не удержалась, позвонила и зачитала эти строки моей маме (она филолог, литературовед): мы в восторге от этой женщины!!!
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 3.7.2010, 0:00
Сообщение #106


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Виктория Сливовская
ПОЛЬСКАЯ СИБИРЬ — МИФЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Много лет тому назад — в 70-е и 80-е гг. прошлого столетия — мы c Ренэ встречались в Москве (и в Варшаве) с писателем Сергеем Залыгиным, автором нашумевшего тогда романа «На Иртыше». Он был коренным сибиряком, о Сибири писал и однажды с горечью нам сказал о своей боли: что его родной край, его большая «малая родина» связана со всякого рода ужасами и с ними ее прежде всего ассоциируют, забывая о ее необыкновенной красоте, неизмеримых богатствах, о населении, с открытой душой принимавшем всех чужих, инородцев, в том числе и поляков. В этом мы имели возможность убедиться, путешествуя в 90 е годы по Сибири в поисках материалов о польских политических ссыльных XIX века. Но всё же в общественном сознании поляков — да и не только их — слова «Сибирь», «сибирская каторга» звучат зловеще, что так опечаливало Залыгина. Ведь даже в популярной русской песне за словами «Я Сибири не страшуся, Сибирь ведь тоже русская земля...» таится повсеместное чувство страха, которое надо превозмочь!

В литературе: в стихах, драмах и романах, — а также в живописных полотнах, которые чаще всего появляются как иллюстрации польской ссылки, на первый план неизменно проступает мотив ужаса: он преобладает в произведениях сибирского ссыльного Сохачевского и никогда не видавшего Сибири Яцека Мальчевского. Все они создавали миф Сибири с его символом — трудящимся в рудниках, прикованным к тачке каторжником. Тем временем реальная жизнь каторжников и поселенцев была далека от господствующих о ней представлений. И об этом я хочу вам сегодня рассказать.

Как известно, по крайней мере на протяжении четырех столетий, особенно в период после разделов Речи Посполитой, Сибирь не была для поляков понятием сугубо географическим, хотя, конечно, географическую Сибирь охватывала. Она была по существу суммой испытаний, которые стали уделом польских ссыльных на огромных пространствах Российской Империи как до Урала, так и за ним. Сибирскими ссыльными считались и прибывавшие в Архангельскую и Пермскую губернии — всюду, где было очень холодно, равно как в киргизские степи или на территории, занимаемые всеми тремя отдельными корпусами, — не только Сибирским, но и Оренбургским и даже Кавказским. Не случайно и в межвоенный период, во Второй Речи Посполитой, и ныне, после II Мировой войны, к Союзу сибиряков принадлежали и принадлежат все побывавшие на каторге и в ссылке (а в XX веке — в ссылке, на поселении и в лагерях), независимо от того, были ли они в настоящей Сибири или на Дальнем Севере, в степях Казахстана или в пустынном Узбекистане.

Вот несколько примеров из прошлого.

Самуэль Пешке, взятый в плен во время наполеоновской кампании 1812 г., провел зиму этого года в Саратовской губернии, однако был убежден, что находится в Сибири, и сетовал на жуткий мороз и надоедливые «сибирские ветры». Когда в Кракове в 1857 г. был опубликован список пребывающих в Вятке польских офицеров — участников восстания 1830 г., то ему дали следующее название: «Список сосланных в Сибирь, а именно в Вятскую губернию, участников восстания 1831/1832, пребывавших там в 1832 году». И никого это не удивило. Сведения о том, где и в каких условиях находились «польские бунтовщики», долгое время были совершенно неизвестными. Утверждалась «черная легенда» Сибири, той Сибири, в которой пребывали поляки начиная с XVI века, с военных времен Стефана Батория, потом барские конфедераты, участники очередных восстаний: Тадеуша Костюшко 1794 г., 1830 го, 1831-1832, 1863-1864, заговоров и тайных кружков 1833-1862 гг. Год за годом представители очередных поколений уходили в тот же путь — на восток...

За исключением 1815-1832 годов, времен «Королевства Конгрессового», когда, согласно конституции 1815 года, утвержденной Александром I, русским императором и польским королем одновременно, граждане этого Королевства все наказания отбывали на его территории, и только польские «преступники» из так называемых западных губернии — Гродненской, Ковенской и Виленской — шли в Сибирь.

За что и на какие сроки они принуждены были покидать свои родные места и куда их отправляли?

Самым крупным преступлением было участие в восстании, то есть в «бунте» или «революции» по тогдашней терминологии; причем не обязательно на землях Российской империи; строго наказывалось участие в событиях «весны народов» 1848-1849 гг., особенно в венгерском восстании, и вообще «побег за границу», связи с польской эмиграцией, привоз и распространение эмигрантских изданий, в том числе напечатанных там произведений Мицкевича; члены небольших кружков, в которых читалась «запрещенная литература», обычно знакомились с Сибирью по суду, чаще всего военному, или высылались административным путем. К ссылке приговаривали молодых людей даже за «намерение» бежать или присоединиться к восставшим; их родных — за оказание помощи «бунтовщикам» (предоставление крыши, еды, одежды и т.п.), а также за «недонесение» (в архивах можно встретить такое, например, обоснование приговора: отец не сообщил местным властям, что его сын ушел в отряд повстанцев). Не прощалось пьяному, неприлично выразившемуся о Его Императорском Величестве и вообще вызывавшему подозрение в «нетрезвом образе жизни» и «склонности к скандалам». Ссылка могла тоже носить превентивный характер: за так называемую «неблагонадежность» высылались с места жительства «до успокоения края» — и за «бродяжничество»: бродяга мог ведь оказаться пребывавшим в розыске дезертиром или иным «неблагонадежным». Случалось даже, что «непослушных сыновей» ссылали по просьбе отца или матери, которым их отпрыски изрядно надоели (но это было редкостью). Никто не знал истинной причины их пребывания в ссылке, и они считались политическими узниками...

Среди наказаний, предусмотренных в своде законов, самыми тяжелыми считались каторжные работы в рудниках, потом — на заводах и в крепостях, на определенное время или «навечно». Значительно более легким — по сравнению с каторгой — наказанием было поселение в местах «более или менее отдаленных», в Сибири или в одной из четырнадцати внутренних губернии. Арестантские роты с их принудительными работами предназначались главным образом для не-дворян, то есть для представителей крестьянского или мещанского сословия. После отбытия срока на каторге или в арестантских ротах ссыльных отправляли на поселение: сначала в Сибирь, а потом уже во внутренние губернии империи. Нужно еще вспомнить о таких наказаниях, как жительство (под него подпадали те, кто сумел доказать свое дворянское происхождение) и водворение (предназначенное для провинившихся крестьян) 1.

Вопреки этой классификации и общему мнению, в первой половине XIX века самым тяжелым наказанием была военная служба (минимум 15 лет!), где смертность была самой высокой, прежде всего из-за повсеместных эпидемий, а условия жизни нередко невыносимы, так же как часто применяемые телесные наказания — «прогон сквозь строй». Во второй половине XIX столетия наибольшее распространение получает водворение — прежде всего ради колонизации Сибири. Как правило польских переселенцев не касались амнистии, применявшиеся ко всем другим категориям. Переселенцы со своими семьями оставались пожизненно в Сибири, прежде всего Западной (в Томской губернии). Их потомков мы встречали и в нынешнее время.

Военная служба в Оренбургском и Кавказском корпусах предполагала участие в покорении новых территорий и их населения, часто жестоко сопротивлявшегося. Эта служба имела амбивалентный — весьма противоречивый — характер: с одной стороны, здесь легче было получить аванс, ордена и звания, а дослужившись до ранга офицера — выйти в отставку и вернуться на родину. Об этой сложной ситуации писали многие мемуаристы; некоторых служба в корпусах доводила до самоубийства, иные сходили с ума. О причинах говорят неопубликованные письма одного из польских «кавказцев», бывшего студента Киевского университета Владислав Юрковского (1817-1875), которые он писал после боя. Вот характерный отрывок: «Крик, стоны, выстрелы слышались отовсюду, всех пронизывал панический страх, мне казалось, что наступил конец света». И поражающий финал этого боя: «Пули, гранаты, картечь разваливают стены саклей, жители просыпаются в тревоге; они еле успевали выбежать с оружьем, оседлать коней, а уже казаки влетели во двор, пехота окружила аул. Горцы, предвидя свою гибель, бросились с яростью как тигры: каждый из них погибает в отчаянии, но с чувством, что не зря, если убил хотя бы одного врага. Схватились с собой бешено обе стороны. (...) Женщины, до сих пор безучастные, тоже взялись за оружие. (...) Бежит через двор редкая у черкесов красавица, чудесная блондинка (...) но не добежала; схватил ее казак (донец) за волосы, длинные, густые, прекрасные, и с ней побежал к отряду. (...) Еле к вечеру закончилась схватка. Когда я присматривался к чудесным волосам четырнадцатилетней раненой узницы, к бледным щекам прекрасной блондинки и целой толпе пленников, радостный солдат гордо поднял руки вверх, держа в них две головы горцев — одна принадлежала отцу узденки [то есть дочери вождя] — сама черноглазая об этом с плачем простонала» (как отмечает он в своих письмах, бои, в которых пришлось участвовать ему и другим полякам из возглавляемого Шимоном Конарским Союза польского народа, ставившего в заголовке своих программных документов слова-лозунги «За нашу и вашу свободу», «С народом и через народ», — эти бои шли в районе Грозного).

То же самое происходило на так называемой Оренбургской линии; чтобы получить «ясак» — обязательную дань от степных жителей, — не обходилось без насилия: сжигались киргизские аулы, гибли их жители. Об этом писал в своем дневнике униатский ксендз Ян Генрих Сероцинский, официально служивший рядовым в русской армии за участие в восстании 1831 года. В действительности, будучи преподавателем Омского войскового казачьего училища, он давал уроки сыну директора, который стал его защитником. Но даже директор не смог уберечь Сероцинского от страшного наказания за участие в так называемом омском заговоре 1833 года. Вместе с товарищами, мечтавшими о побеге через Бухару в Китай и дальше в Европу, он был арестован, после длительного следствия осужден в январе 1837 г. на 6 тысяч палочных ударов и умер во время экзекуции в Омской крепости в марте того же года, вместе с четырьмя обвиненными солдатами. 12 осужденных пережили это ужасное наказание, утвержденное самим императором Николаем I. Омский заговор — это одна из самих потрясающих страниц в истории польской ссылки первой половины XIX столетия.

Совсем по-другому складывалась жизнь польских каторжников и ссыльных в Восточной и Западной Сибири. Тут даже рядовые солдаты получали льготы: им разрешали жить на частных квартирах, зарабатывать на жизнь уроками, а некоторые даже не носили солдатских шинелей. Всё, конечно, зависело от командира.

В Омской крепости над поляками издевался Васька Кривцов, описанный в «Записках из Мертвого дома» Достоевского, а также в воспоминаниях Шимона Токажевского.

Но уже Роман Сангушко (1800-1881), которому Николай I заменил каторгу военной службой, жил весьма привольно. В то же время царь приказал отправить этого видного аристократа в Тобольск пешим этапом за то, что он отказался назвать истинную причиной своего участия в восстании 1831 г. — смерть любимой жены и тоску по ней — и заявил, что присоединился «по убеждению», вполне сознательно, как истинный поляк. Роман Сангушко жил в трехкомнатной квартире, держал лошадей и охотился в местных лесах, получал регулярную помощь из дома, еду и деньги, благодаря чему мог оказывать помощь многим тобольским ссыльным. Большую роль в этом играли связи его родных с русской аристократией и придворными кругами в Петербурге. Однако, чтобы быстрее вернуться в свое имение, он уже в 1834 г. ходатайствовал о переводе на Кавказ; там за храбрость он получил в 1838 г. орден св. Станислава, а в 1845 г., после отставки в ранге поручика, покинул Кавказ и вернулся в родную Славуту, оставшись после нескольких ранений совершенно глухим...

Большинство польских каторжников и ссыльных XIX века хуже всего вспоминало дорогу в Сибирь. Грязные этапы и полуэтапы, полные насекомых, гул проклятий и оргии уголовников — муже-, жено- и детоубийц, хваставшихся своими преступлениями; примитивные, вечно пьяные этапные офицеры и солдаты, и т.д., и т.п. Потом, на месте, всё оказывалось далеко не таким страшным, как предполагалось, по сравнению с пережитым в пути.

В большинстве случаев польские каторжники не отбывали предназначенного им наказания — разве что только в самые первые дни, о чем пишут все мемуаристы. Для выполнения каторжных работ, таких как, например, в Иркутском соляном заводе — хорошо известном Усолье — или в нерчинских и других рудниках, хватало уголовников и вольнонаемных рабочих. По всей Сибири и зажиточные купцы, и представители местной администрации нуждались в хороших врачах, учителях, способных подготовить их чад в гимназию или высшее учебное заведение, о которых на местах можно было только мечтать, а также в воспитателях, способных обучать дочерей и музыке, и танцам, и живописи; и, наконец, со временем — в честных и опытных администраторах золотых приисков. Вопреки запретам, ссыльных поляков охотно брали на работу в канцелярии («для письма» по тогдашней терминологии) — для разбора приходящих бумаг и ответа на всяческие запросы. В официальных документах все они фигурировали, конечно, как строго выполнявшие предназначенные им по приговору наказания. Для них были специально заказанные на заводах Демидова, легко снимавшиеся кандалы — на случай приезда ревизора. До столиц было тогда далеко, и всё по сути дела зависели от местных чиновников, начиная с генерал-губернатора и кончая самым мелким чинушей или полицмейстером.

Вот несколько наиболее ярких примеров.

В Иркутске во второй четверти XIX века в канцелярии гражданского губернатора за приходившие к ссыльным письма и передачи отвечал некий Ярин — мошенник и вор. Когда его уволили и на это место пришел честный чиновник, дело совершенно изменилось: перестали пропадать письма и деньги. Но радость продолжалась недолго — хороший чиновник получил другое назначение, предполагавшее более высокий заработок. Тогда, чтобы удержать чиновника на старом месте, иркутские ссыльные — поляки из организации Конарского и декабристы — решили собирать деньги, чтобы возмещать ему разницу, лишь бы он остался на прежнем посту. Как постановлено, так и сделано.

Трудно поверить в то, что каторжник, доктор Бопрэ из Кременца, имел за Байкалом около Большого Нерчинского завода крупное хозяйство, в котором работал другой каторжник — батрак Бальцер Сусло, член Демократического союза ксендза Петра Сцегенного: там он исполнял часть назначенного судом наказания (10 лет каторги в рудниках). И не только он. Когда во время полевых работ не хватало рабочих рук, Антоний Бопрэ нанимал роту солдат и платил в казну и за работу «своих», и за работу солдат всё, что полагалось. Обо всём этом мы узнаём из сохранившихся книг, в которых отмечались все приходы и расходы этого великолепного предприятия — и ведро водки на праздники, и взятка полицмейстеру, земляника и сметана к очередному празднику. Бопрэ записывал скрупулезно всё, что брал для себя, — на сигареты, конверты и т.п. В его Польском доме обедали одинокие забайкальские ссыльные: кто мог — платил, у кого не хватало денег — обедал бесплатно.

Конарщики — члены Союза польского народа из Царства Польского, с Волыни и Подолья, из Вильна (Вильнюса) и Дерпта (Тарту) — были группой, связанной дружескими и родственными узами, они помогали друг другу и остальным товарищам по ссылке. Они великолепно организовались в так называемые «огулы» («общаки»), на что местные власти смотрели сквозь пальцы. Благодаря помощи Комитета опеки, созданного двумя аристократками, Ксаверой Грохольской и Розой Собанской, названной «Розой Сибири», они получали и одежду, и продовольствие, и деньги, и книги. А самое главное — письма!

Огулы — иркутский и забайкальский — имели свои правила (уставы): сколько надо отдавать из полученных и заработанных денег в общую кассу, как себя вести по отношению к представителям власти; категорически запрещалось злоупотреблять алкогольными напитками и азартными играми. За это исключали из организации. Не одобрялись замужества с сибирячками, так как по закону 1836 г. родители в смешанных семьях обязаны были воспитывать детей в православном вероисповедании.

О жизни польских ссыльных во второй четверти XIX века мы узнаём из удивительного документа — сибирского дневника конарщика Юлиана Сабинского. Дневник этот только что опубликован издательством «Неритон» совместно с Институтом истории ПАН. Сабинский день за днем описывал все события с 1839 по 1857 г., до тех пор пока он — как и другие ссыльные: поляки и декабристы — по случаю коронации Александра II в 1856 г. не получил возможности вернуться в родные места. К теме возвращений я еще вернусь, если хватит времени. Дневник — это два тома ежедневных записей (в конце пребывания уже с пропусками), две тысячи страниц, плюс третий том — 170 страниц именного указателя, включающего свыше полутора тысяча имен. Дневник и его автор — это поистине уникальное, единственное в своем роде явление. Мы его трижды читали полностью: сначала сверяя компьютерную перепечатку с оригиналом (страницами ксерокопий), потом редактируя и составляя указатель и, наконец, читая корректуру, каждый раз удивляясь как содержанию записей, так и личности автора — человека необычайного характера, силы духа, всесторонне образованного, полиглота: он объяснялся на всех европейских языках — английском, французском, немецком, итальянском и был их превосходным преподавателем; русского он не знал, но в ссылке изучил так, что не только мог изъясняться, но и читать великих классиков с Гоголем во главе; в самый начальный период этот каторжник, когда пришлось из-за болезни позвать местного врача, который языков, кроме родного, не знал, — Сабинский вел с ним разговор по латыни. Кстати, один из губернаторов, некий Копылов, переводчик Светония на русский язык, приглашал его и других польских каторжников, чтобы за столом поговорить на любимой латыни, которой в Сибири в его окружении никто не знал...

Сабинский учил и воспитывал самоотверженно и с талантом, у него всегда было больше желающих, чем свободного времени. Он учил детей Волконских и Трубецких бесплатно, и ничто не могло изменить его правил: он всегда помнил и подчеркивал, какую помощь польским ссыльным оказали в самый трудный начальный период пребывавшие в Восточной Сибири с 1826 г. декабристы. Будучи учителем сына Волконских Михаила, он целые месяцы жил в их доме, участвовал во всех семейных праздниках, в горечах и радостях. Всё это мы узнаём не из кратких воспоминаний, написанных спустя годы (таких много), а из ежедневных записей, по свежей памяти. И мы понимаем, что каторга и ссылка тех лет не сводилась к тяжелому физическому труду, а знаменовалась страшной, ежедневной тоской по своей семье, по друзьям, по родным местам. Декабрист Лорер записал в воспоминаниях свой разговор со ссыльным поляком, который каждый день гулял по одной и той же дороге. На вопрос, почему он не изменяет направления, получил ответ: когда я иду на запад, мне кажется, что я всегда чуть-чуть ближе к моей родине...

Сабинский тоже очень страдал, что он учит и воспитывает детей пусть даже уважаемых и любимых друзей, но всё же это «чужие» дети, а не свои: он ведь оставил дома троих (двух сыновей и дочь); уже когда он собирался в дорогу в Сибирь, умерла его обожаемая жена, и ему не дано было с ней попрощаться; он не был на похоронах матери и отца; об их смерти, как и о уходе самых близких друзей и родных, он узнавал из запоздалых писем. Он оказался в чужой среде, кругом слышал чужой язык и иногда сомневался, изменится ли когда-либо его положение. Вот в этом и была трагедия ссылки в Сибирь. Он и другие ему подобные, высоко ценившие личную свободу и чувство собственного достоинства, с трудом привыкали к зависимости от всяких «начальничков», даже хорошо к ним относящихся. Примеров много. Вот Андрей Павлович Мевиус, управляющий Сибирскими солеваренными заводами, — он оставил Сабинского и Леопольда Немировского, чтобы они отбывали годы каторги, обучая его чад. С одной стороны, это удача, но с другой... Любую поездку к друзьям, пребывавшим в Александровском винокуренном заводе (в Иркутске) или в иной местности, надо выпрашивать — без разрешения начальника нельзя покинуть Усолье даже на самое короткое время. Сабинский не жалуется, но это чувствуется между строк. Потом, в Иркутске, он уже поселенец, желанный гость в доме генерал-губернатора Вильгельма Руперта, учит языкам его дочерей, обедает за одним столом с хозяевами, приглашен на семейные праздники, весьма огорчен приближающейся отставкой уважаемого генерала. И в то же самое время вдруг вспоминает Мевиуса и записывает свой с ним «искренний» разговор, когда высказал все накопившиеся претензии: что всё время, проведенное в Усолье, тот относился к нему и другим польским ссыльным с невыносимым снисхождением, не приглашал к столу, а заставлял обедать со слугами или за отдельным столом. И старик Мевиус извинялся, просил прощения.

Вот почему с таким уважением вспоминали в Сибири польских ссыльных первой половины XIX века, а газета «Сибирь» сожалела, что после амнистии 1856 года почти все они уехали.

Но не успели они покинуть Западную и Восточную Сибирь, а также 14 внутренних губерний империи, как двинулась другая волна ссыльно-каторжан: сначала участников патриотических манифестаций 1861 г., тайных кружков 1862 г., а вскоре восстания 1863-1864 гг. Это была кульминация польской ссылки того столетия: в нашей картотеке фигурирует свыше 40 тысяч фамилий ссылаемых по всем перечисленным мною формам наказаний: на каторгу, поселение, в арестантские роты, на жительство; правда, в армию участники восстания попадали только в самом начале. С военной реформой 1864 г. этот вид наказания был отменен, так же как и ужас «прогона сквозь строй» — нередко кончавшегося смертью под палками: телесные наказания остались лишь как страшное воспоминание о минувшем (сохранились только применяемые в особых случаях розги, не лишавшие жертв жизни). Зато значительно возросло количество высылаемых на водворение и в арестантские роты.

Про ссыльных второй половины века я не буду сегодня распространяться. Их судьба тоже далека от мифа о «прикованных к тачкам» каторжникам. Не случайно жизнь в Усолье один из них назвал «Аркадией». Другой мемуарист сообщает, что никогда и нигде в своей жизни он не встретил столько интересных людей и не слышал таких лекций и дискуссий, как на усольской каторге. Но, конечно, так было не везде. Судьба некоторых, особенно духовных лиц, была весьма тяжелой. Об этом подробно пишет в своих книгах мой коллега, профессор Люблинского католического университета Эугениуш Небельский.

Самым трагическим в истории этой ссылки было Забайкальское восстание 1866 года. Оно тоже — как и «омское дело» — закончилось смертью, на этот раз расстрелом зачинщиков, и строгими наказаниями всех остальных. На эту тему мы опубликовали книгу воспоминаний; им я посвятила главу в своей книге «Побегииз Сибири» (о побегах польских ссыльных в XIX веке).

Но и в это время создавались «огулы», вместо каторги занимались учебой и обучением. Большое количество сосланных и разнообразный социальный состав обуславливали возникновение конфликтов. Об этом можно говорить очень долго.

Хотелось бы еще в заключение сказать, что глубоко ошибаются историки и особенно журналисты, у нас и за рубежом, называя ссылку в Российской империи «царским Гулагом». Русское государство Романовых во все времена своего существования было самодержавной монархией с разными оттенками в разные периоды; оно не имело ничего общего с тоталитарной системой. Целью всех видов ссылок от каторги до жительства не было истребление «неудобных» элементов населения, но их изоляция и, как сегодня модно говорить, ресоциализация; когда кончался назначенный срок (по амнистиям всегда сокращаемый) и власти приходили к выводу, что наказанного можно считать лояльным подданным, — он мог вернуться на родину. Следует добавить, что царские власти боролись с настоящими противниками, — мы можем считать наказания слишком строгими, но они применялись по существующим законам. За ложные доносы их авторы тоже шли на каторгу. Наказанные поляки — по уголовным и политическим делам — использовались для колонизации захваченных территорий, но для этого они получали большие ссуды и хорошие участки земли. Власти знали о золоте на Колыме, но шли прения, выгодно ли посылать туда на принудительные работы, а это означало обеспечить жильем, теплой одеждой и продовольствием; при отсутствии дорог это было очень дорого. И проект был оставлен на долгие годы. Я приводила уже примеры хорошо зарабатывающих — вопреки официальным запретам — врачей, учителей, чиновников из ссыльных. Были среди них и известные ученые, которых работы поощряло Императорское Географическое общество (Бенедикт Дыбовский и многие другие, о которых написано бесконечное количество монографий и статьей). Даже в Якутии, которая считалась карцером Сибири, никто не умирал от голода, а якуты до сих пор сохранили память о Серошевском и Пекарском: первый описал их обычаи, второй — создал первый якутско-монгольско-русский словарь, переиздаваемый до сих пор. Были случаи, когда бывшие ссыльные становились собственниками золотых приисков, оставались добровольно в Сибири или возвращались на родину с золотом, как прадед нашего друга, который на то, что там заработал, построил с братом первую паровую столярню в Кракове.

Не довелось мне слышать, чтобы кто-то из польских переселенцев или лагерников вернулся из СССР с хотя бы ничтожным состоянием или научными достижениями. Их таланты гибли в непосильной работе в шахтах, на лесоповале, они становились доходягами («мусульманами» в гитлеровских концлагерях). До такого состояния ни один каторжник, даже рецидивист, отбывавший наказание в Акатуе, само название которого вызывало трепет, не был доведен; во всяком случае ни воспоминания, ни документы ничего подобного не отмечают.



______________________

1 Термин «жительство» означал высылку в «места более или менее отдаленные» под полицейский надзор, без права покидать новое место жительства. Это могли быть внутренние губернии Российской империи или Сибирь; ссылали с «лишением прав состояния» или без оного, на определенное время. Это наказание считалось более легким, часто подозрительных лиц высылали только в административном порядке, без приговора суда. «Водворение» было легче на первый взгляд, но на самом деле оно было формой колонизации, так как «водворенные» не подлежали амнистии. В качестве «более или менее отдаленных» мест водворения указывались вместе с судебным приговором или административным постановлением, на неопределенное время, та или иная губерния, в Сибири — чаще всего Томская. В Сибири конкретные места водворения определялись в Тобольске и Томске. Из т.н. Западного края высылали целыми деревнями, хуторами по любому поводу, что было связано с политикой деполонизации, которую проводил Михаил Муравьев-Вешатель.


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 6.7.2010, 2:46
Сообщение #107


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



http://www.simvolika.org/vv018.htm

Германская «осведомительная служба».
К истории германского шпионажа.

(По материалам еженедельного иллюстрированного журнала «ЗАРЯ», 1 февраля 1915 г.)


Ряд громких процессов, возникших за последние месяцы в союзных и в нейтральных государствах, дал интереснейший материал, выяснивший, как велика и искусно сплетена была сеть германской «осведомительной службы», раскинутая во всех странах Европы.

Один из любопытнейших образцов этой изумительной организации раскрыл женевский суд. Недаром после судоговорения острили, что, вероятно, в Германии каждый ребенок родится не только немцем, но и шпионом.

В Женеве мирно проживал некто Отто Ульрих, отставной германский полковник. Получая около 7000 франков пенсии, Ульрих жил скромно, но принимал у себя много народа. Бывали у него немцы, а еще больше швейцарцы. Как военный, он и знакомства заводил большею частью в военной среде.

Ближайшим другом его был доктор Велендер, немец, переехавший со своей семьей в Женеву из Берлина лет десять тому назад. Велендер немного практиковал, но, по образу его жизни, скромному, но достаточному, видно было, что он обладает некоторыми средствами. В общем, оба приятеля ничем особенным не выделялись из многочисленных иностранных семей, постоянно проживающих в столице французской Швейцарии.

Только после начала войны и то совершенно случайно женевская полиция получила сведения, что оба немца вели и ведут обширно подозрительную переписку с другими немцами, живущими и жившими до войны в тех пунктах, где находятся военные склады и мобилизационные пункты швейцарской армии. Подозрения возникли настолько серьезные, что у обоих был произведен обыск. Кем-то таинственно предуведомленный Ульрих успел скрыться за несколько часов до обыска.

Обыск дал неожиданные результаты. В домах Ульриха и Велендера найдена была обширнейшая переписка, доказавшая, во-первых, их полнейшую осведомленность в секретных военных планах и документах швейцарской армии, а, во-вторых, деятельные сношения обоих «мирных» иностранцев с центром германской «осведомительной службы» в Лоррахе в Германии.

Между прочим, в письмах и телеграммах, конфискованных при обыске, оказалось очень много указаний на деятельность некоего Кора, химика, родом Эльзасца, учившегося во Франции, в Нанси, и, после долгого пребывания в Базеле, недавно переселившегося в Женеву. Кор был еще раньше заподозрен вследствие доноса одной женщины, которой он сделал весьма странные признания.

Именно он рассказал ей, что в момент объявления войны он был арестован германскими властями в Эльзасе в Саар-брюкене. Ему предъявили обвинение в шпионаже в пользу Франции и предложили на выбор: или быть расстрелянным или поступить на германскую службу в качестве «агента осведомительной службы». Грозили смертью ему самому; грозили расстрелять и его старуху мать. Он согласился. Его выпустили на свободу, снабдили фальшивым паспортом, дали денег и велели ехать в Женеву, а оттуда во Францию, где поселиться невдалеке от границы, чтобы следить за ходом мобилизации.

По собранным женевской полицией сведениям, Кор, приехал в Женеву, вошел в сношения с лицами, стоявшими во главе легального немецкого общества: «прусского союза», между прочим, с Ульрихом и Велендером.

На основании всех этих данных Кора арестовали. При аресте был произведен обыск. При задержанном нашли много компрометирующих документов. Между прочим, подробный список всех офицеров гарнизонов Нанси и Шалона, а также планы фортов и других оборонительных сооружений этих крепостей.

Другая серия найденных при нем документов не была оглашена на суде, так как они касались государственной обороны Швейцарии. Известно стало только, что у Кора найден был длинный список уважаемых и богатых граждан большинства городов Швейцарии. Смысл этого таинственного списка был установлен. Оказывается, эти лица были намечены в качестве заложников, в случае осуществления предположенного занятия германцами территории Швейцарской республики.

Понятно, какое волнение вызвало в Швейцарии это разоблачение. Оно явилось новым доказательством, что нейтральной республике готовилась участь Бельгии и что, если бы обстоятельства сложились иначе, например, если бы Италия не сохранила бы нейтралитет, Швейцария была бы вовлечена в войну.

Дело Ульриха, Велендера и Кора – один из сотни эпизодов, рисующих, как Германия готовилась к войне. Германия, император и правительство которые до сих пор утверждают, что для них война явилась неожиданностью, что на Германию, «миролюбивую» Германию, напали соседи.

Вполне в стиле женевского процесса и сделанное недавно французскими военными властями открытие, что германцы пытаются подкупать некоторых военнопленных, что бы они кружным путем и под чужим именем (с паспортом подданного нейтрального государства) вернулись во Францию в качестве «агентов осведомительной службы».

Разоблачение это было сделано одним военнопленным, явившимся к французским властям близ Вердена. Он служил в колониальной пехоте; за два года до войны дезертировал; жил в Италии; при объявлении войны явился под знамена, участвовал в боях и был взят в плен. Узнав откуда-то про его прошлое, начальник лагеря военнопленных вызвал его и без всякой подготовки сразу задал странный вопрос:

— Не хотите ли совершить небольшое путешествие?

— Под конвоем? – улыбаясь, спросил француз.

— Нет, на полной свободе и с хорошим содержанием.

Ему предложили, как человеку, хорошо владеющему итальянским языком, проехать во Францию через Италию и, выдавая себя за итальянца, заняться «осведомительной службой». Он согласился. Тогда его перевели в гражданскую тюрьму, там переодели с головы до ног, предусмотрительно сменив даже подтяжки, которые были у него французской фирмы; дали все белье, платье, обувь – итальянских фирм, дали фальшивый паспорт, деньги и отправили в Италию.

Обещанное вознаграждение он должен был получить в Италии же по возвращении. Но во избежание измены с его стороны и возможной выдачи германских агентов в Италии, ему не сообщили, у кого он имел получить тогда деньги. Сначала он должен был бы послать свой доклад, а затем ему было бы указано, где получить деньги. Доклады ему приказано было писать условным языком в форме коммерческого письма: например, столько-то аршин лент – столько-то батальонов и т.п. В случае опасения, приказано было не писать, а дать сведения, выслав в центр осведомительной службы ленты, сукно и т.п. в соответствующем количестве метров и килограммов.

Солдат, пробравшись во Францию, явился к начальству. Но этот факт, хотя и неудачной попытки показывает и ловкость и небрезгливость германской «осведомительной», мягко выражаясь, службы.


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 14.7.2010, 4:26
Сообщение #108


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



В.О. Кулаков

ГРУЗИНСКИЙ ЦАРЬ ВАХТАНГ VI В АСТРАХАНИ: СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАТИИ РОССИИ (первая треть XVIII в.)


Немаловажное значение в определении российских приоритетов в Прикаспии и возможностей осуществления своей политики в отношении Персии имело привлечение на сторону России и использование в своих интересах закавказских правителей, тяготившихся персидских господством. Одним из таких правителей, который решительно избрал путь сотрудничества с Петром I, был Вахтанг VI, царь Картли.

Отношения России с Грузией с конца XVII в. стали устойчивыми. В конце XVII в. в Москве появилась Грузинская колония, сыгравшая значительную роль в русско-грузинском сближении. Личная дружба связала Петра I с ли­цами, близкими к царю Арчилу, проживавшему в Москве[1]. От членов этого царского дома Петру было известного о судьбе царевича Вахтанга Багратиона, задержанного в Персии. В 1712 г. персидский шах Султан Хусейн вызвал к себе Вахтанга и потребовал от него принятия ислама, намереваясь только после этого сделать Вахтанга царем Картли. Но Вахтанг отказался, и его заточили в крепость. Однако вскоре он понял: если не примет ислам хотя бы формально — не сможет вернуться на родину. В 1716 г. Вахтанг принял ислам и был объявлен царем Картли[2]. Но вернулся он в Грузию только в 1719 г.

Еще в бытность Вахтанга в Персии, с ним установил контакт посол Петра I А.П. Волынский, на­правленный в 1715 г. в Персию. Ему было поручено, по просьбе имеретинской царицы Екатерины Давидовны, говорить с шахом о свободе веры дли христиан, а при удобном случае наладить отношения с царевичем. Лично Вахтанг и российский посол не встречались: тайная связь меж­ду ними была установлена через приближенное к Вахтангу лицо, некоего Фарседан-бека.

Быстро выяснилось, что Вахтанг рассчитывает на Петра I и хочет «против персиян воевать», а Волынский дал понять, что он будет содействовать осуществлению его намерений. Тогда Вахтанг передал Волынскому несколько писем для своей племянницы Дареджан, дочери Арчила, жившей в Москве. Фарсадан-бек намекнул Волынскому, что Вахтанг мог бы начать войну против шаха в случае поддержки. Не только Вахтанг, но и его брат Ростом, кулар-агаси (начальник шахской гвардии), через подосланного католи­ческого монаха передал Волынскому, что хочет служить русскому царю, чем может.

По возвращению Вахтанга в Картли его отношения с Россией еще больше активизировались. В 1721 г. между Волынским, назначенным астраханским губернатором, и Вахтангом установилась переписка: они обсуждали предстоящий поход. В августе Волынский писал Петру I о получении им письма Вахтанга, в котором тот указывает способ, как быстрее и успешнее провести вторжение, какое для этого потребуется количество войск и какие ключевые пункты необходимо занять[3]. На письмо Вахтанга Петр I ответил лишь 2 июня 1722 г., по прибытии в Астрахань: «Заранее ответство­вать за непотребно рассудил»[4]. Видимо, император опасался раз­глашения слухов о походе. Петр I выразил надежду на то, что по прибытии его на персидские берега Вахтанг соединится с ним, но предупреждал при этом об особой осторожности в от­ношении турок, советуя не провоцировать их.

Кроме того, Петр I, зная о том, что Вахтанг находится в постоянной переписке с персидским шахом, просил его постараться убедить Хусейна в непредвзятом отношении к нему со стороны России. Для этого, находясь уже в походном лагере при реке Аграхань в сентябре 1722 г., он предложил Вахтангу направить к шахскому двору соответствующего человека, чтобы тот обнадежил шаха, что «мы с ним в дальнейшее неприятельство вступить не хотим и даже при нынешних конъюктурах вспоможение ему учиним»[5]. Более подробная указания были переданы через доверенное лицо Вахтанга — князя Баадура Туркистанишвили. Вахтангу поручалось, как представится возможность, напасть на лезгин, а когда вступит в дело, дать знать императору.

В 1722 г. Петр I на кораблях двинулся из Астрахани к Дербенту. К этому времени Вахтанг уже завершил сбор своего войска и направился к Гяндже, где и должен был встретиться с Петром I.

Вахтанг оказался перед тяжелым выбором. В марте 1722 г. афганцы осадили персидскую столицу Исфаган, и в борьбе с ними погиб брат Вахтанга, командующий шахской гвардией Ростом. На его место шах Хусейн назначил сына Вахтанга — Бакара. Шах требовал неотложной помощи. Бакар собрал войско, но Вахтанг запретил сыну идти на помощь шаху. Именно тогда, когда Петр выступил в поход против Персии, турецкий султан Ахмед III предложил Вахтангу союзничество против нее: Турция также собиралась напасть на Персию.

В такой сложной международной обстановке необходимо было принять верное решение. Вахтанг искренне доверял Петру I и ни с кем другим устанавливать связи не хотел. Перед началом совместной с Россией войны против Персии Вахтанг созвал совет (дарбази), где должен был решиться вопрос, принять участие в войне против Персии или нет. Большинство членов дарбази выступило против, опасаясь, что страна окажется в еще более тяжелом положении. Вахтанг не разделил мнения большинства. В августе, с 40-тысячной армией, он стоял у Гянджи и ждал Петра I.

Вахтанг рассчитывал на скорое прибытие русских войск, но отсутствие регулярной и постоянной связи между ним и Петром I нарушило его расчеты. Общее дело требовало непрерывной связи между его участниками, но наладить такую связь, по-видимому, не представлялось возможным, так как между Россией и Грузией находились враждебные территории. Письма доставлялись чрезвычайно медленно или вообще не доходили. Находясь у Гянджи, Вахтанг несколько раз писал Петру I, а также Волынскому, что ждет приказаний, но ни одного ответа так и не получил, хотя таковые отправлялись.

После взятия Дербента Персидский поход был прекращен. После отъ­езда Петра I и увода основной части войск Вахтанг возвра­тился в Тбилиси. В это же время Турция начала войну против Персии. Турецкие войска вторглись в Картли и начали опустошать страну. Они очень быстро почувствовали себя здесь хозяевами, и эрзерумский паша Ибрагим потребовал, чтобы Вахтанг принял ислам суннитского толка. Вахтанг, по прибытии в Грузию возвратившийся в христианство, отказался вторично принимать ислам.

В это время Петр I, располагая сведениями о нестабильной ситуации в Персии и неустойчивости шахской власти, которые он получал от Б.В. Мещерского, своего посла при шахе Тахмаспе, впервые попытался с помощью Вахтанга перетянуть того на свою сторону. Мещерский сообщал, что при Тахмаспе совсем мало верных людей и только несколько сот грузин, подданных Вахтанга, его поддерживают[6]. Поэтому в октябре 1724 г. из Петербурга было направлено послание Вахтангу, в котором выражалось желание, чтобы тот направил к Тахмаспу надежного человека, который смог бы убедить шаха перейти под защиту российского войска, стоящего в Гиляне.

Однако из-за сложной внутренней обстановки в Грузии это поручение выполнено не было, а угроза собственной безопасности вынудила Вахтанга решиться на временный переезд в Россию. В начале ноября 1724 г. он прибыл в Астрахань. Его сопровождало 1 286 человек: 663 — прислужники и прислужницы, 488 — придворные. Военных приехало всего 13, духовенства — 42, жен и детей придворных и воен­ных — 57, членов семьи Вахтанга — 23 человека[7].

Но российское правительство стремилось по-прежнему использовать возможности грузинского царя и его желание помогать Петербургу в его кавказской и персидской политике. За время его жизни в Астрахани дважды были спланированы и организованы его поездки в Персию с важными поручениями от императорского двора. В 1726 г. Вахтанг специальным рескриптом от императрицы Екатерины I был послан с дипломатической миссией в Персию. В нем сообщалось, что только Вахтанг благодаря своей осведомленности в персидских делах «и по вашему кредиту и высокой почтительности, которую вы в тамошних краях имеете, и по склонности, в которой многие народы к вам обретаются» может добиться того, чтобы склонить шаха Тахмаспа к российской стороне[8]. Поэтому Вахтангу предписывалось как можно скорее выехать из Астрахани в Персию. Его должен был сопровождать назначенный главнокомандующим войсками на Кавказе генерал-аншеф В.В. Долгоруков, с которым Вахтангу следовало советоваться по всем делам. Предполагалось, что грузинский царь отправится сразу в Гилян. Здесь помимо всего прочего он должен был получить подробную информацию о состоянии всех персидских дел, а также о том, каких успехов добилась в Персии Турция. Вахтангу предписывалось при первом удобном случае уговорить шаха, чтобы тот принял условия Константинопольского договора 1724 г. между Россией и Турцией, а также заключил военный союз с Россией против турок. А также убедить Тахмаспа, что та уступка персидских земель Турции, которая предполагалась по Константинопольскому миру, будет произведена им только для вида, чтобы удержать турок от дальнейшего продвижения и выиграть время для ликвидации внутренних смут в Персии[9].

Кроме того, рассматривая шаха Тахмаспа как возможного союзника в уже кажущейся неизбежной войне с Турцией, Петербург уполномочил Вахтанга в случае необходимости пойти на некоторые территориальные уступки Персии: «Но когда вы усмотрите, что для уступления шаха весьма потребно ему некоторые уступки учинить, то в таком случае можете вы с генералом Долгоруковым Астрабад и Мазандаран ему назад уступить»[10]. В крайнем случае предполагалось на словах заверить шаха, что и Гилян также ему будет уступлен. Однако если шах будет упорствовать и отказываться заключать трактат с Россией против турок, то Вахтанг должен был ему объявить, что в таком случае Россия его самого сочтет неприятелем и предпримет совместно с Турцией действия для возведения на престол другого государя.

Наконец, доверяя преданности и компетентности Вахтанга, российское правительство предоставило ему возможность в необходимых ситуациях действовать самостоятельно: «По своей известной мудрости можете от себя прибавить все то, что к скорейшему склонению шаха служить будет»[11].

С возложенной на него миссией Вахтанг справился. Он встречался с шахом Тахмаспом и получил от него подтверждение о принятии им условий русско-турецкого договора. Скоро он получил благодарственное письмо Петра II: молодой император выразил удовлетворение проведенными с персидским шахом переговорами и исполнил просьбу Вахтанга о скорейшем его возвращении в Россию.

В 1734 г. Петербург еще раз поручил Вахтангу отправиться в Персию вместе с сыном Бакаром. На этот раз Вахтанг должен был с помощью армян выгнать турецкий гарнизон из Шемахи, попытаться активизировать действия грузин на благо России и получить, если окажется возможно, поддержку у кавказских горцев[12]. В декабре Вахтанг был уже в Дербенте. Оттуда он сообщил императрице Анне Иоанновне, что обстановка на Кавказе изменилась: Тахмасп кули-хан (будущий Надир-шах) победил турок и взял Шемаху, в борьбе против турок его поддержал царь Кахетии Теймураз II, к шаху присоединились и картлийские князя. В связи с этим Вахтанг попросил прислать новые инструкции.

В 1735 г. в Гяндже был подписан русско-персидский договор, который подтвердил условия Рештского договора. По этому соглашению шах обязывался признать Вахтанга царем Картли, если тот явится к нему. Надир-шах вызвал к себе Вахтанга. Но Вахтанг, не доверяя шаху, и не явился: он предпочел навсегда остаться в России. И направил императрице Анне Иоанновне просьбу, чтобы его вместе с семьей на постоянное время поселили в Астрахани, выделив для этого дом и охрану[13].

Петербург высоко оценил заслуги грузинского царя в утверждении России в Закавказье и в отношениях с Персией. И он сам и члены его семьи были взяты на полное государственное обеспечение. В октябре 1735 г. астраханский губернатор И.П. Измайлов получил указ Правительствующего Сената о денежном содержании Вахтанга VI и его семьи: предписывалось выплачивать царю и его сыну Бакару жалованье в срок и без всякого задержания, которое было определено им за исполнение дипломатической миссии в 1734 г. По ее завершении, как следует из указа, грузинский царь просил, чтобы его вместе с семьей на постоянное время поселили в Астрахани, выделив для этого дом и охрану: «А ныне оной царь грузинский в кабинете Ее императорского величества просил: 1) чтоб жить ему в Астрахани, 2) для его там пребывания пожаловать один дом с садом, да для зимнего проживания другой двор в крепости, 3) для охранения требовал караулу, понеже оной город пограничный»[14].

Через два месяца после получения указа Сената Вахтанг VI обратился в астраханскую губернскую канцелярию с требованием ускорить исполнение поручения о его размещении в Астрахани[15]. По приговору губернатора Измайлова для проживания грузинского царя и его семьи в Астрахани был определен дом секретаря Алексея Богданова и двор бывшего полковника Никиты Зажарского[16]. Эти строения были тщательно осмотрены и оценены знатными купцами, о чем было составлено подробнейшее донесение и реестр астраханской ратуши, направленное в январе 1736 г. в губернскую канцелярию. Согласно донесению, дом Богданова был большим, удобным помещением с несколькими комнатами и всеми необходимыми пристройками, пригодный и для зимнего проживания. Кроме того, возле него был разбит сад на несколько десятков плодовых деревьев. Немалая стоимость дома также свидетельствует о его качестве и комфорте: «Цена оному двору со всем хоромным строением две тысячи сто пятьдесят пять рублей пятьдесят копеек»[17]. Так астраханские власти постарались полностью удовлетворить все пожелания Вахтанга в отношении его жилища.

Последние годы жизни Вахтанг VI провел в Астрахани. Он скончался 26 марта 1737 г. и был похоронен в Успенском соборе астраханского Кремля.

По донесению губернатора Измайлова, направленному в Кабинет императрицы Анны Ивановны 1 апреля 1737 г., церемония погребения грузинского царя прошла со всеми подобающими почестями. До Успенского собора гроб с его телом сопровождал солдатский и офицерский эскорт, крышка гроба была обита черным бархатом и обтянута серебряным позументом. За гробом следовала процессия, в которую входили два священника, астраханский и грузинский, а также люди, которые на шести атласных подушках несли символы власти и награды Вахтанга VI — саблю, державу, скипетр, корону и ордена Святого Александра Невского и апостола Андрея Первозванного. Церемонию отпевания и погребения в Успенском соборе сопровождали пушечные залпы[18].

И после смерти Вахтанга VI российское правительство не оставалось равнодушным к судьбам его наследников, продолжавших жить в Астрахани. Буквально через месяц после получения известия отсюда о смерти грузинского царя первый кабинет-министр А.И. Остерман подписал указ астраханскому вице-губернатору Л.Я. Соймонову о присылке в Кабинет императрицы сведений о денежном содержании членов семьи покойного грузинского царя. Вице-губернатору поручалось выяснить, сколько в Астрахани находиться членов дома грузинского царя, а также за что и в каком размере они получают жалованье, составить об этом ведомость и немедленно отправить ее в столицу[19]. Тот факт, что заботы о наследниках Вахтанга VI взял под личный контроль фактический руководитель внешней политики России, говорит о том, что в первую очередь это соответствовало международным интересам страны в Прикаспийском регионе, а астраханские власти, следуя указаниям из Петербурга, продолжали их активное обеспечение.



http://www.nivestnik.ru/2009_2/14.shtml
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 22.7.2010, 4:55
Сообщение #109


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Адам Михник

ИЗ ИСТОРИИ ЧЕСТИ И ГНИЛИ

Верный нацист Юрген Штрооп провозглашал в 1949 г., что политика Гитлера имела смысл, так как формулировала здравые и благородные цели и вела к очищению Германии от «космополитическо-жидовско-масонского вранья», к торжеству националистических идей, к наведению порядка и к могуществу Третьего Рейха. Времена правления Гитлера он называл самой прекрасной эпохой в истории Германии, а военное поражение объяснял сговором врагов: евреев, масонов и иезуитов. Политика была для Штроопа не потаскухой, а упорной борьбой с гнилью мира, враждебного нацизму.

Такого мнения придерживался человек, который в апреле 1943 г. зверским образом ликвидировал варшавское гетто.

2 марта 1949 г. Казимеж Мочарский вошел в тюремную камеру XI отделения варшавской тюрьмы на Раковецкой, 37. В камере он застал двух немцев, обвиняемых в гитлеровских преступлениях. Одного из них звали Юрген Штрооп. Он был генералом СС, командовал частями СС и полиции Варшавского округа, а также руководил ликвидацией варшавского гетто. Второго звали Густав Шильке; он был профессиональным офицером полиции нравов.

Мочарский же был деятелем антигитлеровского подполья и бойцом Армии Крайовой — вооруженных сил Польского подпольного государства в эпоху оккупации. Его арестовали еще в августе 1945 г. органы польской ГБ по обвинению в принадлежности к антикоммунистической подпольной организации — наследнице Армии Крайовой. В январе 1946 г. Мочарского приговорили к десяти годам тюрьмы. По амнистии срок был снижен до пяти лет.

В ноябре 1948 г. против него начали второе дело — по обвинению в коллаборационизме с немецкими оккупантами с целью совершать убийства лиц, связанных с левыми кругами. Обвинение было абсурдным и гнусным: герою антигитлеровского подполья вменяли в вину позорное деяние — сотрудничество с оккупантом и действия в его интересах. Таким способом аппарат госбезопасности коммунистической власти хотел очернить Армию Крайову. Те, кто сражался за свободную Польшу и избежал гитлеровских тюрем, попали теперь в тюрьмы в Польше, управляемой коммунистами.



Казимеж Мочарский (Фото: Архив)

Всё отличало Мочарского от сотоварищей по тюремной камере: прошлое и память, жизненная позиция и знакомство с миром. Эти люди еще недавно были его смертельными врагами; они принадлежали к числу тех, кто убивал его родственников, друзей, народ.

В общей камере они провели 255 дней. Мочарский мог бы наконец-то отомстить проклятым оккупантам — мог их оскорблять и унижать. Он предпочел, однако, поговорить.

Между собой столкнулись два мира: мир коммунистической госбезопасности, которая посадила Мочарского в тюрьму и вдобавок в одну камеру с гитлеровским преступником, скрестился с миром Казимежа Мочарского, который даже столь страшное для себя унижение сумел употребить с пользой, совершая нечто бесспорно позитивное.

Это пребывание в камере польской тюрьмы вместе с гитлеровским генералом выглядит символом польской судьбы в те пр?клятые годы — зримый символ катастрофы, поражения страны, а также унижения и систематического нравственного растления Польши ее коммунистической властью.

В июле 1951 г. варшавский Воеводский суд приговорил Юргена Штроопа к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение.

В ноябре 1952 г. варшавский Воеводский суд приговорил к смертной казни Казимежа Мочарского. Приговор не был приведен в исполнение. К счастью.



Казимеж Мочарский родился в Варшаве в 1907 г. в интеллигентской семье, к традициям которой принадлежало активное участие в национально-освободительном движении. В 1932 г. он успешно завершил юридическое образование; учился также в Высшей школе журналистики.

В 1930 г., еще в бытность студентом, Мочарский вступил в «Легион молодых» — организацию, связанную с правящим лагерем Юзефа Пилсудского. Для одних Пилсудский представлялся легендарным воскресителем польского государства, для других — «бандитом» из социалистической партии, лидером либерально-масонского лагеря, наконец — диктатором.

Польша тех лет оказалась очень сильно разобщенной, причем это была разобщенность скорее идейно-культурная, чем партийно-политическая. Лагерь национал-демократии выступал за националистический облик будущей Польши. Лидером национал-демократов (эндеков) был Роман Дмовский, выдающийся политический публицист и литератор, но одержимый навязчивым антисемитизмом. В 1930 е годы эндеки проповедовали идеи «католического государства польской нации», «Польши для поляков». Они не скрывали ни своих симпатий к тому, что сделал в сфере общественного устройства Муссолини, ни презрения к парламентской демократии и либеральным ценностям.

Лагерь Пилсудского («санация») в свою очередь эволюционировал от идеи демократического и либерального государства права к авторитарным решениям. Это порождало конфликты в стане санации, результатом которых были всё новые расколы в «Легионе молодых». В середине 1934 г. Мочарский вместе с группой друзей вышел из «Легиона молодых». Несколько позже они примкнули к «Демократическому клубу», вокруг которого собирались интеллигентские группировки, традиционно связанные с личностью и лагерем Юзефа Пилсудского. Обеспокоенная — после смерти Пилсудского (май 1935) — эволюцией правящего лагеря в сторону националистически-тоталитарных правых кругов, общественность клуба хотела создать либерально-демократическую республику. Организации, входившие в «Демократический клуб», поверили, что вместе с социалистическим и крестьянским движением им удастся создать коалицию, которая преградит путь к тоталитарной диктатуре.

Окружение клуба характеризовалось политической неоднородностью. Там происходили встречи людей, сформированных легендой Пилсудского (среди них имелось немало «вольных каменщиков», т.е. масонов), с представителями антифашистского левого крыла (вплоть до сторонников компартии).

Всех их связывало сознание угрозы со стороны фашизма.

Этого же боялся и Казимеж Мочарский, когда публично провозглашал в октябре 1937 г.: «Положение настолько опасно, что в любую минуту может наступить фашизм».

Демократу тех лет был не по вкусу и большевизм. «Для нас Сталин, — писал в августе 1938 г. еженедельник «Орка на угоже» («Пахота на целине»), связанный с «Демократическим клубом», — ст?ит ровно столько же, сколько Гитлер, и мы не проводим никаких различий между этими двумя версиями захватнической агрессивности и тирании. Преступление, совершенное по отношению к народу, остается преступлением, невзирая на личность преступника и политическую конъюнктуру; борьба с таким преступлением всегда остается актуальным демократическим императивом».

Сторонники компартии Польши (КПП), ликвидированной Сталиным в 1938 г., наверняка должны были выслушивать подобные мнения со смешанными чувствами. Однако они проглатывали эту антисталинскую ересь, будучи убежденными, что для «Демократического клуба» главный враг — это Гитлер и немецкий нацизм, а вовсе не Сталин и большевизм. Что же касается внутренней угрозы, то демократы видели ее в польских фашистских и полуфашистских поползновениях. Таковые возникали как у крайне правых кругов националистического толка (фашистского Национал-радикального лагеря), так и в рамках правящей группировки (Лагеря национального единения). Лозунгом, которому надлежало склеить и сплотить оба эти — различающиеся по генезису и традициям — сообщества, было презрение к парламентской демократии и антисемитизм.

Демократы напоминали правящему лагерю, что в биографии Пилсудского имелся период революционных, свободолюбивых, демократических устремлений. «Насколько же мелки умом и бедны сердцем те, кто из гигантской фигуры Юзефа Пилсудского делают карлика и сталкивают его в лагерь карликов». Смысл жизни Пилсудского — это «борьба свободных, неподкупных людей за свободную, независимую Польшу, которая отбросила раскованные ею кандалы самодержавия». Поэтому «не надо по образцу эндеков прибегать к чужим примерам, к идеологии Пуришкевича, создателя «Черной сотни», или Гитлера».

Вот что еще писали демократы:

«Верные принципам польских государственных интересов, которые освящены историей Речи Посполитой, национализму мы противопоставляем принцип равенства всех ее граждан, осуждая увязывание каких-либо внутренних решений с понятиями расы, национальности и вероисповедания.

Мы боремся против тоталитаризма и считаем его системой, недопустимой для нас. Такая система правления нацией ведет к ее загниванию, к утрате силы и невозможна без ликвидации гражданских свобод. Памятуя о тех мрачных эпизодах из нашего исторического опыта, которые способствовали упадку государства, развязывая гонения и межконфессиональную борьбу, мы решительно стоим на фундаменте гарантированной государством свободы вероисповеданий, выступая против любых попыток злоупотреблять религией в политических целях».

Комментируя введение в высших учебных заведениях «скамеечного гетто», демократы заявляли, что «это распоряжение явно и отчетливо противоречит действующей конституции, которая обеспечивает всем гражданам Речи Посполитой равные права без различия национальности и вероисповедания».

Казимеж Мочарский, активный деятель «Демократического клуба», обладал непреклонным, строптивым нравом и ни перед кем не гнул шею. Такое он получил политическое образование; такой была его система ценностей. И с таким духовным багажом он вступил в мир антигитлеровского подполья, потом — в мир послеялтинской Польши и наконец — в одну камеру с гитлеровским преступником.

Однажды Мочарский спросил у Штроопа: не было ли ошибкой нацистских генералов то, что они разбрасывались жизнью немецких солдат? Всё ли делал немецкий командир, чтобы достигнуть цели без человеческих потерь?

— У вас либеральная, интеллигентская точка зрения, — ответствовал Штрооп. — Если бы я собирался подобным образом расщеплять волос на части, то не провел бы ни единой операции. На войне должна проливаться кровь.

Этот короткий диалог хорошо иллюстрирует духовный мир обоих собеседников. «Беседы с палачом» — это, по мнению Лешека Колаковского, «лучший портрет неподдельного гитлеровца, который до самого конца упорствовал в своем чудовищном кредо; он убежденно считал причиной поражения гитлеровцев в войне тот факт, что они были слишком добрыми и недостаточно решительными в искоренении вредных тенденций внутри Германии».

«В политике отсутствуют нравственные принципы», — декларировал Штрооп. «У меня другое мнение», — отвечал Мочарский, хотя и не подхватывал спор. Да и каким образом препираться с символом веры банального нациста? Если в Гитлере еще имелся какой-то магнетизм зла, то Штрооп был всего лишь мелкой частицей железных опилок, притянутых магнитом. Поэтому — как Эйхман для Ханны Арендт — он наверняка представлялся Казимежу Мочарскому необычным образчиком банальности зла.

Штрооп был прав, когда назвал Мочарского «беспартийным либералом, пропитанным гуманизмом». Нацисты и большевики презирали таких людей...

Рассказывая о подавлении восстания в гетто, Штрооп вспоминал, что приказал не брать пленных, а всех убивать, в том числе и женщин. «Неужели вам никогда не было жаль их молодой жизни?» — спросил Мочарский. Штрооп, чуть подумав, ответил: «Тот, кто хотел тогда быть настоящим человеком, а это означает, человеком сильным, не мог не действовать, как я». После чего процитировал Ницше: «Да будет благословенно все, что делает человека твердым». Таким вот способом нацизм превращал Ницше в идеолога массовых убийств.

Штрооп был убежден, что «велением патриотических действий является эффективность, а не так называемая мораль». Такому пониманию политики его научили в нацистской партии: «Хорошая солдатская позиция, — характеризовал Штроопа его нацистский начальник в 1943 г. — Политически менее опытен и грамотен; типичный солдат, который действует в соответствии с приказом». «Но хороший мужик», — таким чисто личным замечанием закончил тот свою аттестацию.

Этот хороший мужик с убежденностью повторял нацистские причитания о «позоре Версальского договора», об убожестве Веймарской республики, о необходимости ликвидации парламентаризма. Он верил, что нацистская система порядка и повиновения объединит народ, очистит страну от грязи, возвратит Германии могущество и позволит ей завоевать новое жизненное пространство. И верил, что немцы представляют собой Herrenvolk — народ господ, а евреи — это не люди, а недочеловеки, так как «в понимании науки» это почти животные.

Этот хороший мужик, банальный нацист, знал, кто такие враги: враги — это все чужие. Наряду с евреями это еще и социалисты, коммунисты, масоны, либералы, иезуиты и «политизирующее духовенство», а также гомосексуалисты, капиталисты и плутократы, наконец, «группы смутьянов», индивидуалистов и глупцов, которые не понимают, что верность идее, а еще полная концентрация, единоличное руководство и стопроцентное повиновение представляют собой фундамент национального существования. Либерализм всегда ведет к анархии, а воплощением сконцентрированного руководства служит Адольф Гитлер.

Штрооп был обязан Гитлеру всем. Гитлер обеспечил ему внутреннее спокойствие, объяснив: стремиться надлежит к тому, что является здоровым, националистическим и упорядоченным. Гитлер сделал для него возможным такое продвижение вверх — из провинциального города до генеральских регалий, от нищеты к роскоши. «Думаю, — записал Мочарский, — что тогдашний Штрооп — это продукт скрещивания „революционера” с молодым, самонадеянным барином. Частый симптом у преуспевающего выскочки, на чьих партийных плечах „покоится бремя идеи, народа и государства”. (...) У Штроопа начался быстрый процесс деформации, который можно наблюдать там, где имеет место молниеносное улучшение бытовых условий, достающееся людям со слабым интеллектом, шаткой рассудительностью и не самым твердым характером; их позиция обладает чертами привилегированности и обособления от прежнего окружения».

Служебные автомобили, тайные премии, собственное снабжение, сапожники и портные, собственные больницы, гостиницы, курорты...

Описывая этот механизм, Мочарский наверняка думал то же самое о карьерах коммунистических сановников. Это же типичные черты большевицкого нувориша, которого не интересовали запутанные доктринальные споры марксистов. Он рассуждал ясно и четко: надо слушаться начальников и ликвидировать врагов. Это было очевидным путем и к карьере в аппарате власти, и к материальному достатку, и к специальным гостиницам, курортам, элегантным квартирам, и к магазинам за желтыми шторами [закрытым распределителям].

Нацистский нувориш и нувориш большевицкий верили в формулировку Штроопа, объяснявшего Мочарскому, что «партия слишком деликатна» и что «дураков надо осчастливливать вопреки их первоначальной воле» — «осчастливливать приказом и физической силой во имя правильных идей».

Большевик-чекист верил в Сталина столь же свято, как нацист из СС — в Гитлера. Поэтому Штрооп верил, что Гитлер — посланец высших сил, Вотана и прочих германских богов, а следовательно, непобедим. Штрооп верил, что никому не одолеть Третий Рейх.

И все-таки Третий Рейх проиграл войну.

Войну проиграла и Польша. Она была первым государством, которое воспротивилось требованиям Гитлера, выступив против него. Эта страна проиграла войну с двойной агрессией Гитлера и Сталина в 1939 г., но до конца оставалась членом антигитлеровской коалиции. Польские воинские части сражались на всех фронтах.

Казимеж Мочарский сражался на самом трудном фронте — в период гитлеровской оккупации он был воином Армии Крайовой (АК) и участвовал в подпольной деятельности «Демократического клуба». Он сражался в Ааршавском восстании; был награжден за мужество. На протяжении шести лет ежедневно рисковал жизнью.

Как и всё подполье, боровшееся за независимость, он верил, что это героическое сопротивление оккупанту в результате принесет свободу Польши.

Получилось иначе. Польша стала добычей победившего Сталина. Красная армия, вступая в 1944 г. на территорию Польши, рассматривала солдат АК как врага. Советские генералы предлагали переговоры и сотрудничество, после чего бойцов АК бросали в тюрьмы и высылали вглубь России. Перед руководителями антигитлеровского подполья встала дилемма: что дальше? Продолжать ли конспиративную деятельность — на сей раз антисоветскую? Или же искать соглашение со Сталиным и коммунистами?

Эта дилемма обладала аспектом античной трагедии, потому что хорошего выбора в тогдашнюю пору не существовало. Те, кто не доверял словам Сталина и коммунистов, имели на то основание и были правы. Однако из такой правоты мало что вытекало. Сторонников продолжения подпольной деятельности и вооруженного противостояния систематически убивали в операциях по усмирению, проводившихся органами ГБ; их бросали в застенки и нередко приговаривали к смертной казни. Тогдашнее вооруженное сопротивление большевицкому диктату поглотило десятки тысяч жертв. Отряды лесных партизан были полны засланной агентуры; осажденные и отчаявшиеся, они часто дегенерировали и вырождались в грабительские банды. Это бросало тень на всю Армию Крайову. То была дорога никуда.

Казимеж Мочарский принадлежал к числу тех, кто быстро это понял. После Варшавского восстания он состоял близким сотрудником генерала Леопольда Окулицкого (Медвежонка) — последнего командующего АК. Помогал ему редактировать последний приказ, распускающий АК, который был опубликован в последнем номере «Информационного бюллетеня», самого важного печатного органа подполья. Вот что писал генерал Окулицкий своим солдатам:

«Польша по русскому рецепту — это не та Польша, за которую мы шестой год бьемся с Германией, ради которой пролилось море польской крови, а нам довелось перестрадать всю громадность муки и уничтожения страны. Вести борьбу с Советами мы не хотим, но никогда не согласимся на другую жизнь, кроме как только в полностью суверенном и справедливо устроенном в общественном смысле Польском Государстве. (...) Солдаты Армии Крайовой! Я отдаю вам последний приказ. Свою дальнейшую работу ведите в духе повторного обретения полной независимости государства и защиты польского населения от гибели. (...) В этой деятельности каждый из вас должен быть командиром самому себе. Убежденный, что вы исполните настоящий приказ, что навсегда останетесь верными только Польше, я, преследуя цель облегчить вам дальнейшую работу и действуя по уполномочию президента Польской Республики, — освобождаю вас от присяги и распускаю ряды АК».

Вскоре после этого, в марте 1945 г., Окулицкий был вместе с политическими руководителями подполья приглашен генералом Красной армии на встречу и переговоры. Всех приглашенных посадили в тюрьму, а потом перевезли в Москву, где против них возбудили дело, закончившееся судебным процессом. Окулицкого приговорили к десяти годам лишения свободы; он уже никогда не вернулся в Польшу — обстоятельства его смерти по-прежнему покрыты неизвестностью.

Мочарский остался в подполье, смысл которого сводился уже только к ликвидации военных действий.

Сторонники вооруженного сопротивления верили в близкую перспективу третьей мировой войны. Мочарский в новую войну не верил. И считал, что надо искать другие решения. Поэтому он был сторонником обращения Яна Жепецкого, руководившего подпольем после ареста Окулицкого, который призывал к прекращению лесной партизанской войны. Поэтому же он сообща с двумя деятелями подполья из кругов «Демократического клуба» составил в июле 1945 г. меморандум для Яна Жепецкого.

Заключительные выводы этого меморандума звучали следующим образом:

1) отмежеваться от лондонского правительства Польши и признать его банкротство;

2) констатировать в форме приказа, что в нынешней обстановке вооруженная борьба без всякой пользы ослабляет народ;

3) а также констатировать, что отряды, остающиеся, несмотря на приказы, в лесу, либо деморализованы войной (и стали бандитскими), либо имеют свои собственные цели, общественные либо политическе, которые не имеют ничего общего с АК;

4) призвать к «труду на всех участках и направлениях во имя идеалов свободы и независимости».

Такое решение, писали далее авторы, «должно быть принято в момент, наиболее подходящий для этого, то есть после предварительного согласования с правительством (...) Миколайчика».

Смысл этого драматического документа становится ясным только в сопоставлении с другими декларациями национально-освободительных кругов в подполье и эмиграции.

Станислав Миколайчик, лидер крестьянского движения, был с 1943 г., после гибели генерала Сикорского, главой польского правительства в Лондоне. Он был сторонником компромисса со Сталиным и коммунистами — не верил в войну между союзниками. Когда большинство политических кругов отказало ему в поддержке, Миколайчик вернулся в Польшу, став заместителем премьер-министра в правительстве, где доминировали коммунисты. Большинство эмиграции посчитало это изменой; в Польше его встречали и приветствовали с восторженным энтузиазмом. Да и генерал Окулицкий перед своим арестом тоже видел в действиях Миколайчика единственный шанс для Польши.

Однако значительная часть подполья оценивала такие рассуждения как наивность, капитуляцию или вообще акт предательского отступничества. В подпольной прессе писалось, что союзники совершенно не заинтересованы отдавать Польшу Советам, зато заинтересованы в независимости Польши и в нашем освобождении от коммунистов. Это аксиома. Пораженчество всяких иных оценок вырастает из тех предвидевшихся фактических действий, которые совершали Советы. Так писали еще в 1944 году. Через два года подпольная газета провозглашала: «Признаемся откровенно — мы жаждем третьей войны и хотим, чтобы она началась как можно быстрее. Причина в том, что мы предпочитаем короткую и насильственную смерть, а не длительное и медленное умирание. Мы жаждем войны как единственного средства, которое вместо мнимой свободы принесет полякам свободу действительную».

К сожалению, в это время аксиомы переставали быть аксиомами, а героический выбор смерти мог выглядеть решением для героических единиц, но не для всего народа.

Меморандум, подписанный Мочарским, был не актом измены, а актом отчаяния; он был драматическим поиском выхода из безвыходного положения. Летом 1945 г. путь вооруженного сопротивления, повторимся, был дорогой никуда. К сожалению, каждая попытка искать честной договоренности с коммунистами тоже оказывалась дорогой в никуда. Коммунистов не интересовала договоренность — они признавали только измену и капитуляцию.

11 августа 1945 г., через несколько десятков дней после вручения Жепецкому упомянутого меморандума (содержание которого он с оговорками разделял), Казимеж Мочарский был брошен в тюрьму.

Чуть раньше, 1 августа, арестовали Яна Мазуркевича (Радослава), одного из легендарных командиров АК. «После получения заверений и гарантий, — пишет Гжегож Мазур, историк, исследователь деятельности АК, — о том, что никаких репрессий не будет, Радослав 8 сентября 1945 г. опубликовал в прессе призыв бойцам АК к явке с повинной». Руководитель подполья Ян Жепецкий категорически осудил этот призыв и выпустил приказ, где заявил, что «1) с момента заключения в тюрьму Радослав перестал быть вышестоящим лицом и не имеет права ни заключать договоры или соглашения, ни отдавать приказы; 2) договор, подписываемый заключенным в тюрьму с теми, кто его туда заключил, лишен каких-либо свойств добровольности — трудно установить, какие средства употребили власти безопасности, чтобы склонить Радослава к его подписанию; 3) гарантии и обещания, подписанные чиновником госбезопасности, обладают весьма сомнительной ценностью и могут оказаться всего лишь средством для выявления тех, кто борется за независимость».

5 ноября 1945 г. арестовали Яна Жепецкого. Через полтора десятка часов после ареста, пишет Анджей Хмеляж, историк и знаток эпохи, он пошел по тому же пути, что и Радослав: приступил к раскрытию людей из подполья. Многие из тех, кого он тогда раскрыл, позже угодили на долгие годы в тюрьму. Стало ясно, что с коммунистами невозможно заключать соглашения.

Прошли годы. В декабре 1953 г. сбежал в Западный Берлин подполковник ГБ Юзеф Святло, заместитель директора X департамента министерства общественной безопасности. В одной из тех передач радиостанции «Свободная Европа», которые потрясли верхи коммунистической власти в Польше, подполковник подробно говорил о жертвах сталинских репрессий. В частности, он тогда сказал: «Несмотря на такие ужасные психические и физические страдания, сотни людей не ломаются в ходе следствия. Среди них самое большое сопротивление оказывал Мочарский».

Анджей Щипёрский, автор прекрасного эссе о Казимеже Мочарском и его книге «Беседы с палачом», заметил, что для автора разговоры со Штроопом «были не только попыткой бегства от страшного тюремного существования. Они служили также инструментом постижения той действительности, в которой очутился Мочарский. Изучая закоулки души Штроопа, он косвенно искал знаний о своих гонителях. (...) Мочарский не мог проникнуть в мрачный склад ума тех людей, который его мучили. Но, когда он возвращался в камеру, его ждали недели и месяцы бесед с представителем того же самого племени. Штрооп оказывался alter ego всех этих безымянных, сохранявших анонимность сановников и прихвостней сталинской диктатуры. (...) Он и эти лица не отличались друг от друга».

Щипёрский был прав: они действительно не отличались. В письме Верховному суду, подготовленном в тюрьме в феврале 1955 г., Казимеж Мочарский перечислил 49 разновидностей пыток и истязаний, которым его подвергали в ходе следствия. Приведем для примера: удары резиновой дубинкой по особо чувствительным местам тела (например, по переносице, подбородку и слюнным железам, по выступающим частям лопаток и т.п.); удары кнутом, обтянутым так называемой липкой резиной, по верхней части голых стоп в окрестностях пальцев — особенно болезненная пыточная операция; удары резиновой дубинкой по пяткам — несколько раз в день; вырывание волос с висков и шеи («ощипывание гусей»), с подбородка, с груди, а также из промежности и с половых органов; раздавливание пальцев между тремя карандашами; прижигание раскаленной сигаретой окрестностей рта и глаз; прижигание открытым пламенем пальцев на обеих ладонях; пытка лишением сна в течение семи-девяти дней.

Чему должны были служить эти невообразимые жестокости? Во время процесса в ноябре 1952 г. — а это был классический сталинский процесс, которому предшествовали пытки в ходе следствия, — Казимеж Мочарский заявил, что не признает себя виновным и что следствие проходило в атмосфере террора. В те времена это был непревзойденный акт мужества терзаемого и истязаемого человека, который смотрел смерти в лицо.

Мочарского приговорили к смертной казни. Только в январе 1955 г. ему сообщили, что Верховный суд заменил смертную казнь пожизненным заключением. Свыше двух лет Мочарский каждый день ждал казни. Она была местью за то, что этот герой АК не хотел признаться в сотрудничестве с оккупантом и тем самым опозорить Армию Крайову.

Советский прокурор, обвиняя генерала Окулицкого в июне 1945 г. во время знаменитого «процесса 16 ти», использовал следующие определения: «фашистский генерал», «фашистский прихвостень». Таков был советский сценарий. Мочарскому надлежало обосновать этот сценарий.

Он не сделал этого. Выдержал.

В 1956 г. на волне «оттепели» и «польского октября» его освободили из тюрьмы, а потом полностью реабилитировали. Он стал символом.

Юзеф Рыбицкий, герой АК и многолетний послевоенный узник, выступая осенью 1975 г. над могилой Казимежа Мочарского, назвал его «человеком без страха и упрека», который боролся в тюрьме «за достоинство Армии Крайовой и за личную честь — не за собственную жизнь». И добавил еще: «Дорогой Рафал, ты достоин наибольшей славы в жизни — то есть легенды». (Рафал — псевдоним Мочарского в АК).

И Юрген Штрооп, и следователи госбезопасности, которые истязали Мочарского, единодушно считали, что мораль должна быть подчинена их политическим целям, иными словами — устремлениям вождей партии, будь то нацистской или большевицкой.

Ян Стшелецкий, социолог и эссеист, участник антигитлеровского подполья, а также тонкий аналитик идеологии и практики сталинизма, анализировал подобный тип тоталитарной аксиологии, оперируя понятием «высшей политической морали». Для «высшей морали» в расчет идет исключительно политическая пригодность и целесообразность. Всё прочее бесполезно либо вредно. Люди «высшей морали» функционируют в состоянии перманентной мобилизации, а критерии полезности они распространяют на все сферы бытия: на культуру и науку, на повседневные человеческие отношения и на религиозную жизнь. Обязательность моральных норм касается только «своих» — да и то в рамках абсолютного повиновения вождю. Либерализм или гуманность — это сентиментальные недоразумения; а диалог с оппонентом, желание найти с ним общий язык есть результат заблуждения, умственной аберрации.

Мир «высшей морали» делится на своих и чужих, на врагов и друзей. Не существует никакого пространства совместных ценностей — есть только одна истина, и мы ее обладатели.

Тем самым, писал Ян Стшелецкий в 1946 г., «всякое неинструментальное отношение к человеку обращается в ничто. Человек чего-нибудь стоит исключительно в том случае, когда он для нас полезен. Если нет возможности употребить его в качестве орудия, инструмента, то его начинают подозревать во враждебности».

Людей «высшей морали» характеризует, продолжал Стшелецкий, «стремление упразднить авторитет людей, которые в своем чувстве ответственности связаны с наличием нравственных ценностей, общих для представителей обеих сторон». Люди «высшей морали» видят угрозу в таком авторитете. Суждением врага можно пренебречь, но суждение того, кто повсеместно воспринимается как человек честный, объективный и независимый, «нарушает абсолютную уверенность» людей «высшей морали». Поэтому в основополагающих нравственных критериях они видят хитроумный подвох врага — классового, национального или религиозного. По той же причине к подобного рода врагу надлежит внушить отвращение, а его самого уничтожить.

Что и совершалось в Польше, подвергнутой такому испытанию, как правление людей с разного рода «высшей моралью». (Я здесь вспоминаю эссе Яна Стшелецкого, написанное вскоре после заключения Казимежа Мочарского в тюрьму.)

Нацист, даже самый банальный, нутром чуял, что христианство представляет собой преграду нацизму, которую невозможно преодолеть. Нельзя было оставаться честным христианином и вместе с тем быть полноценным нацистом. Поэтому Штрооп, католик по рождению и воспитанию, пришел к выводу, что в какой-то момент своей нацистской карьеры должен покинуть Церковь. Он был не в состоянии примирить церковные догмы с догмами нацизма. Дело в том, что ему открылась «правда о зловещей роли католической Церкви в Германии». Это открытие, рассказывал он Мочарскому, «вернуло нас к подлинным германским богам, напомнило о чистых прагерманских обычаях и разоблачило гнилость иудео-христи-анских моральных и организационных вериг, которые опутывали организм Рейха на протяжении двенадцати столетий». «Католическая Церковь, — объяснял Штрооп, — это всемирное и при этом максимально глубоко законспирированное сообщество, клика, монашеский орден и федерация разнообразных группировок, которые с виду находятся между собой на ножах». Гиммлер говорил Штроопу в 1943 г., будто «располагает вещественными доказательствами тесного сотрудничества членов узкого штаба папства с самым законспирированным руководством масонов».

Христианство, по мнению Штроопа, — «не только комплекс религиозных взглядов, пропитанных иудаизмом, но и институт, возникший и учрежденный по еврейскому внушению».

— А Христос? — спросил Мочарский.

«Христос очень умный человек, — пояснил Штрооп. — Философ, математик. В расовом отношении — полунордическая личность. Его мать прислуживала в храме и пользовалась поддержкой важного духовного лица. Она забеременела от белокурого германца, одного из воинов германских племен, странствовавших по маршруту, который вел на юг, вплоть до Малой Азии. Поэтому Христос был блондином и психически отличался от евреев, которые «подстригли и причесали» его учение, прикроили к своим целям, а потом выпустили на международный рынок, чтобы оподлить и размягчить человека путем внушения ему чувства веры».

Мочарский слушал это рассуждение, буквально остолбенев. «Какую-то минуту мне казалось, — записал он, — что я ничего в жизни не знаю, ничего не усвоил».

Штрооп уже после войны, когда содержался в заключении, познакомился со священником Ротом, иезуитом, узником Дахау. Сразу же после обретения свободы тот занялся организацией помощи находящимся в тюрьме нацистам, в том числе и Штроопу. Как бывшая жертва концлагеря, Рот пользовался доверием у союзников.

Штрооп испытывал к монаху искреннюю благодарность. Однако не понимал его.

Однажды он спросил Рота, за кого тот молится. И услышал: «За всех жителей мира». Изумленный Штрооп допытывался: «Неужто за евреев и монголов так же, как за Черчилля и Сталина?» На это отец Рот отвечал: «За всех людей без исключения, а особенно за тех, которые нуждаются в помощи».

Штрооп не скрывал изумления. «Этот человек, — объяснял он Мочарскому, — молился за слабых, побитых, униженных и удрученных. А ведь только сильные достойны обожания. Молиться надо за триумфаторов».

Два мира, два представления об иерархии человеческих ценностей столкнулись еще раз. С одной стороны — мир, который верит в силу, обожает ее и преклоняется перед нею; с другой — мир, который верит в главенство добра и правды, жалости, сочувствия и им хочет сохранить верность.

Однако является ли верность абсолютной ценностью? Штрооп повторял, что «верность есть качество настоящего человека»; на клинке его эсэсовского кинжала была выгравирована надпись: моя честь — это верность.

Мочарский спросил у Штроопа: «Вы говорите о верности. Это завидное и редко встречающееся качество. Но кому надлежит быть верным? Каждому человеку, каждой идее, каждому делу? И хорошо ли получилось, что лично вы сохраняли верность людям, которые привели вашу страну к катастрофе?».

Штрооп ответил избитыми нацистскими формулировками: «Мы проиграли войну лишь потому, что интриги реакционного англосаксонского, еврейского, коммунистического, масонского и католического интернационала разрывали наш народ изнутри. Рейх сумели разбить только с помощью какой-то части немецкого общества, всяких канарисов, герделеров, штауффенбергов. Надо было их крепче держать за морду».

В другой раз он уточнял: «Мы всегда были слишком терпимыми и неосторожными, потому что позволили дегенератам жить под одной крышей со здоровой массой народа. (...) Надо было нам раньше проводить ликвидацию. Резать выродков ножами и вешать на крюках...».

«Я слушал, охваченный ужасом», — запомнил Мочарский.

Он не мог не испытывать ужаса. В рамках его традиций такие заявления были невообразимы. Он знал, что в истории Польши случались жестокости и гнусности, но никто этим не гордился и не выставлял их образцом для подражания.

Казимеж Мочарский был детищем традиций ягеллонской Польши, государства без костров инквизиции и без ее судилищ, государства веротерпимости, государства многих народов и многих культур. У истоков ягеллонской Польши находился акт Городельской унии. К этому акту, к его формулировкам обращались те, кто не хотели примириться с приговором, который вынесли Польше в Тегеране и Ялте; те, кто не хотели признавать право сильного и защищали определенную концепцию польского духа.

В акте Городельской унии написано:

«Не познает благостыню спасения тот, кто на любови не станет зиждиться. Токмо одна любовь не действует втуне: лучезарная сама по себе, она гасит зависть, убавляет обиды, дарует всем мир, связует разделенных, подымает падших, разглаживает неровности, спрямляет кривизны, поддерживает каждого, не оскорбляет никого, и всяк, кто укроется под ее крылами, найдет себя в безопасности и не убоится ничьей угрозы. Любовь творит законы, правит королевствами, закладывает города, а кто ею пренебрежет, тот все утратит. Посему и мы все, здесь собравшиеся, желая отдохновения под щитом любови и преисполненные священным к ней чувством, сиим документом заявляем, что сочетаем и связуем наши дома и семьи...».

Этот документ должен был декретировать польскую концепцию жизни. Дерзким и неумным было бы утверждение, будто поляки именно так и жили. Никакой народ не жил таким способом. Суть в том, что поляки сами себе сформулировали именно такой идеал — и он на века засел в польском сознании или же подсознании. Поляки признали это — в важный момент своей истории — идеалом достойной жизни. И в трудные минуты прибегали к приведенной декларации. Идеал любви — пусть даже нереалистический — представляет собой отрицание практики ненависти и жестокости.

Казимеж Мочарский, сын ягеллонской Польши и один из создателей этики «Демократического клуба», непременно должен был иметь такой идеал в качестве стержня своей системы ценностей и принимаемых решений. Весной 1946 г. он не мог не помнить, что должен оставаться верным образу ягеллонской Польши, присяге, товарищам по подполью. Все это было трудно примирить.

Мочарский хорошо знал мрачные тайны подполья. И наверняка помнил, что в подпольной прессе наряду с антитоталитарными, благородными и мудрыми текстами появлялись и иные. Такой была цена свободы в подполье.

Посему он безусловно должен был знать, что писалось в июле 1942 г. одной из подпольных газет: «Мир либерально-демократических идей сходит в могилу (лишь бы ему не оставить после себя потомства), а вместе с ним приходит конец и представляющим его людям, последним могиканам тех лозунгов и форм, которые для человечества оказались вредными. После нынешней войны не возродятся идеи либерализма и демократии; потеряют свою величавость такие эффектно блистающие, но надутые пустотой словеса, как: человечество, парламентаризм, свобода личности и т.п. Реализм жизни не позволит, чтобы она базировалась на фикциях». Мочарский мог не сомневаться, что автор этого высказывания среди последних могикан видел и его. Непременно должен был знать Мочарский и другой голос из подпольной прессы, на сей раз — на тему немцев. «На польской земле, — писала в июне 1942 г. одна из газет, — не найдется места ни для вражеского германского племени, ни для его памятных знаков, монументов и могил. Мы уничтожим и запашем их кладбища и обособленные могилы. А также выбросим с наших кладбищ все немецкие трупы».

Да ведь это же нацистский язык, язык Юргена Штроопа...

Можно предполагать, что Мочарский читал в подпольной прессе и мнения на тему евреев. Хотя бы такое, относящееся к январю 1943 г. и напечатанное за три месяца до ликвидации варшавского гетто: «Свою ненависть к Польше и полякам евреи выказывали испокон веков и непрестанно. Евреи в Польше всегда работали в ущерб нашей родине, ненавидя ее и нас. А поэтому после теперешней войны, хоть количество евреев чрезвычайно уменьшится, мы должны будем сразу же занять по отношению к ним отчетливую позицию. Земля не сможет находиться в еврейских руках. Аналогично и промышленность, а также такие пропагандистские средства, как пресса, кино, книгоиздательство. В торговле и свободных профессиях для евреев должна обязательно действовать по меньшей мере процентная норма. Если евреям это не понравится, то дорога в Палестину открыта. Только вот вывозить польские деньги будет нельзя».

Нетрудно представить себе впечатления Мочарского после прочтения таких статей. Когда он летом 1945 г. писал в меморандуме для Жепецкого о «диком антисемитизме» в антисоветском подполье, то знал, о чем пишет.

И, наконец, Казимежу Мочарскому были прекрасно знакомы проскрипционные списки, составленные крайне правыми националистическими и антисемитскими кругами. В этих списках перечислялись фамилии лиц, связанных с Бюро информации и пропаганды (БИП) Главного командования АК. В одном из них были фамилии Яна Жепецкого, Ежи Маковецкого и Людвика Видершаля; в другом — Александра Каминского и Ирены Сендлер. Всех их надлежало подозревать в прокоммунистических симпатиях или еврейском происхождении. Одна из подпольных газет крайне правого толка оповещала, что «в БИП преобладают люди, связанные с иностранными агентурами».

То был смертный приговор. И в июне 1944 г. этот приговор привели в исполнение, уничтожив Ежи Маковецкого, руководителя отдела информации БИП, а также Людвика Видершаля, сотрудника того же отдела. Оба были хорошими знакомыми Мочарского. Мочарский провел подпольное расследование и обнаружил виновников коварного убийства из-за угла.

Иначе говоря, Казимеж Мочарский прекрасно знал, что антигитлеровское — а потом и антисоветское — подполье имело далеко не одно имя.

Верность. Чему верность? Кому верность? Такие вопросы обязан был задавать себе Мочарский весной 1945 года. Он отверг тогда долг верности польскому правительству в Лондоне. И взывал к Жепецкому о необходимости признать поражение проводившейся до сих пор политики, а также «отмежеваться от лондонского правительства».

Можно бы сказать: Мочарский выбрал верность здравому смыслу и реалистическому суждению, а не тому политическому лагерю, который потерпел полный крах. Он выбрал политическую переориентацию, а не — как сам называл это в меморандуме — «окопы Святой Троицы». Не он один сделал аналогичный выбор.

Однако для тысяч солдат АК это в любом случае было трагической альтернативой: они выбирали между смертью в лесной партизанской войне после отказа от явки в органы и смертью в подвалах ГБ после такого саморазоблачения. Ранний арест уберег Мочарского от подобного выбора со всеми его нравственными последствиями. За него выбрала госбезопасность. Поэтому, находясь в тюрьме и отданный палачам на пытки, он, не имея уже другой возможности выбирать, кроме выбора между спасением жизни и спасением чести АК, — выбрал верность своей организации и товарищам по оружию.

Почему Мочарский сделал такой выбор? Внешне ответ на этот вопрос кажется очевидным. Потому что был героем, которого не могла раздавить тоталитарная махина большевизма. Однако же я все время спрашиваю самого себя: откуда он брал эту духовную силу и эту убежденность в том, что есть смысл так страшно страдать?

Из того, что писал Мочарский, не вытекает, чтобы эту силу сопротивляться давала ему, как столь многим иным, религиозная вера, — скорее он был религиозно равнодушным.

С другой стороны, известно, что сам он не считал себя человеком, скроенным так, чтобы стать героем; его геройство прикрывалось юмором, доброжелательностью к миру, отсутствием пафоса, скромностью и простотой в контактах с людьми.

Поэтому я думаю, что Казимеж Мочарский был носителем некоего особого качества, той вполне определенной и самобытной этики, которую Стефан Жеромский называл «изъяном» польского духа.

Штрооп, писал Мочарский, «был не в состоянии понять или ощутить некоторые позиции и практику польского общества, например, вопрос терпимости вообще, а религиозной терпимости в особенности».

«Выходит, вы, — спрашивал Штрооп у Мочарского, — танцевали и сообща развлекались с протестантами, кальвинистами, евреями, православными? И родители позволяли вам такое? Священники и воспитатели не протестовали?»

— Такими были традиционные польские обычаи, — объяснил Мочарский.

— В Германии, — констатировал Штрооп, — с иноверцами не поддерживалось близких контактов. У вас, поляков, — продолжал он, — терпимость на самом деле сидит в крови. Терпимость, но и своеобразная анархия. Поляки — необычайно странный народ. Монархия была здесь республикой, шляхта принимала решения о государственных делах на сеймиках, а поляки всегда устраивали заговоры против центральной власти, создавая конфедерации. Вы слишком большие индивидуалисты, у вас имеется неудержимая жажда личной свободы, словно у птиц. Стремясь к свободе в любой сфере, вы просто обязаны руководствоваться терпимостью, это понятно. Однако не слишком ли много свободы вам хочется? Народ обязан быть дисциплинированным, послушным и уважающим власть...

— Но не чужую! — гневно ответил Мочарский. — А свою должен еще и контролировать. Таким вот образом высказывал Казимеж Мочарский кредо польского демократа.

Во время разговора о немецкой демократии после катастрофического поражения Третьего Рейха Штрооп не скрывал отвращения.

— Вы не любите свободу? — спросил Мочарский.

Штрооп отвечал:

— Такую? Не люблю.

Мочарский:

— Ну, вот вы и сидите в каталажке.

Штрооп:

— Вы тоже.

— Но я ценю любую свободу, — ответил Мочарский.

И таким путем дополнительно уточнил эту особую польскую этику.

Этику Городельской унии, этику Яна Стшелецкого, этику Иоанна Павла II.

Мои личные отношения с Казимежем Мочарским были очень слабыми. Я познакомился с ним на склоне его жизни. И не смею формулировать собственные оценки на основании нескольких разговоров. Мне запомнил шутливый обмен мнениями о мокотовской тюрьме — пан Казимеж знал, что через много лет после его геенны я провел там изрядный кусок времени. До чего ж, однако, колоссальными были различия! Ничто не может сравниться со страданиями Казимежа Мочарского.

Пан Казимеж не был педантом моралистики — полагаю, ничто человеческое не было ему чуждо. Поэтому он был снисходительным. Этот человек, который героически вынес и пережил ад гитлеровской оккупации, а потом муки сталинской жестокости, умел проявлять снисхождение к тем, кому не хватило закалки и стойкости.

Его уроки мягкости, терпеливости и снисходительности запомнились мне на всю оставшуюся жизнь.

Однако снисходительность не означала слепоты по отношению к добру и злу. Пан Казимеж великолепно ощущал границы, отделяющие слабость от подлости, ошибку от низости; он знал, каким образом отличить то, что неуместно, но простительно, от вещей, целиком и полностью непростительных.

Поэтому он всегда состоял в споре с людьми «высшей морали» — если сослаться еще раз на определение Яна Стшелецкого, — которые отрицали существование основополагающих нравственных критериев, а человека низводили до роли инструмента в реализации собственных политических целей.

Казимеж Мочарский имел дело с такими людьми на протяжении всей жизни. Поэтому в независимой Польше и в годы оккупации, в сталинской тюрьме и в годы ПНР он знал, не мог не знать, что никогда не существовало некой единственной польской этики. Те, кто держал его в тюрьме и подвергал пыткам, тоже были поляками, хотя властные полномочия держать людей в тюрьме и подвергать пыткам они получили благодаря тому, что их наделили ими из-за рубежа. Поляками были и те, кто во Второй Речи Посполитой провозглашали фашистские лозунги, выдвигали требования о диктаторском государстве и дискриминации национальных меньшинств, устраивали в университетах скамеечное гетто и разбивали еврейские лотки и ларьки. Равно как и те, кто перенес свои тоталитарные наклонности и антисемитские фобии во времена оккупации и в антигитлеровские подпольные организации; те, на ком лежала ответственность за убийства политических друзей Казимежа Мочарского.

Это тоже была — отвратительно отличающаяся, но все-таки польская этика.

Эти два вида польской этики вели между собой спор — зачастую жестокий и бескомпромиссный — о форме польского духа, о Польше. Казимеж Мочарский участвовал в таком споре на протяжении всей своей жизни. Поляки неоднократно, уже в 1933-1939 гг., задавали себе вопрос о гитлеризме. Потому ли он плохой, что немецкий и антипольский? Или же он плохой и антипольский — потому что тоталитарный? Иначе говоря, заключается ли плохая, злая сущность нацизма в его немецкой принадлежности или в его тоталитаризме?

«Беседы с палачом» дают ясный ответ на эти вопросы. Потому-то Мочарский стоял на стороне парламентской демократии и прав человека, выступая против диктатуры и всяческих форм фашизма; стоял на стороне терпимой и открытой Польши, выступая против национализма, польской мегаломании, против фальши, лицемерия и культурной замкнутости. Он активно участвовал в политических выступлениях, чтобы тем самым стремиться к такой Польше, Польше людей, свободных от ненависти и полных благородного бескорыстия, Польше непокорных душ.

Постскриптум

Книга Казимежа Мочарского, опубликованная впервые в 1977 г., представляет собой документ, бесценный для историка. И, как всякий документ — таков уж канон профессии историка, — подлежит критике. Историк должен спросить: сколько здесь записей, фиксирующих фотографическую память автора, а сколько попыток обогатить свое повествование на основе других источников? Мочарский открыто пишет, что в работе над книгой прибегал к другим источникам и вплетал знания, полученные таким путем, в свой рассказ. Михал Борвич, писатель и историк, беглец из гетто и офицер АК, в своей рецензии — кстати говоря, положительной — обратил внимание на те фрагменты книги Мочарского, которые относятся к восстанию в варшавском гетто. Он посчитал невозможным, чтобы Штрооп обладал до такой степени подробными сведениями и мог перечислять, какое количество пистолетов, винтовок, гранат или взрывателей к минам передала АК на рубеже 1942-1943 гг. Еврейской боевой организации.

Борвич обратил также внимание на слова Штроопа об участии многих «арийцев» в боях, проходивших в гетто. Никакие исторические источники этого не подтверждают — источники сообщают только об отдельных попытках, немногочисленных и весьма спорадических. Впрочем, в тогдашних условиях и не могло быть иначе.

Историк знает, что каждому сообщению о событиях предшествует осуществляемый памятью отбор фактов. Человеческая память — разумеется, селективная — отсеивает всё, что представляется достойным запоминания, от вещей, которые несущественны. То же самое справедливо и применительно к памяти Казимежа Мочарского.

Следует добавить, что Мочарский помнил о существовании цензуры. Это объясняет причину отсутствия в «Беседах с палачом» катынского преступления или политики Сталина. А ведь и такие темы должны были появиться. В книге нет также упоминаний об истязаниях и пытках, которым подвергали Мочарского.

Наконец — имеет смысл напомнить контекст, современный книге. Мочарский заканчивал писать «Беседы» в 1968 г. — как раз тогда (июнь 1968) в еженедельнике «Политика» появился их первый фрагмент. Годом раньше прошла «шестидневная война» на Ближнем Востоке. Антисемитское крыло ПОРП использовало ее как повод к антисемитской истерии. Мочарский работал тогда в газете «Курьер польский». В результате доноса одного из журналистов — тот описал частный разговор, в котором Мочарский осудил антисемитизм властей, — автора «Бесед с палачом» практически вышвырнули с работы.

Его протесты остались безрезультатны. Над Польшей веяли уже совсем иные политические ветры. В 1968 г. антисемитская кампания достигла апогея. Ее итогом стала широкая огласка и международный скандал. В еврейских кругах ожили и усилились антипольские настроения. А в общественном мнении демократических государств закрепился стереотип «Польши — антисемитской страны». Вину за политику коммунистической власти возложили на весь народ.

В этот момент у каждого польского демократа в подсознании было два желания: выразить сопротивление тем антисемитским стереотипам среди поляков, которые им заново привил коммунистический режим, и противиться стереотипу поляка-антисемита за рубежом. Обе эти разновидности сопротивления я отыскал — скрытыми в повествовании — на страницах книги Мочарского.

Наконец — часто человек запоминает то, что ему нравится помнить, все, что вселяет бодрость в его сердце и придает силы. Поэтому в «Беседах с палачом» Мочарский рисует другой, благородный портрет евреев и другой, благородный портрет поляков. Из новейших исследований в области истории известно, что оба эти портрета сильно идеализированы.

Книга Мочарского — это свидетельство тюремных разговоров со Штроопом. Она служит также свидетельством реакции автора на позор антисемитизма в Польше в 1968 году.

Оба эти свидетельства заслуживают высочайшего уважения.

http://www.novpol.ru/index.php?id=1136
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 4.8.2010, 5:22
Сообщение #110


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Графиня Меренберг
Юлия и Евгений Войтинские, Торонто

http://www.westeasttoronto.com/scgi-bin/ne...?articleID=3732

До­ка­за­тель­ство бес­смер­тия по­эта - инте­рес к его по­том­кам. В ге­не­ало­ги­чес­ком дре­ве Пуш­ки­на уче­ные нас­чи­та­ли 58 вет­вей. По­нят­но, что нет воз­мож­нос­ти и смыс­ла пе­ре­чис­лять все фа­ми­лии. По­лу­чил­ся бы том раз­ме­ром с те­ле­фон­ную кни­гу. Ос­та­но­вим­ся на от­дель­ном нап­рав­лении. Ка­ким об­ра­зом це­лая ветвь ро­да Пуш­ки­на ока­за­ло­ась в Бри­та­нии?

Вис­ба­ден. Ко­нец 60-х го­дов XIX ве­ка. Бал во двор­це прин­ца Ни­ко­лая Нас­са­ус­ко­го.
На ба­лу ца­рит кра­са­ви­ца, же­на прин­ца гра­фи­ня Ме­рен­берг. Она же млад­шая дочь Алек­сан­дра Сер­ге­еви­ча Пуш­ки­на -На­талья Алек­сан­дров­на Пуш­ки­на. Да, да - род­ная дочь ве­ли­ко­го по­эта.

Из пись­ма П.В.На­що­ки­ну от 27 мая 1836 года:
"Лю­без­ный мой Па­вел Во­ино­вич, я при­ехал к се­бе на да­чу 23-го в пол­ночь и на по­ро­ге уз­нал, что На­талья Ни­ко­ла­ев­на бла­го­по­луч­но ро­ди­ла дочь На­талью за нес­коль­ко ча­сов до мо­его при­ез­да".
Так ру­кой ве­ли­ко­го по­эта в ис­то­рию вош­ло со­об­ще­ние о рож­де­нии его до­че­ри.
Ког­да по­эта уби­ли на ро­ко­вой ду­эли, Та­ше бы­ло 8 ме­ся­цев.
Пос­ле тра­ге­дии вдо­ва увез­ла де­тей в свое име­ние "По­лот­ня­ный за­вод". А спус­тя семь лет вто­рич­но выш­ла за­муж за ге­не­ра­ла Лан­ско­го. Он вы­рас­тил ее де­тей и лю­бил их как сво­их.
В 16 лет На­та­ли страс­тно влю­би­лась в сы­на гра­фа Алек­сея Фе­до­ро­ви­ча Ор­ло­ва, ге­не­ра­ла, до­ве­рен­ное ли­цо им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая I, ше­фа жан­дар­мов.
Как раз­ви­ва­лась эта лю­бов­ная ис­то­рия бы­ло скры­то мра­ком вре­ме­ни, и ста­ло из­вес­тно лишь спус­тя мно­го лет, в 2004 го­ду.

14 сен­тяб­ря 2004 го­да в Ни­же­го­род­ской биб­ли­оте­ке им. В.И. Ле­ни­на сос­то­ялась пре­зен­та­ция кни­ги "Ро­ман до­че­ри Пуш­ки­на, на­пи­сан­ный ею са­мой. Ве­ра Пет­ров­на. Пе­тер­бург­ский ро­ман." При­сутс­тво­ва­ли пред­ста­ви­те­ли Не­мец­ко­го пуш-­кин­ско­го об­щес­тва, в том чис­ле, по­то­мок по­эта по ли­нии его до­че­ри На­тальи Алек­сан­дров­ны - гра­фи­ня Кло­тиль­да фон Рин­те­лен, урож­ден­ная фон Ме­рен­берг (не­мец­кая ветвь).
Ис­то­рия ро­ма­на уни­каль­на. Еще во вто­рой по­ло­ви­не 1940-х го­дов се­мейс­тво фон Ме­рен­бер­гов, ко­то­рое про­жи­ва­ло в Вис­ба­де­не, по­лу­чи­ло ру­ко­пись, прис­лан­ную им из Ар­ген­ти­ны. Сна­ча­ла семья, ко­то­рая бедс­тво­ва­ла в Гер­ма­нии пос­ле Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны пред­по­ло­жи­ла, что бо­га­тая те­тя прис­ла­ла из Ар­ген­ти­ны что-ли­бо цен­ное. Од­на­ко за­оке­ан­ская дон­на прис­ла­ла им, как вы­яс­ни­лось, пач­ку ста­рой бу­ма­ги. Ру­ко­пись заб­ро­си­ли на ан­тре­со­ли. И наш­лась она слу­чай­но в 2002 го­ду.
Вот что рас­ска­за­ла о кни­ге гос­по­жа Кло­тиль­да фон Рин­те­лен: "Ру­ко­пись это­го ро­ма­на - лис­ты ста­рой бу­ма­ги с го­ти­чес­ким не­мец­ким тек­стом - мой отец, граф фон Ме­рен­берг, прав­нук А.С. Пуш­ки­на, по­лу­чил в нас­ледс­тво от сво­ей тет­ки. Чем боль­ше я вчи­ты­ва­лась в текст, тем боль­ше уз­на­ва­ла в ге­ро­ине ро­ма­на Ве­ре Пет­ров­не ав­то­би­ог­ра­фи­чес­кие чер­ты млад­шей до­че­ри Пуш­ки­на На­тальи, в ее ма­те­ри и хо­зяй­ке до­ма - На­талью Ни­ко­ла­ев­ну Пуш­ки­ну, а в от­чи­ме - ге­не­ра­ла Лан­ско­го. Я, дип­ло­ми­ро­ван­ный пси­хи­атр и пси­хо­те­ра­певт, по­ла­гаю, что в этом ро­ма­не моя прап­ра­ба­буш­ка опи­са­ла свою жизнь, пе­ре­ра­бо­тав в нем ис­то­рию сво­его пер­во­го бра­ка".

Оче­вид­но, вле­че­ние к пе­ру На­та­ли унас­ле­до­ва­ла от сво­его от­ца, а так­же не­ко­то­рые чер­ты его внеш­нос­ти. Её из­бран­ни­ком стал мо­ло­дой граф Ни­ко­лай Ор­лов - сын ше­фа жан­дар­мов А.Ф. Ор­ло­ва, сме­нив­ше­го на этом пос­ту Бен­кен­дор­фа.
Пра­вой ру­кой Ор­ло­ва слу­жил Ле­он­тий Ду­бельт. Сын Ду­бель­та по­лю­бил На­талью Алек­сан­дров­ну. По­лу­чи­лось как в "Го­ре от ума": "она к не­му, а он ко мне". То что при­ду­ма­ли граф Ор­лов и его за­мес­ти­тель Ле­он­тий Ду­бельт, мас­те­ра по­ли­ти­чес­ко­го сыс­ка, под­на­то­рев­шие в ин­три­гах, сек­ре­тах сыс­ка и тех­но­ло­гии до­но­си­тель­ства, бы­ло об­ре­че­но на ус­пех. Нес­мот­ря на вза­им­ность чувств, де­ло не дош­ло да­же до по­мол­вки.
С го­ря и всем наз­ло На­талья Алек­сан­дров­на выш­ла за­муж за Ду­бель­та-млад­ше­го. Ми­ха­ил Ле­он­ть­евич Ду­бельт ока­зал­ся зав­зя­тым кар­теж­ни­ком, да и нрав имел вздор­ный. По­лу­чен­но­го за же­ной при­да­но­го ему хва­ти­ло не­на­дол­го. Нес­мот­ря на рож­де­ние тро­их де­тей, тре­щи­на меж­ду суп­ру­га­ми пос­то­ян­но рас­ши­ря­лась. Муж дол­го не да­вал На­та­ли раз­во­да, прес­ле­до­вал её да­же за гра­ни­цей. Но в 1862 го­ду они по­лу­чи­ли,
на­ко­нец, офи­ци­аль­ный раз­вод.

Еще в 1856 го­ду На­талья Алек­ксан­дров­на поз­на­ко­ми­лась с не­мец­ким прин­цем Ни­ко­ла­ем Виль­гель­мом из ди­нас­тии Нас­са­ус­ких, бра­том царс­тву­юще­го гер­цо­га Нас­са­ус­ко­го Адоль­фа. Пред­ста­ви­тель Гер­цогс­тва Нас­са­ус­ко­го при­ез­жал на ко­ро­на­ци­он­ные тор­жес­тва. На прес­тол всту­пал но­вый им­пе­ра­тор, Алек­сандр II. Принц и На­талья тан­це­ва­ли всю ночь. Воз­ник ро­ман, ко­то­рый и при­вел к бра­ку в 1861 го­ду. Этот со­юз был не­рав­но­род­ным. Всту­пая в мор­га­на­ти­чес­кий брак, Ни­ко­лай Нас­са­ус­кий дол­жен был нав­сег­да от­ка­зать­ся от прес­то­ла, а На­талья Алек­сан­дров­на не мог­ла но­сить фа­ми­лию му­жа и на­зы­вать­ся Ва­ше Вы­со­чес­тво. Од­на из сов­ре­мен­ниц пи­са­ла Дос­то­ев­ско­му: " Так стран­но ви­деть де­ти­ще на­ше­го по­лу­бо­га за­му­жем за нем­цем. Она до сих пор кра­си­ва... Очень об­хо­ди­тель­на, а муж не­мец - доб­ряк, чрез­вы­чай­но доб­ро­душ­ный гос­по­дин..."

Бо­лее со­ро­ка лет сво­ей жиз­ни На­талья, гра­фи­ня фон Ме­рен­берг, про­ве­ла в Вис­ба­де­не. Она по-преж­не­му це­ни­ла все рус­ское и по­ни­ма­ла вы­да­ющу­юся роль сво­его от­ца для Рос­сии. Сов­ре­мен­ни­ки опи­сы­ва­ли ее в ста­рос­ти как "вы­со­кую вид­ную да­му с каш­та­но­вы­ми во­ло­са­ми и си­ни­ми гла­за­ми".
Умер­ла дочь Пуш­ки­на в 1913 го­ду в доме, до­че­ри, гра­фи­ни де Тор­би. Сос­лов­ные пред­рас­суд­ки прес­ле­до­ва­ли суп­ру­гов и пос­ле смер­ти. Ког­да принц Нас­са­ус­кий умер, вдо­ва уз­на­ла, что ей са­мой бу­дет от­ка­за­но в пра­ве быть по­хо­ро­нен­ной ря­дом с му­жем в ро­до­вом скле­пе. Пос­лед­няя во­ля сво­бо­до­лю­би­вой гра­фи­ни - сжечь ее ос­тан­ки, а пе­пел раз­ве­ять над мо­ги­лой прин­ца - бы­ла ис­пол­не­на 20 мая 1913 го­да.

В РОДС­ТВЕ С РО­МА­НО­ВЫ­МИ

В бра­ке На­тальи Алек­сан­дров­ны Пушки­ной и прин­ца Нас­са­ус­ко­го ро­ди­лось две де­воч­ки и один маль­чик. Вну­ки Пуш­кина: гра­фи­ня Со­фия Ме­рен­берг, гра­фи­ня Алек­сан­дри­на Ме­рен­берг (в за­му­жес­тве Мас­си­мо Элиа, прис­лав­шая, как мы пом­ним, из Ар­ген­ти­ны ру­ко­пись) и граф Ге­орг фон Ме­рен­берг (де­душ­ка гра­фи­ни Кло­тиль­ды, ко­то­рая наш­ла ру­ко­пись).

На­талья Алек­сан­дров­на - млад­шая дочь Пуш­ки­на меч­та­ла о блес­тя­щей пар­тии для сво­их до­че­рей. И это слу­чи­лось. Не­уди­ви­тель­но, ведь все три по­ко­ле­ния жен­ской по­ло­ви­ны се­мейс­тва Пуш­ки­ных бы­ли кра­са­ви­ца­ми. На­талья Ни­ко­ла­ев­на Гон­ча­ро­ва и ее дочь На­талья Алек­сан­дров­на Пуш­ки­на (пош­ла в ба­буш­ку На­деж­ду Оси­пов­ну, ко­то­рую на­зы­ва­ли "прек­рас­ная кре­ол­ка") слы­ли приз­нан­ными кра­са­ви­ца­ми. И внуч­ка ве­ли­ко­го по­эта, Со­фия Ме­рен­берг, гра­фи­ня де Тор­би - то­же бы­ла кра­са­ви­цей. Ее назы­ва­ли од­ной из са­мых кра­си­вых жен­щин сво­его вре­ме­ни.

На мор­га­на­ти­чес­ком бра­ке прин­ца Нас­са­ус­ко­го при­чу­ды судь­бы не кон­чи­лись. Брак Со­фии Ме­рен­берг и Ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила Ми­хай­ловича Ро­ма­но­ва - ис­то­рия, где тес­но пе­реп­ле­лись лю­бовь и по­ли­ти­ка - выз­ва­ла скан­дал по всей Ев­ро­пе. Их по­томс­тво, в ко­то­ром сме­ша­лась кровь Ро­ма­но­вых и Пуш­ки­ных, бу­дет ли­ше­но прав чле­нов им­пе­ра­тор­ской фа­ми­лии. Ти­тул гра­фов де Тор­би им по­жа­лу­ет дя­дя не­вес­ты ве­ли­кий гер­цог Адольф из ро­да Нас­сау.
Кста­ти о ди­нас­тии Нас­сау: она не ис­чез­ла, и сей­час пра­вит в Люк­сем­бург­ском гер­цогс­тве.
Иро­ния судь­бы: род Пуш­ки­ных свя­зал свою жизнь с ро­дом Ро­ма­но­вых. Тех са­мых, ко­то­рые гно­или Пуш­ки­на, ссы­ла­ли, не пус­ка­ли из стра­ны, мог­ли пре­дот­вра­тить ро­ко­вую ду­эль, но не сде­ла­ли этого. А сам по­эт ког­да-то в юнос­ти пред­ре­кал Ро­ма­но­вым кро­ва­вый ко­нец ("Са­мов­лас­ти­тель­ный зло­дей! Те­бя, твой трон я не­на­ви­жу, твою по­ги­бель, смерть де­тей с жес­то­кой ра­дос­тию ви­жу"). Как го­во­рить­ся, "ко­мен­та­рии из­лиш­ни".

Что пред­став­лял собой Ми­ха­ил Ро­ма­нов - один из мно­го­чис­лен­ных от­прыс­ков Им­пе­ра­тор­ско­го се­мейс­тва?
Он был вну­ком Ни­ко­лая I от его пос­лед­не­го, седь­мо­го, сы­на Ми­ха­ила. Ро­дил­ся в 1861 го­ду. По­лу­чил до­маш­нее вос­пи­та­ние в Тиф­ли­се, так как его отец был на­мес­тни­ком на Кав­ка­зе. "Он обо­жал во­ен­ную служ­бу и чувс­тво­вал се­бя пре­вос­ход­но в ря­дах лейб-гвар­дии Егер­ско­го пол­ка. Его рас­по­ла­га­ющая внеш­ность, бла­го­род­ное сер­дце и спо­соб­нос­ти тан­цо­ра сде­ла­ли его лю­бим­цем пе­тер­бург­ско­го боль­шо­го све­та. Очень ско­ро "Миш-Миш" сде­лал­ся об­щим лю­бим­цем пе­тер­бург­ских са­ло­нов", - так пи­сал о бра­те Ве­ли­кий князь Алек­сандр Ми­хай­лович Ро­ма­нов. Сан­дро упо­ми­на­ет­ся в на­шем рас­ска­зе ( "За­пад Вос­ток, Торонто" № № 289, 290 " Ги­бель Ди­нас­тии"). Он был му­жем род­ной сес­тры Ни­ко­лая II, Ве­ли­кой кня­ги­ни Ксе­нии.

Им­пе­ра­тор Алек­сандр III от­ка­зал­ся приз­нать этот мор­га­на­ти­чес­кий брак. Он те­лег­ра­фи­ро­вал дя­де не­вес­ты (Со­фии), гер­цо­гу Нас­са­ус­ко­му Адоль­фу:" Этот брак, зак­лю­чен­ный на­пе­ре­кор за­ко­нам на­шей стра­ны... бу­дет рас­смат­ри­вать­ся в Рос­сии как не­дейс­твительный и не име­ющий мес­та". Для внуч­ки Пуш­ки­на был зак­рыт путь в Рос­сию на­дол­го .
Мно­гие го­ды они про­жи­ли в Кан­нах. А с 1910 го­да пе­ре­еха­ли в Ан­глию в по­мес­тье Кен­вуд. В этой усадь­бе, ок­ру­жен­ной ве­ли­ко­леп­ным пар­ком, в нас­то­ящее вре­мя му­зей.
В 1908 го­ду Ве­ли­кий князь Ми­ха­ил Ми­хай­лович опуб­ли­ко­вал в Лон­до­не ав­то­би­ог­ра­фи­чес­кий ро­ман “Ne­ver say Die”, пос­вя­щен­ной сво­ей же­не, где как раз и осу­дил те пра­ви­ла, по ко­то­рым "не может же­нить­ся по люб­ви ни один ко­роль".
И все же, нес­мот­ря на все пред­рас­судки, сос­лов­ные пре­по­ны и свя­зан­ные с ни­ми не­из­беж­ные неп­ри­ят­нос­ти лю­бовь по­бе­ди­ла.

Че­рез 18 лет пос­ле из­гна­ния, в 1909 го­ду, Ни­ко­лай II воз­вра­тил Ми­ха­илу Ро­ма­но­ву чин пол­ков­ни­ка и зва­ние фли­гель-адъ­ютан­та. А в 1912 го­ду Ве­ли­кий князь при­был в Рос­сию пос­ле бо­лее, чем 20- лет­не­го от­сутс­твия.

Во вре­мя Пер­вой Ми­ро­вой вой­ны 1914-1918 гг., жи­вя в Ве­ли­коб­ри­та­нии, Ми­ха­ил Ро­ма­нов сос­то­ял Пред­се­да­те­лем ко­ми­те­та в Лон­до­не, че­рез ко­то­рый шло про­ве­де­ние для Рус­ской Ар­мии раз­лич­ных во­ен­ных за­ка­зов, час­то встре­чал­ся с ко­ро­лем Ве­ли­коб­ри­та­нии Ге­ор­гом V. 15 (28) но­яб­ря 1916 го­да ве­ли­кий князь пре­дос­те­ре­гал сво­его родс­твен­ни­ка Ни­ко­лая II:
"Я толь­ко что воз­вра­тил­ся из Бэ­кин­гем­ско­го Двор­ца. Жор­жи (ан­глий­ский ко­роль Ге­орг ) очень огор­чен по­ли­ти­чес­ким по­ло­же­ни­ем в Рос­сии. Аген­ты Ин­тел­лид­женс сер­вис обыч­но очень хо­ро­шо осве­дом­лен­ные, пред­ска­зы­ва­ют в бли­жай­-шем бу­ду­щем в Рос­сии ре­во­лю­цию. Я ис­крен­но на­де­юсь, Ник­ки, что ты най­дешь воз­мож­ным удов­лет­во­рить спра­вед­ли­вые тре­бо­ва­ния на­ро­да, по­ка еще не поз­дно." Как из­вес­тно из ис­то­рии, пре­дос­те­ре­же­ния родс­твен­ни­ка проз­ву­ча­ли гла­сом во­пи­юще­го в пус­ты­не.

От бра­ка Ро­ма­но­ва и Со­фии де Тор­би, длив­ше­го­ся бо­лее 39 лет, на свет по­яви­лось трое де­тей. Од­на из до­че­рей ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила Ми­хай­ловича и Со­фи де Тор­би, На­деж­да, вый­дя за­муж за мар­ки­за Мил­фор­да Хэ­ве­на, свя­жет свою судь­бу с ан­глий­ским ко­ро­лев­ским до­мом, дру­гая - Зия (Анас­та­сия), вый­дя за­муж за про­мыш­лен­ни­ка сэ­ра Хэ­роль­да У­эр­не­ра, ста­нет од­ной из са­мых бо­га­тых жен­щин Ан­глии.

ЛЕ­ДИ ЗИЯ - ПУТЬ НА­ВЕРХ

Пос­коль­ку Пуш­ки­ны по­род­ни­лись с Рома­но­вы­ми, то все даль­ней­шие по­том­ки, по­ми­мо кро­ви Аб­ра­ма Ган­ни­ба­ла и Алек­сан­дра Пуш­ки­на, не­сут в се­бе ге­ны Ро­ма­нов­ской им­пе­ра­тор­ской фа­ми­лии.

Са­мая пре­ус­пе­ва­ющая ветвь по­том­ков Пуш­ки­на - ан­глий­ская. Сре­ди по­том­ков ве­ли­ко­го по­эта в бри­тан­ском выс­шем све­те весь­ма за­мет­ной фи­гу­рой яв­ля­лась гра­фи­ня Анас­та­сия де Тор­би, в за­му­жес­тве ле­ди Зия У­эр­нер. Ле­ди Зия де Тор­би ро­ди­лась в 1892 го­ду в Вис­ба­де­не, где в то вре­мя жи­ли ее ро­ди­те­ли.
Меч­та На­тальи Ни­ко­ла­ев­ны о "блес­тя-щей пар­тии" для сво­их до­че­рей сбы­лась в треть­ем и чет­вер­том по­ко­ле­нии пуш­кин­ских вну­чек и прав­ну­чек. По­том­ки Пуш­ки­на по­род­ни­лись с вы­со­ко­род­ны­ми осо­ба­ми не еди­нож­ды.
Ле­ди Зия осу­щес­тви­ла ее меч­ту. Имен­но с нее на­ча­лось вос­хож­де­ние по­том­ков по­эта вверх по арис­ток­ра­ти­чес­кой лес­тни­це. Имен­но ей, пос­лед­ней в ро­ду го­во­рив­шей по-рус­ски, суж­де­но бу­дет свя­зать "век ны­неш­ний и век ми­нув­ший", вер­но чтить тра­ди­ции рус­ско­го им­пе­ра­тор­ско­го до­ма, прев­ра­тив свое за­го­род­ное по­мес­тье в по­до­бие ис­то­ри­чес­ко­го му­зея.
Мо­ло­дая гра­фи­ня де Тор­би, как го­во­ри­лось, выш­ла за­муж за са­мо­го бо­га­то­го хо­лос­тя­ка в Бри­тан­ском ко­ро­левс­тве. Ба­ро­нет Ха­рольд Огас­тес У­эр­нер был сы­ном из­вес­тно­го ал­маз­но­го и фи­нан­со­во­го маг­на­та Юли­уса У­эр­не­ра. Бра­ко­со­че­та­ние сос­то­ялось в прид­вор­ной цер­кви Сент-Джейм­ского двор­ца. А 1-го сен­тяб­ря 1917 го­да, че­рез два ме­ся­ца пос­ле свадь­бы, ко­роль Ге­ор­гий V пре­под­нес ей по­ис­ти­не ко­ро­лев­ский по­да­рок. Спе­ци­аль­ным ука­зом он при­рав­нял ле­ди Зию, как стар­шую дочь гра­фи­ни де Тор­би и Ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила Ро­ма­но­ва, во всех граж­дан­ских пра­вах с до­черь­ми ан­глий­ских пэ­ров.
А даль­ше в жиз­ни у нее все всег­да было са­мое луч­шее и до­ро­гое: по­мес­тье Лу­тон Ху, срав­ни­мое по ве­ли­чи­не и бо­гатс­тву с Вин­дзор­ским двор­цом, ска­ко­вые ло­ша­ди, луч­шие в Бри­та­нии, кол­лек­ции жи­во­пи­си и брон­зы не ху­же, чем в со­сед­нем име­нии Рот­шиль­дов и т.д.

Чет­вер­тое по­ко­ле­ние по­том­ков Пуш­ки­на тес­но свя­за­но с ис­то­ри­чес­ким по­мес­ть­ем Лу­тон Ху. То, что сре­ди кол­лек­ци­оне­ров и ис­то­ри­ков но­сит наз­ва­ние кол­лек­ции У­эр­не­ра пред­став­ля­ло со­бой бес­цен­ный ан­тик­ва­ри­ат. В зам­ке хра­ни­лись кол­лек­ции Фа­бер­же, му­зей­ная брон­за и май­оли­ка эпо­хи Ре­нес­сан­са, сред­не­ве­ко­вые ли­мож­ские эма­ли, ис­лам­ская
ке­ра­ми­ка, рез­ная кость из Ви­зан­тии.
Име­ние с ве­ли­ко­леп­ным пар­ком и озером на­зы­ва­ли чем-то сред­ним меж­ду Бри­тан­ским му­зе­ем и фе­ше­не­бель­ным оте­лем "Ритц" . В зам­ке У­эр­не­ров не раз ос­та­нав­ли­ва­лись по­гос­тить ко­ро­ле­ва Ели-­за­ве­та II с прин­цем Фи­лип­пом, а так­же чле­ны ко­ро­лев­ских фа­ми­лий мно­гих ев­ро­пей­ских го­су­дарств. Се­мейс­тву У­эр­не­ров был за­ве­щан и уни­каль­ный ар­хив ан­гли­ча­ни­на Гиб­за - пос­лед­не­го вос­пита­те­ля це­са­ре­ви­ча и ве­ли­ких кня­жон. Жить сре­ди этой му­зей­ной рос­ко­ши, на­вер­ное, бы­ло не слиш­ком у­ют­но, во вся­ком слу­чае ник­то не уди­вил­ся, ког­да в 1950 го­ду Вер­не­ры при­ня­ли ре­ше­ние от­крыть Лу­тон Ху для ши­ро­кой пуб­ли­ки. Сде­лали они это не толь­ко из мер­кан­тиль­ных со­об­ра­же­ний (на­лог на рос­кошь ста­но­вился для ан­глий­ских арис­ток­ра­тов все бо­лее не­по­силь­ным), ско­рее это был сим­во­ли­чес­кий жест в па­мять об их единс­твен­ном сы­не и нас­лед­ни­ке, по­гиб­шим в Се-вер­ной Аф­ри­ке во вре­мя Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны.

Ха­рольд У­эр­нер скон­чал­ся в 1973 го­ду, не­на­дол­го пе­ре­жи­ла его ле­ди Зия. Но за че­ты­ре го­да, что она бы­ла еди­но­лич-ной вла­де­ли­цей по­мес­тья, она под­го­то-ви­ла эк­спо­зи­цию двух "рус­ских ком­нат" - сво­его ро­да му­зей рус­ской куль­тут­ры в Ве­ли­коб­ри­та­нии. В этих ком­на­тах на­хо­ди­лись ко­пия пуш­кин­ской оды "Воль­ность", сде­лан­ная не­из­вес­тным ли­цом, ко­пия ка­ран­даш­но­го ри­сун­ка "Де­ти Пуш­ки­на", 1841 г., зо­ло­тые ме­да­ли, от­ли­тые в честь Пуш­ки­на в 1899 и 1937 го­дах. А так­же ко­пии из­вес­тных пор­тре­тов Пуш­ки­на и На­тальи Ни­ко­ла­ев­ны, мра­мор­ный бюст гра­фи­ни На­тальи Ме­рен­берг, фо­тог­ра­фии по­том­ков Пуш­ки­на и дру­гие ра­ри­те­ты.
Ле­ди Зия яви­лась ос­но­ва­тель­ни­цей той ди­нас­тии знат­ных и бо­га­тых ан­глий­ских арис­ток­ра­тов, о ко­то­рых пой­дет речь да­лее. Бо­лее то­го, ког­да в 1961 го­ду ле­ди Зия в пер­вый и единс­твен­ный раз в жиз­ни по­се­ти­ла Рос­сию, то бы­ла удив­ле­на, что ник­то по­че­му-то не ин­те­ре­су­ет­ся ее вен­це­нос­ным пред­ком Ни­ко­ла­ем Пав­ло­ви­чем, чей пор­трет в бе­лых ло­си­нах кра­со­вал­ся на вид­ном мес­те в Лу­тон Ху, но все при­ни­ма­ли и при­ветс­тво­ва­ли ее, преж­де все­го, как прап­рав­нуч­ку ве­ли­ко­го по­эта. Пос­ле это­го ис­то­ри­чес­ко­го ви­зи­та стар­шая дочь ле­ди Зии ле­ди Кен-­нард сроч­но за­ка­за­ла пуш­кин­ский бюст Ми­ха­илу Ани­ку­ши­ну.

В двад­ца­тых го­дах XX ве­ка Ле­ди Зия со­дер­жа­ла сво­его от­ца ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила, ко­то­рый, как и все Ро­ма­но­вы поте­рял в ре­зуль­та­те ре­во­лю­ции свое состо­яние.

У ле­ди Зии бы­ло трое де­тей
Джордж Май­кл Алек­сандр (1918-1942), ка­пи­тан улан­ско­го пол­ка был убит в Се­вер­ной Аф­ри­ке во вре­мя Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны.
Две ее до­че­ри Джор­джи­на (р.1919) и Май­ра (р.1925) бла­го­по­луч­но здравс­твуют.
Мож­но бы­ло бы утом­лять чи­та­те­лей до бес­ко­неч­нос­ти оби­ли­ем родс­твен­ни­ков и их ти­ту­лов. Ог­ра­ни­чим­ся сес­трой ле­ди Зии - На­дой Ма­ун­тбет­тен.

ЛЕ­ДИ НА­ДА

Гра­фи­ня На­деж­да Ми­хай­ловна Ро­ма­но­ва де Тор­би, в за­му­жес­тве, ле­ди На­да Ма­ун­тбет­тен (1896-1963) - вто­рая дочь ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила Ми­хай­ловича и его мор­га­на­ти­чес­кой суп­ру­ги Со­фии Ме­рен­берг, по­лу­чив­шей ти­тул гра­фи­ни де Тор­би в 1892 го­ду от гер­цо­га Нас­са­ус­ко­го для се­бя и сво­его по­томс­тва. По от­цу - прав­нуч­ка им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая I, по ма­те­ри - прав­нуч­ка Пуш­ки­на С 1910 го­да про­жи­ва­ла вмес­те с ро­ди­те­ля­ми, стар­шей сес­трой Анас­та­си­ей и млад­шим бра­том Ми­ха­илом (при­ме­ча­ние: род гра­фов де Тор­би пре­сек­ся вмес­те с о смер­тью Ми­ха­ила в 1959 го­ду) в Лон­до­не. В га­зе­тах пи­са­ли, что ле­ди На­да бы­ла "вы­со­ко­го рос­та, брю­нет­ка" и что она от­ли­ча­лась "ис­клю­чи­тель­ным крас­но­ре­чи­ем и вос­пи­та­ни­ем, не­обык­но­вен­но об­во­ро­жи­тель­на и за­ни­ма­ла... вы­да­юще­еся мес­то в ан­глий­ском об­щес­тве".
В 1916 и 1917 го­дах её фо­тог­ра­фии были по­ме­ще­ны в мод­ном рус­ском жур­на­ле "Сто­ли­ца и усадь­ба". Вос­пи­тан­ная в Ан­глии, она го­во­ри­ла по-ан­глий­ски, как при­рож­дён­ная ан­гли­чан­ка, иг­ра­ла в тен­нис, гольф и хок­кей. Прек­рас­но го­во­ри­ла и чи­та­ла по-рус­ски.
В 1916 го­ду гра­фи­ня На­да ста­ла суп­ру-гой прин­ца Ге­ор­га Ма­ун­тбет­те­на (1892-1938). За­тем ко­роль Ге­орг V в 1917 году по­жа­ло­вал свек­ру ле­ди На­ды ти­тул мар­ки­за Мил­форд-Хей­вен, пос­ле его смер­ти пе­ре­шед­ший к стар­ше­му сы­ну Ге­орг, ко­то­рый стал на­зы­вать­ся Джордж Лу­ис Вик­тор Ген­ри Сер­джи­ус Ма­ун­тбет­тен, 2-ой мар­киз Мил­форд-Хей­вен . Ти­тул мар­ки­зы по­лу­чи­ла и ле­ди На­да. Но в све­те она ос­та­ва­лась из­вес­тна как На­да де Тор­би.
Ес­ли ее род­ная сес­тра ле­ди Зия яв­ля­лась од­ной из бо­га­тей­ших жен­щин Ан­глии, то Гра­фи­ня На­да час­тич­но взя­ла на се­бя за­бо­ты по вос­пи­та­нию прин­ца Фи­лип­па Гре­чес­ко­го, бу­ду­ще­го му­жа ко­ро­ле­вы Ве­ли­коб­ри­та­нии Ели­за­ве­ты II. Он был пле­мян­ни­ком её му­жа и при­нял ан­глий­ское под­данс­тво пос­ле свер­же­ния мо­нар­хии в Гре­ции. Принц Фи­липп обыч­но про­во­дил у дя­ди вос­крес­ные дни. Сын На­ды, Дэ­вид Май­кл Ма­ун­тбет­тен, был од­ним из ша­фе­ров на свадь­бе их ко­ро­лев­ских вы­со­честв Ели­за­ве­ты и Фи­лип­па Ма­ун­тбет­те­на. Бла­го­да­ря бра­ку пле­мян­ни­ка с бу­ду­щей ко­ро­ле­вой, ле­ди На­да еще бо­лее приб­ли­зи­лась к ан­глий­скому дво­ру.
О шес­том по­ко­ле­нии по­том­ков - Пуш­ки­на в на­шем сле­ду­щем рас­ска­зе.

В семь­ях по­том­ков Пуш­ки­на нам­но­го ча­ще рож­да­лись де­воч­ки, по­это­му Пуш­ки­ных по муж­ской ли­нии поч­ти не ос­та­лось.
В Бель­гии жи­вет пря­мой по­то­мок Пуш­ки­на по муж­ской ли­нии Алек­сандр Алек­сан­дро­вич Пуш­кин.
В пос­мер­тной пуш­кин­ской судь­бе чи­тате­ля по­ра­жа­ет, как сме­ша­лась кровь Пуш­ки­ных и Ро­ма­но­вых. Са­мая пре­ус­пе­ва­ющая ветвь по­том­ков Пуш­ки­на - ан­глий-­ская. На их при­ме­ре мож­но пред­ста­вить, как соз­да­ют­ся ди­нас­тии. В жи­лах по­том­ков Пуш­ки­на мо­гут течь лишь кап­ли его кро­ви. Но ге­ны пе­ре­хо­дят из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние в про­пор­ци­ях, на­уке до кон­ца не­из­вес­тных.


Британские потомки Пушкина
Юлия и Евгений Войтинские, Торонто

http://www.westeasttoronto.com/scgi-bin/ne...?articleID=3760

Есть та­кая кры­ла­тая фра­за о свя­зи вре­мен: "От Пуш­ки­на до Пас­тер­на­ка все­го-то нес­коль­ко ру­ко­по­жа­тий". Из ис­то­рии из­вес­тно, ка­ким об­ра­зом це­лая ветвь по­том­ков Пуш­ки­на ока­за­лась в Ве­ли­коб­ри­та­нии

Как мы пи­са­ли в ма­те­ри­але "Гра­фи­ня Ме­рен­берг", млад­шая дочь по­эта, На­талья Пуш­ки­на, выш­ла за­муж за не­мец­ко­го прин­ца Ни­ко­лая-Виль­гель­ма Нас­са­ус­ко­го. В ре­зуль­та­те бра­ка На­та­ли при­об­ре­ла ти­тул гра­фи­ни Ме­рен­берг. Стар­шей из де­тей, ро­див­ших­ся от это­го бра­ка, бы­ла Со­фия. В 1891 го­ду она ста­но­вит­ся суп­ру­гой Ве­ли­ко­го кня­зя Ми­ха­ила Ми­хай­ловича Ро­ма­но­ва, вну­ка Ни­ко­лая I.
До­черью Со­фии, как чи­та­тель пом­нит, бы­ла Анас­та­сия Ми­хай­ловна - ле­ди Зия.
У ле­ди Зии ро­ди­лось трое де­тей:
Джордж Май­кл Алек­сандр, ка­пи­тан Улан­ско­го пол­ка, был убит в Се­вер­ной Аф­ри­ке во вре­мя Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны.
Две ее до­че­ри Джор­джи­на и Май­ра бла­го­по­луч­но здравс­тву­ют.

ДЖОР­ДИ­НА КЕН­НАРД И МАЙ­РА БАТ­ТЕР

Джор­джи­на, дочь ле­ди Зии, во вре­мя Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны выш­ла за­муж за Джо­зе­фа Фи­лип­са, а ког­да он умер, то вто­рым бра­ком со­че­та­лась с сэ­ром Ар­ноль­дом Кен­нар­дом. Так что сей­час она ле­ди Кен­нард.
От май­ора Фи­лип­са у нее ро­ди­лось четы­ре де­воч­ки и один маль­чик - шес­тое по­ко­ле­ние по­том­ков Пуш­ки­на .
О са­мой прес­та­ре­лой Джор­джи­не ос­та-лось ска­зать, что она яв­ля­ет­ся близ­ким дру­гом ко­ро­лев­ской че­ты и ма­терью двух гер­цо­гинь.

Со вто­рой до­черью ле­ди Зии на­ши рос­сий­ские жур­на­лис­ты встре­ча­лись и оста­ви­ли опи­са­ние, наз­вав ее шот­ландской прав­нуч­кой.
Сво­им бра­ком она по­род­ни­ла по­том­ков Пуш­ки­на со знат­ным шот­ланд­ским родом Бат­те­ров. Ле­ди Май­ра Бат­тер ро­ди­лась в 1925 го­ду в Эдин­бур­ге, в Шот­лан­дии, и там по­лу­чи­ла вос­пи­та­ние. Ее муж шот­лан­дец Дэ­вид Ген­ри Бат­тер из семьи круп­ных шот­ланд­ских зем­лев­ла­дель­цев. Во­евал во вре­мя Вто­рой Ми­ро­вой вой­ны в Се­вер­ной Аф­ри­ке и в Ита­лии, был ра­нен.
Де­виз кла­на Бат­те­ров - Di­ri­get de­us (лат. "Бог ука­жет").
У ле­ди Бат­тер, так же как у ее сес­тры Джор­джи­ны, че­ты­ре до­че­ри и один сын. Од­на из до­че­рей, Мэ­ри­лин Дэй­вина Бат-тер выш­ла за­муж за знат­но­го шот­лан­дца, сем­над­ца­то­го гра­фа Даль­ху­зи из кла­на Рам­сей. А клан Рам­сей один из ста­рей­ших кла­нов рав­нин­ной час­ти Шот­лан­дии. Из­вес­тен с 12 ве­ка. Их де­виз "Тру­дом и мо­лит­вой", что на ла­ты­ни зву­чит как Ora et la­bo­ra.
Вто­рая дочь ле­ди Бат­тер, Ро­уз Джор­джи­на, выш­ла за­муж за кня­зя Алек­сан­дра Го­ли­цы­на. И те­перь, по при­хо­ти судь­бы, ког­да семья Го­ли­цы­ных гос­тит в ма­-лень­ком шот­ланд­ском го­род­ке Пит­лох­ри у ба­буш­ки, то раз­да­ют­ся рус­ские име­на: На­деж­да, Са­ша и Анас­та­сия. Как приз­на­лась рос­сий­скому кор­рес­пон­ден­ту ле­ди Бат­тер, ей нра­вят­ся рус­ские име-на, а так­же до­ба­ви­ла сло­ва, ко­то­рые мож­но счи­тать про­ро­чес­ки­ми: "Рос­сия -са­мая за­ме­ча­тель­ная стра­на в ми­ре, в ней есть все. Де­ло толь­ко в том, как всем эти рас­по­ря­дят­ся лю­ди."
Хо­те­лось бы ве­рить ста­рой шот­ландской ле­ди.

ШЕС­ТОЕ ПО­КО­ЛЕ­НИЕ

Один из са­мых па­ра­док­саль­ных сю­жетов в пос­мер­тной пуш­ки­ни­ане - судь­ба по­том­ков по­эта, в ко­то­рых сош­лась кровь Пуш­ки­ных и Ро­ма­но­вых. Все ны­неш­ние ан­глий­ские Пуш­ки­ны - знат­ные арис­токра­ты, сос­то­ят в родс­тве с ко­ро­лев­ской семь­ей.
Что от­ли­ча­ет ны­неш­них по­том­ков Пуш­ки­на? Не­воз­му­ти­мая веж­ли­вость, вы­со­кий рост, ос­то­рож­ная точ­ность в вы­боре слов. Арис­ток­ра­ти­чес­кая вып­рав­ка, гиб-кая ху­до­ба, при­выч­ка дер­жать пря­мо спи­ну. "Арис­ток­ра­тизм - это мен­таль­ность", - лю­би­ла пов­то­рять кня­ги­ня Тать­яна Ва­силь­чи­ко­ва-Мет­тер­них, воп­ло­ще­ние рус­ской арис­ток­ра­тии за ру­бе­жом.
У ле­ди Зии две до­че­ри выш­ли за­муж за гер­цо­гов и ста­ли гер­цо­ги­ня­ми. Раз­го­ва­ри­вая с рос­сий­скими жур­на­лис­та­ми, они про­тя­ги­ва­ли ру­ки для ру­ко­по­жа­тия, пред­ла­гая об­ра­щать­ся зап­рос­то: Са­ша и Ната­ша. На са­мом де­ле об­ра­ще­ние к гер­цо­ги­не "Ва­ша Свет­лость" (Y­o­ur Gra­ce).

Ко­ле­ба­ния от­но­ше­ний Рос­сии и Бри­та­нии име­ют дав­нюю ис­то­рию. То же мож­но ска­зать о сим­па­ти­ях ан­глий­ской пуб­ли­ки. За пос­лед­ние 150 лет пе­ри­оди­чес­ки нас­ту­па­ло по­ли­ти­чес­кое ох­лаж­де­ние меж­ду Бри­та­ни­ей и Рос­си­ей.
Так во вре­ме­на им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая I раз­ра­зи­лась Крым­ская вой­на. По­это­му он не поль­зо­вал­ся сим­па­ти­ями бри­тан­цев. Пос­ле рас­па­да СССР от­но­ше­ния меж­ду Рос­си­ей и Ве­ли­коб­ри­та­ни­ей пар­тнер­ски­ми так и не ста­ли. Бер­лин, Па­риж и Рим в этом от­но­ше­нии ока­за­лись нам­но­го бли­же к но­вой де­мок­ра­ти­чес­кой Рос­сии. Оче­ред­ное по­теп­ле­ние нас­ту­пи­ло во вре­ме­на пе­рес­трой­ки, ког­да родс­твен­ни­ков Ро­ма­но­вых пра­ви­тель­ство Ель­ци­на приг­ла­си­ло на за­хо­ро­не­ние ос­тан­ков Ни­ко­лая II и семьи. Бри­тан­ские родс­твен­ни­ки од­нов­ре­мен­но Ро­ма­но­вых и Пуш­ки­на, о ко­то­рых мы пи­шем, при­сутс­тво­ва­ли. За­тем ма­ят­ник кач­нул­ся в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну. Убийс­тво бег­ло­го сот­руд­ни­ка Лит­ви­нен­ко рез­ко ос­лож­ни­ло рос­сий­ско-бри­тан­ские от­но­ше­ния. На прош­ло­год­нем (2009) Все­мир­ном сле­те по­том­ков Пуш­ки­на ан­глий­ские родс­твен­ни­ки не при­сутс­тво­ва­ли. В мае это­го го­да лей­бористское пра­ви­тель­ство Ве­ли­коб­ри­та­нии уш­ло в от­став­ку. К влас­ти приш­ли кон­сер­ва­торы во гла­ве с Дэ­ви­дом Ка­ме­ро­ном.
"Что день гря­ду­щий им го­то­вит?", - можно ска­зать, пе­реф­ра­зи­руя Пуш­ки­на.
Ти­ту­ло­ван­ная знать ста­ра­тель­но из­бе­га­ет вни­ма­ния прес­сы. Для рос­сий­ских жур­на­лис­тов бы­ло сде­ла­но ис­клю­че­ние в год 200- ле­тия со дня рож­де­ния по­эта, что сов­па­ло с от­те­пелью в рос­сий­ско-бри­тан­ских от­но­ше­ни­ях.
Тог­да и уда­лось ря­ду рос­сий­ских жур­на­лис­тов про­бить­ся к знат­ным по­том­кам Пуш­ки­на и, нес­мот­ря на то, что они явля­ют­ся аб­со­лют­но зак­ры­ты­ми для жур­на­лист­ской бра­тии пер­со­на­ми, взять интер­вью. Эти ин­тер­вью при­от­кры­ли взгля­ды знат­ных по­том­ков на ро­ди­ну пред­ков и са­мо­го ве­ли­ко­го пред­ка.

Стар­шая дочь ле­ди Зии, гер­цо­ги­ня Алек­сан­дра Анас­та­сия Фил­липс, жи­вет в Се­вер­ной Ир­лан­дии, в име­нии. За­муж выш-ла за седь­мо­го гер­цо­га Абер­кор­на. Гер­цо­ги­ня Абер­корн - стар­шая из прап­рав­ну­чек Пуш­ки­на. Уже двад­цать че­ты­ре го­да она яв­ля­ет­ся пред­се­да­те­лем Пуш­кин-­ской пре­мии (не пу­тать с Пуш­кин­ским фон­дом), ко­то­рую са­ма же и уч­ре­ди­ла на собс­твен­ные день­ги. Вмес­те со сво­ей те­тей, ле­ди Май­рой Бат­тер, для школь­ни­ков. С 1987 го­да дейс­твуют еже­год­ные ли­те­ра­тур­ные Пуш­кин­ские кон­кур­сы (Pus­hkin Pri­ze). Они да­ют воз­мож­ность юным шот­лан­дцам, а так­же жи­те-­лям Санкт-Пе­тер­бур­га про­явить свои ли­те­ра­тур­ные спо­соб­нос­ти, на­пи­сать сочи­не­ние. При­чем не обя­за­тель­но, что­бы те­мой ста­но­вил­ся сам Пуш­кин или его про­из­ве­де­ния, важ­но про­явить об­раз­ность и ори­ги­наль­ность мыш­ле­ния. По­бе­ди­те­лей из Шот­лан­дии каж­дый год ждет по­ез­дка в Пе­тер­бург, а юных по­бе-ди­те­лей из Пи­те­ра - в Шот­лан­дию. Смысл и наз­на­че­ние этой пре­мии - поощ­рять юные да­ро­ва­ния, раз­бу­дить их фан­та­зию, под­дер­жать в ос­во­ени­ии ми­ровой ли­те­ра­ту­ры. Имя Пуш­ки­на - лишь по­вод приб­щить­ся к вы­со­кой по­эзии, а ти­тул гер­цо­ги­ни Абер­корн - как бы про­пуск в выс­шие сфе­ры. В ее име­нии в Се­верной Ир­лан­дии каж­дый год ле­том по приг­ла­ше­нию гер­цо­ги­ни съ­ез­жа­ют­ся де­ти-при­зе­ры, по­бе­ди­те­ли в кон­кур­се на луч­шее со­чи­не­ние. О сво­ей свя­зи на ге­не­ти­чес­ком уров­не с ве­ли­ким пред­ком гер­цо­ги­ня Са­ша по­де­ли­лась в ин­тер­вью: "Дух сво­бо­ды и чувс­тво от­ветс­твен­нос­ти - вот что мы по­лу­чи­ли в нас­ледс­тво от на­ших рус­ских пра­ро­ди­те­лей. Внут­рен­ней сво­бо­де мы учи­лись и про­дол­жа­ем учить­ся у Пуш­ки­на, от­ветс­твен­нос­ти в вы­пол­не­нии дол­га пе­ред об­щес­твом - у Ро­ма­но­вых”. Ви­ди­те, как все свя­за­но. Да­же на ге­нети­чес­ком уров­не. Боль­ше все­го ме­ня вос­хи­ща­ет в Пуш­ки­не его го­ря­чее сер­дце, его страс­тная жаж­да люб­ви, его ге-ни­аль­ная спо­соб­ность эту лю­бовь вопло­щать в сло­ве. По ны­неш­ним вре­ме­нам, осо­бен­но у нас, в Ан­глии, та­кая бу­ря чувств не­мыс­ли­ма."

Все­го сес­тер чет­ве­ро. Сред­няя сес­тра -ле­ди Фи­она Мер­се­дес Бар­нетт за­му­жем за Джей­мсом Бар­не­том из древ­ней­шего шот­ланд­ско­го ро­да. У нее два маль­чика и де­воч­ка. На ее бра­ко­со­че­та­нии сре­ди по­чет­ных гос­тей при­сутс­тво­ва­ли Ко­ро­ле­ва-мать, Ели­за­ве­та II с гер­цо­гом Эдин­бург­ским и ле­ди Зия.

Млад­шая из че­ты­рех сес­тер На­та­лия Аиша Фи­липс На­та­ли, гер­цо­ги­ня Вест-мин­стер­ская. Семья Вес­тмин­сте­ров бас­нос­лов­но бо­га­та и знат­на. Их вла­де­ния прос­ти­ра­ют­ся от са­мо­го до­ро­го­го рай­она Лон­до­на Май­фейр до Шот­лан­дии и У­эль­са. Счи­та­ет­ся, что нед­ви­жи­мос­ти у них боль­ше, чем у са­мой ко­ро­ле­вы, а лич­ное сос­то­яние семьи оце­ни­ва­ет­ся как шес­тое в Ве­ли­коб­ри­та­нии. Она - крес­тная ма­ма вну­ка ко­ре­ле­вы, прин­ца Уиль­яма (вто­рое мес­то сре­ди пре­те­нен­тов на прес­тол).
Внуч­ка ле­ди Зии ле­ди Ма­ри­та Кро­ули - са­мый твор­чес­кий че­ло­век из всех пуш­кин­ских по­том­ков. Пи­са­ла тек­сты пе­сен для Де­ми­са Ру­со­са, ав­тор либ­рет­то опе­ры "По­эт и царь", а так­же пь­есы об Алек­сан­дре Сер­ге­еви­че Пуш­ки­не "Пес­ня из клет­ки" (Song from the Ca­ge). Уже 26 лет она воз­глав­ля­ет Пуш­кин­ский фонд. О смыс­ле сво­ей де­ятель­нос­ти, свя­зан­ной с про­па­ган­дой твор­чес­тва ее ве­ли­ко­го пред­ка, она рас­ска­за­ла са­ма в бе­се­де с рос­сий­скими жур­на­лис­та­ми. Рав­но как и о ее по­ни­ма­нии зна­ча­ния твор­чес­тва по­эта: "... он су­щес­тву­ет вне вся­ких ка­те­го­рий. Его пот­ря­са­ющее чувс­тво внут­рен­ней сво­бо­ды и, ко­неч­но, фан­тас­ти­чес­кое вла­де­ние сло­вом. Ко­неч­но, я не до кон­ца мо­гу это оце­нить, адек­ват­но пе­ре­вес­ти его сти­хи прак­ти­чес­ки не­воз­мож­но. Хо­тя та­кие по­пыт­ки не­од­нок­ратно де­ла­лись. Кста­ти, это один из важ­ных ас­пек­тов де­ятель­нос­ти на­ше­го фон­да -соз­да­ние но­вых пуш­кин­ских пе­ре­во­дов, и Тед Хь­юз - луч­ший, на мой взгляд, из се­год­няш­них ин­тер­пре­та­то­ров Пуш­ки­на". Ма­ри­та рас­ска­за­ла об уни­каль­ном фак­си­миль­ном из­да­нии ру­ко­пи­сей Пуш­кин­ско­го до­ма в вось­ми то­мах, осу­щест­влен­ном под пат­ро­на­жем прин­ца Чарльза.

Шес­тое по­ко­ле­ние по­том­ков Пуш­ки­на, вну­ки Ле­ди Зии, тес­но свя­за­ны с ис­тори­чес­ким по­мес­ть­ем Лу­тон Ху. Ле­ди Ма­ри­та Кро­ули вспо­ми­на­ет свое детс­тво: "Дом в Лу­тон Ху был ог­ром­ным. Его об­слу­жи­ва­ли 60 слуг, 20 са­дов­ни­ков сле­ди­ли за пар­ком и цвет­ни­ка­ми. Это бы­ло нас­то­ящее по­мес­тье, где мы, де­ти, про­во­ди­ли свои ка­ни­ку­лы и ку­да обя­за­тель­но при­ез­жа­ли на Рож­дес­тво. Ел­ка, по­дар­ки, дет­ские ба­лы - все как по­ла­га­ет­ся. Здесь бы­ла да­же своя до­маш­няя цер­ковь. Вна­ча­ле ан­гли­кан­ская, а в 1989 го­ду брат (Ни­ко­лас Фи­липс) в па­мять о на­ших рус­ских пред­ках ус­тро­ил здесь пра­вос­лав­ную ча­сов­ню, где соб­рал лич­ные ико­ны и ре­лик­вии им­пе­ра­тор­ской семьи. По праз­дни­кам при­хо­дил рус­ский свя­щен­ник. Ус­тра­ива­лись служ­бы, на ко­то­рые съ­ез­жал­ся весь пра­вос­лав­ный Лон­дон. В ка­кой-то мо­мент Лу­тон Ху ста­но­вил­ся очень рус­ским, по­хо­жим на ста­рин­ные рус­ские усадь­бы, о ко­то­рых мы толь­ко чи­та­ли в ро­ма­нах.
Ба­буш­ка Зия го­во­ри­ла с рус­ским ак­цен-том. Это я пом­ню точ­но. Она еще го­во-ри­ла по-фран­цуз­ски и по-не­мец­ки. Но всег­да с рус­ским ак­цен­том. Как я те­перь по­ни­маю, в этом был свой шик. Хо­тя ро­ди­лась она в Гер­ма­нии и всю жизнь про­жи­ла в Ан­глии, но рус­ское про­ис­хож­де­ние плюс родс­тво с Рос­сий­ским Им­пе­ра­тор­ским до­мом при­да­ва­ли ей осо­бую стать. Она бы­ла очень стро­гая, влас­тная. Мы, де­ти, ее бо­ялись и вздра­ги­ва­ли каж­дый раз при од­ном толь­ко зву­ке ее го­ло­са. По­ря­док, ус­та­нов­лен­ный ею, соб­лю­дал­ся не­укос­ни­тель­но. Нап­ри­мер, все ча­сы в до­ме дол­жны бы­ли быть пос­тав­ле­ны на пять ми­нут впе­ред по Грин­ви­чу, что­бы ник­то ни­ког­да не опаз­ды­вал. Ес­ли ужин наз­на­ча­ли на без чет­вер­ти семь, то, будь­те, уве­ре­ны, что уже без де­ся­ти дво­рец­кий зак­ро­ет две­ри сто­ло­вой, и бес­по­лез­но сту­чать­ся или оп­рав­ды­вать­ся - вы ос­та­етесь без ужина.
И это еще са­мое лег­кое на­ка­за­ние..."

Ис­то­рия Лу­тон Ху не­пос­редс­твен­но свя-за­на с тра­ги­чес­кой судь­бой ее пос­лед­не­го вла­дель­ца Ни­ко­ла­са Фи­лип­са. Он был най­ден в сво­ем га­ра­же за­дох­нув­шим­ся вых­лоп­ны­ми га­за­ми от ав­то­мо­би­ля. Что зас­та­ви­ло это­го кра­си­во­го и знат­но­го муж­чи­ну нем­но­гим бо­лее со­ро­ка лет по­кон­чить жизнь са­мо­убийс­твом?
При­зе­мис­тый, мрач­но­ва­тый на вид дом с до­ри­чес­ки­ми ко­лон­на­ми в Лу­тон Ху дос­тал­ся пос­ле смер­ти ба­буш­ки, ле­ди Зии, ее стар­ше­му вну­ку, единс­твен­но­му сы­ну Джор­джи­ны Ни­ко­ла­су Фи­лип­су.

Воз­мож­но ли в на­ше вре­мя су­щес­тво­ва­ние в час­тном вла­де­нии та­ких име­ний? Под­дер­жи­вать их на дол­жном уров­не и пла­тить на­ло­ги - боль­шая проб­ле­ма. Нас­лед­ник Лу­тон Ху Ник Фи­липс за­думал ин­вес­ти­ци­он­ный про­ект по прев­ра­ще­нию убы­точ­но­го по­мес­тья в до­ход­ное пред­при­ятие. Для это­го бы­ла про­ве­де­на ши­ро­кая рес­тав­ра­ция особ­ня­ка, жи-лые ком­на­ты пе­ре­обо­ру­до­ва­ны под по­ме­ще­ния для со­ве­ща­ний. Лу­тон Ху дол-жен был стать сво­его ро­да де­ло­вым цен­тром для бо­га­тых лю­дей биз­не­са, приле­та­ющих в Лон­дон, что­бы сов­мес­тить ти­пич­но ан­глий­ский до­суг - охо­ту, гольф, про­гул­ки вер­хом и за­ня­тия биз­не­сом, бла­го, а­эро­порт Хит­роу сов­сем близ­ко.

При под­дер­жке сво­его крес­тно­го от­ца Гер­цо­га Эдин­бург­ско­го, Ни­ко­лас взял в бан­ке боль­шой кре­дит в рас­че­те на буду­щую при­быль. Но нас­ту­пил кри­зис 1991 го­да. Биз­нес­ме­ны пред­по­чи­та­ли ос­танав­ли­вать­ся в лон­дон­ском Си­ти, а не в Лутон Ху. Ни ту­рис­ты, ни съ­ем­ки ис­то­ри­чес­ких бо­еви­ков зна­чи­тель­но­го до­хо­да не при­нес­ли. Кста­ти, один из са­мых ус­пеш­ных ан­глий­ских филь­мов 90-х го­дов "Че­ты­ре свадь­бы и од­ни по­хо­ро­ны " сни­ма­ли здесь. В эко­но­ми­ке нас­ту­пил спад. Це­ны на нед­ви­жи­мость упа­ли. Зем­ля, кото­рая в 1989 го­ду оце­ни­ва­лась в 100 мил­ли­онов фун­тов стер­лин­гов че­рез три го­да сто­ила все­го 6 мил­ли­онов. Ни­ко­лас Фи­липс об­ра­тил­ся за по­мощью к мужьям сво­их сес­тер - гер­цо­гу Абер­кор­ну и гер­цо­гу Вес­тмин­стер­ско­му. Но не дож­дав­шись от­ве­та от родс­твен­ни­ков, под дав­ле­ни­ем бан­ки­ров-кре­ди­то­ров, по­кон­чил жизнь са­мо­убийс­твом. Ос­та­лась же­на Лю­си Чер­нин и двое ма­ло­лет­них де­тей.
Име­ние выс­та­ви­ли на про­да­жу. Пер­вона­чаль­ная сто­имость - 25 мил­ли­онов фун­тов. Сре­ди воз­мож­ных пре­тен­ден­тов на­зы­ва­ли нас­лед­но­го прин­ца Ку­вей­та, аме­ри­кан­ско­го мил­ли­ар­де­ра Бил­ла Гей­тса и да­же зна­ме­ни­тую гол­ли­вуд­скую па­ру То­ма Кру­за и Ни­коль Кид­ман, ко­то­рые “по­ло­жи­ли глаз” на pro­per­ty во вре­мя съ­емок филь­ма Стен­ли Куб­ри­ка "С ши­ро­ко зак­ры­ты­ми гла­за­ми". Пос­ле нес­коль­ких лет ин­тен­сив­ных по­ис­ков по­ку­па­те­ля по­мес­тье бы­ло про­да­но за 10 мил­ли­онов фун­тов .

Часть Лу­тон Ху, а имен­но за­мок, был при­об­ре­тен ком­па­ни­ей, вла­де­ющей сетью элит­ных оте­лей Eli­te Ho­tel. Ши­кар­ный отель, ко­то­рый так и на­зы­ва­ется "Отель Лу­тон Ху" на 144 но­ме­ра, распах­нул свои две­ри пе­ред оли­гар­ха­ми 1 ок­тяб­ря 2007 го­да.
Парк с оран­же­ре­ями, озе­ро и дру­гая соб-с­твен­ность еще ждут пре­об­ра­зо­ва­ний.

Ин­те­рес­на судь­ба кол­лек­ции У­эр­не­ра. На 50 лет они пе­ре­да­ны в фи­ли­ал ис­то­ри­чес­ко­го му­зея, что рас­по­ло­жен на вил­ле Ran­ger`s Ho­use на юго-вос­то­ке Лон­до­на по со­седс­тву с Грин­вич пар­ком. Вмес­те с кол­лек­ци­ей ту­да по­па­ли и кос­тю­мы рус­ской зна­ти, ис­то­ри­чес­кие фотог­ра­фии, кол­лек­ция Фа­бер­же.
С про­да­жей Лут­тон Ху за­кон­чи­лась це­лая гла­ва в ис­то­рии ан­глий­ского арис­ток­ра­ти­чес­ко­го се­мейс­тва и ко­нец од­но­го из пуш­кин­ских му­зе­ев в За­пад­ной Ев­ро­пе.

ЗАК­ЛЮ­ЧЕ­НИЕ

Пос­те­пен­но нас­ту­па­ет осоз­на­ние ве­личия по­эта в ми­ро­вом мас­шта­бе.
Ан­гли­ча­не, ко­то­рые всег­да ин­те­ре­со­ва­лись ге­не­ало­ги­ей во­об­ще и, в осо­бен­нос­ти, арис­ток­ра­ти­чес­ких ро­дов уже дав­но прос­ле­ди­ли лю­бо­пыт­ную пос­ле­до­ва-­тель­ность: от эрит­рей­ского вер­блю­да - к рус­ско­му ор­лу - и от не­го - к бри­тан­ско­му ль­ву.
Не зря Ан­на Ах­ма­то­ва пи­са­ла, что Пуш­кин по­бе­дил и вре­мя, и прос­транс­тво.




Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 13.8.2010, 3:35
Сообщение #111


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413





Фридрих Иосиф Гааз (в Москве его называли Федором Петровичем) родился в небольшом немецком городке Мюнстерейфеле. Отец его был аптекарем, и семья, в которой было восемь детей, имела скромный достаток. Фридриху удалось окончить в Вене курс медицинских наук, специализируясь по глазным болезням. Знания и старательность только что вступившего в самостоятельную жизнь молодого врача произвели благоприятное впечатление на одного из пациентов - русского дипломата Репнина. По его приглашению молодой медик отправился на службу в Россию, где ему была обещана обширная медицинская практика.
Вельможа Репнин не обманул доктора: в Москве поле лечебной деятельности оказалось поистине огромным. После нескольких лет успешной частной практики Гааз был назначен старшим врачом Павловской больницы.
С точки зрения личного успеха все складывалось как нельзя лучше. Гааз быстро приобрел известность и стал весьма обеспеченным человеком. В городе у него появился собственный дом, в Подмосковье - имение и суконная фабрика. Ездил он, по тогдашней моде, в карете цугом на четырех белых лошадях. В свободное время читал, не был чужд дружеской беседы, интересовался астрономией, причем настолько, что даже приобретал по случаю старые телескопы. Костюм его обычно состоял из фрака неизменного покроя с белым жабо, коротких панталон и башмаков с пряжками. В то же время доктору-иноземцу пришлись по душе добродушие и открытость русского народа, язык которого он успешно освоил, а "присвоение" ему русского имени говорило о том, что чужим его не считают. Через десять лет после своего приезда, во время войны с Наполеоном, он побывал на родине, но вскоре вернулся. Оказалось, что далекая Россия стала для него удивительно близкой.
Жил доктор уединенно, своей семьи не было. Приезжала к нему сестра Вильгельмина - наладить его холостяцкий быт, гостила довольно долго, но жизнь в чужой заснеженной России, при незнании языка и обычаев, показалась ей ужасной, и она уехала...
Так и бежали годы, как белые кони, унося его добротную карету все дальше. И кому бы тогда могло прийти в голову, что преуспевающий, всеми уважаемый человек вскоре безо всякого сожаления откажется и от дома, и от имения с фабрикой, которые пойдут с молотка, и посвятит свою жизнь "несчастным" - так он называл осужденных, убежденный в том, что "самый верный путь к счастью не в желании быть счастливым, а в том, чтобы делать счастливыми других".
В 1825 г. Гааз получил должность штадт-физика, т. е. главного врача города. В этом качестве он предпринял попытку организовать службу неотложной помощи для внезапно заболевших, но, убедившись в полной невозможности каких-либо новшеств из-за косности чиновников от медицины, оставил свою должность. Его тянуло к живым людям, и он мечтал о такой сфере деятельности, которая бы полностью отвечала его склонностям и характеру.
Вскоре Гаазу предложили работу во вновь созданном Попечительном о тюрьмах комитете. Ознакомившись с делом, он с радостью принял предложение. За короткое время Гааз становится самым деятельным членом комитета и одновременно главным врачом московских тюрем, состояние которых в то время наводило ужас на очевидцев. Он с головой уходит в работу. В книге о докторе Гаазе, написанной известным юристом сенатором А.Ф.Кони, которую, по справедливости считают поэмой о врачебном долге, читаем: "Несмотря на то, что филантропическая активность Гааза пришлась на время наиболее сильной бюрократической рутины, результаты его деятельности огромны".
Столкнувшись с положением осужденных, судьба которых после суда уже никого не интересовала, он воочию убедился, что все они лишались обычных человеческих прав: больным отказывали в помощи, беспомощным - в защите. Гааз всеми силами старался доказать, что все они в праве рассчитывать на сострадание, и что обращение с ними должно быть, по его словам, "без напрасной жестокости".
Наблюдая муки, терпимые ссыльными от непомерно тяжелых кандалов, Федор Петрович начал хлопотать о замене их на более легкие. Преодолевая многочисленные изматывающие препятствия, чинимые тюремным начальством, он настойчиво добивался положительного решения, и, в конце концов, победил. Нечего и говорить, с какой благодарностью арестанты приняли это известие, как горячо молились за "своего" доктора. Вдохновленный успехом, Федор Петрович настоял на упразднении варварского арестантского прута, на который во время этапов "нанизывали" пересыльных во избежание побегов. Прут был постоянно на замке, лишая несчастных этапников даже сна. Людей соединяли, как придется, без учета их возраста, здоровья и сил. После долгих проволочек это чудовищное по жестокости приспособление было, наконец, запрещено, но тюремные власти теперь уже явно смотрели на Гааза неодобрительно, считая его вольнодумцем. Известны также хлопоты Гааза о продлении отдыха ссыльных перед этапом. После ожесточенной борьбы с тюремным начальством ему удалось отстоять право арестантов на недельный отдых (до этого они отдыхали всего лишь два-три дня). Пока решался этот вопрос, Федор Петрович посещал каждую партию отправляемых людей и лично отбирал слабых, оставляя их для поправки. Его обвинили в нарушении "Устава для ссыльных". Гаазу пришлось объясняться и оправдываться, ища покровительства у влиятельных лиц. С большим трудом и после многочисленных оттяжек ему удалось улучшить питание заключенных и добиться от генерал-губернатора того, чтобы освидетельствование осужденных поручали именно ему, Гаазу, так как он опасался "равнодушных и недобросовестных рук".
Движимый чувством сострадания, он делает все возможное, чтобы при Попечительном о тюрьмах комитете была учреждена должность ходатая по делам заключенных, и исполняет эту хлопотливую обязанность до конца своих дней. Защищая своих подопечных, Гааз иногда горячился, пререкался с властями, что восстанавливало их против него. Число его недоброжелателей росло. Не доверяя служителям правосудия, Федор Петрович зачастую сомневался в справедливости выносимых приговоров. В таких случаях он настойчиво хлопотал о помиловании. Однажды ему пришлось поспорить на эту тему с самим митрополитом Филаретом, которому надоели постоянные просьбы Гааза. Вы все говорите, Федор Петрович, - возмущался митрополит, - о невиновных осужденных, но таких нет! Если человек подвергнут каре, значит, есть за ним вина.
- Да вы забыли о Христе, владыка? - вспылил Гааз. Окружающие притихли, ибо никто не смел, возражать такой особе, как митрополит.
Однако после минутного молчания последний смиренно произнес:
- Нет, Федор Петрович, не я забыл о Христе, а, видно, Христос меня оставил, - и, поклонившись, вышел.
Федор Петрович постоянно заботится и о нравственном воспитании заключенных. Он пишет и издает за свой счет книгу о христианском благонравии, а также организует распространение среди заключенных небольших брошюрок с текстами из Священного Писания. В стационарных тюрьмах его стараниями созданы арестантские мастерские (переплетные, сапожные и столярные), а также школа для детей осужденных. Гааз считал своей обязанностью быть связующим звеном между бесправными арестантами и внешним миром. Это означало и переписку с сосланными, и помощь их семьям, и устройство детей-сирот, и многое, многое другое. Такой объем деятельности поистине под силу лишь целому учреждению.
Одновременно с попечительской деятельностью в комитете доктор на собственные средства организует первую в Москве больницу для бесприютных.
В этой "гаазовской", как ее называли, больнице порядки были удивительные. Двери ее всегда были широко открыты. Сюда привозили подобранных на улицах пострадавших: сбитых экипажами, замерзших, людей, потерявших сознание от голода, беспризорных детей. Прежде всего, поступивших спешили обогреть, накормить и, насколько возможно, ободрить и утешить. Доктор сам, знакомясь с каждым, участливо выяснял все обстоятельства их бедственного положения. Назначалось лечение, а после выписки большинству оказывали дальнейшую помощь: иногородних снабжали деньгами на проезд до дома, одиноких и престарелых помещали в богадельни, детей-сирот старались пристроить в семьи обеспеченных людей. Персонал больницы подбирался тщательно. Равнодушных к делу и недобросовестных не держали. После обнаруженного нерадения или, упаси Бог, лжи провинившиеся платили штраф или вынуждены были уволиться.
Должность главного врача московских тюрем, работа в Попечительном комитете, а также дела больницы требовали от Федора Петровича напряжения всех сил. Он поселяется в небольшой, состоящей из двух комнат квартирке при больнице. Встает в шесть утра, после завтрака ведет бесплатный прием больных, которых множество; к 12-ти идет в больницу, а в дни этапов едет в Пересыльную тюрьму, где его с нетерпением ждут заключенные. Потом опять больница и масса других неотложных дел. Время его расписано по часам.
Доктор посвящал своему делу не только время и силы, но и средства. "У Гааза нет отказа" - сложили о нем поговорку любящие его арестанты. Постепенно стали исчезать и дом его, и фабрика, и лошади, словом, все, что у него было. Больница содержалась в основном за счет благотворительности, и Гааз отдавал ей почти все, что получал, оставляя себе крохи. Нельзя и представить, сколько сил и стараний требовалось ему, чтобы сводить концы с концами. Однако зашита слабых была для доктора Гааза главным делом жизни и его благотворительная деятельность не иссякала.
Поскольку число поступавших больных все возрастало, Федор Петрович настоятельно требовал у города увеличения средств на содержание больницы. Он не умел отказывать пострадавшим и размещал "лишних" в своих комнатах, сам и ухаживал за ними. Его стали обвинять в излишней филантропии, называя чудаком и фанатиком. Однажды князь Щербатов, в ведении которого находилась больница, принялся сурово выговаривать ему "за мягкотелость и бесхарактерность". Федор Петрович долго оправдывался, но, наконец, исчерпав все доводы, подавленно умолк. Однако, когда князь категорически потребовал не принимать новых "лишних" больных, Гааз обреченно встал и вдруг... опустившись перед Щербатовым на колени, заплакал. Потрясенный князь ни на чем больше не настаивал.
Не знающий домашнего тепла и забот близких, Гааз всем сердцем тянулся к детям. Часто бывал в "своей" школе, принося с собой угощение для малышей, о которых никогда не забывал. Дети, конечно же, платили ему горячей искренней привязанностью и любовью. Они ждали его посещений так, как только могут ждать одинокие и обездоленные. По словам графини С.А. Толстой, дети облепляли Гааза со всех сторон, карабкались к нему на колени, всячески тормошили. Все это сопровождалось оживленными разговорами и звонким ребячьим смехом. В такие минуты Федор Петрович отвлекался от бесконечных дел и, видимо, отдыхал душой.
Его любовь ко всем слабым и беззащитным проявлялась всюду. Когда какая- либо из его двух лошадей (теперь он ездил на старенькой паре), выходила из строя, он оставлял ее у себя доживать век, а новую покупал из тех, которых по старости обрекали на убой. Однажды кто-то из имущих почитателей подарил ему пару прекрасных лошадей и новую пролетку. И лошади, и пролетка были немедленно проданы, а деньги истрачены на бедных.
В редкие свободные часы Федор Петрович обычно читал или, взяв телескоп, наблюдал за звездным небом. Куда уносился мечтами "доктор-чудак", глядя на звезды? Может быть, вспоминал далекую родину, глубоко пряча в сердце сыновнюю любовь к ней? И, кто знает, может, именно в память о ней он до конца своей жизни продолжал носить костюм своей молодости?
С течением времени, по словам А.Ф. Кони, многие из числа недоброжелателей Гааза примирились со странностями и чудачествами "неистового филантропа", поняв, наконец, сколько света и тепла заключали в себе эти странности.
Федор Петрович Гааз скончался 16 августа 1853 года. Хоронили его на казенный счет. До самого Введенского кладбища в Лефортове гроб несли на руках. А в московской тюрьме была зажжена лампада перед иконой, приобретенной на скудные гроши арестантов.
Могила Федора Петровича - человека редчайшей подвижнической доброты и благородства - сохранилась до наших дней. Скромное надгробие в виде большого камня с крестом обнесено чугунной оградой с орнаментом из настоящих "облегченных" кандалов, напоминающих о великих победах "святого доктора" во имя милосердия.

http://www.miloserd.ru/p7.htm

http://www.rustrana.ru/article.php?nid=19224
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 23.8.2010, 20:23
Сообщение #112


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Роберт БЫКОВ,
участник 13 САЭ, полковник Генштаба в отставке, специальный корреспондент Государственной Думы

Антарктическая экспедиция

После позора Цусимы на заседании Государственной Думы Российской Империи премьер-министр Столыпин заявил: «России нужен флот. Флот дееспособный, стоящий на уровне новейших научных требований. Если этого не будет, если флот у России будет другой, то он будет только вреден».

Боеспособный флот создали при советской власти, и война подтвердила его возможности для победы над очень сильным, оснащенным по последнему слову техники германским флотом. В последующем, при Главкоме ВМФ, Адмирале Флота Советского Союза С. Горшкове флот совершенствовался, но его развитие было далеко не оптимальным.



У России появилось четыре атомных крейсера: «Адмирал Нахимов» (бывший «Калинин»), «Адмирал Ушаков» (бывший «Киров»), «Адмирал Лазарев» (бывший «Фрунзе»), и, единственно сохранившийся к настоящему времени, «Петр Великий» («Андропов»). Смена имени — это смена судьбы — редко приносила кораблям благо. Великие корабли с великими именами и задачами медленно умерли у причальной стенки.

Основной наш противник на море — флот США и тогда, и сейчас считает, что господство на море — это господство над миром. Девять атомных крейсеров под флагом ВМФ США готовы навести свой порядок в Мировом океане. А у России уже нет ТАКР (тяжелых атомных крейсеров типа «Адмирала Нахимова»), которых называли убийцами авианосцев.

У нас еще оставалась подводная компонента. По общему количеству подводных лодок — дизельных и атомных — к концу 80-х мы превзошли подводные флоты всех развитых государств вместе взятых (атомных подводных лодок было 260, осталось 18). Но вместо выбора на конкурсной основе лучшего из проектов ПЛ, интегрирующего новейшие достижения, КБ-разработчики строили множество различных типов. И по количеству таких типов мы также превосходили все подводные флоты мира, даже вместе взятые. По эффективности их использования мы всегда отставали. Подводные ракетоносцы США примерно две трети времени нахождения их в составе флота используются на боевом патрулировании (они для этого построены), а одну треть — на восстановлении своей боеготовности. Американцы создали специальную инфраструктуру для обеспечения жизнедеятельности подводного флота с большими возможностями судоремонта, профессиональной подготовки, реаклиматизации и восстановления здоровья экипажей после нескольких месяцев патрулирования.

В результате за последние 30 лет Соединенные Штаты не потеряли из боевого состава ни одной ПЛА, а мы за это же время потеряли 6 ПЛА (последние «Комсомолец» и «Курск»).

Значительно превосходили нас западные флоты по гидрологическому и гидрографическому обеспечению. Можно пускать ракеты в белый свет, как в копеечку, если нет подробных и качественных лоций и нет взаимной привязки материков.



Ни для кого не секрет, что абсолютное большинство наших ПЛА по шумности в 20—30 раз выше шумности их американских аналогов. Дистанция взаимного обнаружения ПЛА России и США составляет 1:30 — 1: 100 в пользу США. И все маршруты ПЛА Северного флота (кроме направления на Северный полюс) прослушиваются от Норвегии до Англии. Почти то же самое — на ТОФ. Балтийский и Черноморский флоты давно уже стали флотами для каботажного плавания. Американцы добились возможности обнаруживать наши ПЛА с вероятностью 0,95 и в состоянии контролировать 75% площади стратегически важных районов Мирового океана. Российские ПЛАРБы (ракетоносцы с баллистическими ракетами) превратились в плавающие мишени. Для них на боевом патрулировании одной из главных задач было уйти из зоны видимости ПЛ — охотников противника, пользуясь превосходством в скорости подводного хода и глубине погружения.

Скрыться чаще всего удавалось на достаточном удалении от систем противолодочной обороны, таких как «Нимрод». В так называемом Южном океане 40—60 градусов Ю. Ш. практически нет надводных кораблей обнаружения и авиации (не зря эти широты называют «ревущими» и «неистовыми»). До 1968 года лоции этих широт требовали серьезного уточнения, как по глубинам, так и по суше. В этой зоне нет радиомаяков, световых маяков, буев, обозначенных створов в прибрежной полосе. В те годы кораблям, попавшим в «неистовые широты», помощи было ждать неоткуда. Зато только здесь можно было обогнуть Земной шар вокруг Антарктиды и неожиданно появиться в новом позиционном районе. Дело оставалось за малым: сделать подробный гидрологический разрез «Южного океана» (особенно, в узком и коварном Проливе Дрейка), обеспечить привязку материков и установить точные координаты дальних позиционных районов, где осуществляется боевое дежурство ПЛАРБ.

Только Беллинсгаузен и Лазарев обходили вокруг Антарктиды до 1968 года. Автономное плавание в этих широтах чрезвычайно опасное и дорогостоящее.

В состав 13-й Советской Антарктической экспедиции был включен морской отряд специального назначения из офицеров Генштаба ВС СССР, отряд подводных пловцов и других специалистов. В космос были запущены два спутника «Сфера-1» и «Сфера-2». Для съема информации с этой спутниковой системы на наших объектах в разных странах и на разных континентах необходимо было поместить аппаратуру приема и обработки данных.

Другой задачей, стоящей перед отрядом спецназа, было создание геодезической сети в самой Антарктиде, определение возможности отстоя, срочного ремонта, восполнения запасов воды и продовольствия, российских ПЛА в бухтах Антарктиды.

Начали с гидрологических разрезов. Ох, и тяжелая это работа при волнах высотой в 15 метров и при морозе до -30—40 градусов. Ледокольный дизель-электроход «Обь» оброс льдом по самый капитанский мостик. Глотнуть свежего воздуха было невозможно. В темной эхолотной (без иллюминаторов) некоторых полярников укачивало до полной потери сознания. Но процентов 30 из офицеров «закручивались» в первые сутки и в последующем качку воспринимали нормально. Несли вахту у эхолотов только треть, а остальные лежали «в лежку». Труднейшая вахта растягивалась вместо положенных 4 на 8—10 часов. На капитанском мостике часть отряда занималась подсчетом и описанием айсбергов. Попутно считали китов.

В кругосветном плавании пройдено вокруг Антарктиды 14 200 миль, всего в водах Южного океана — 18 867 миль. За время рейса судно 8 раз пересекало южный полярный круг. Было выполнено 63 глубоководных океанографических станций, пройдено 15 840 миль судового промера, совершено 169 погружений под воду и под лед, при этом под водой проведено в общей сложности 97 часов. На Антарктическом полуострове, вопреки противодействию держав Западного полушария, была построена и открыта новая антарктическая станция Беллинсгаузен.

Мне особенно запомнилась работа в проливе Брансфилд (у Антарктического полуострова) и в проливе Дрейка. Подводники разных стран жаловались на непреодолимое препятствие, внезапно возникающее на пути подводных лодок в разных местах пролива. Говорили о множестве островов — скал, возникающих из глубин в 5000 метров. Отмечались непонятные магнитные аномалии. Необходимо было дать ответ на эту загадку в преддверии готовящегося кругосветного похода советских подлодок.

Обледенелый корабль миля за милей шел по проливу под углом к волнам. Работают все четыре эхолота. В эхолотной собралось человек 15 в ожидании сенсаций и горячего узбекского плова. Команда на борту многонациональная; был и настоящий узбек (фамилию его, к сожалению, не запомнил). 28 февраля 1968 года, в 90 милях от Оркнейских островов эхолоты показали резкое увеличение глубин: 4000, 5000, 6000, 7240. На батиметрической карте в этом месте была показана изобата с отметкой всего лишь 2000 метров. Это был глубокий желоб шириной 140 километров. Буксируемым магнитометром было установлено, что абсолютное значение магнитного поля над желобом значительно понизилось и удерживалось на одном уровне, тогда как над меньшими глубинами оно имело переменное значение. 2 марта наблюдатели с капитанского мостика заметили громадную черную скалу рядом с большим белым айсбергом. А глубина под килем — 5100 метров. Не может быть! Подошли совсем близко к скале, а она оказалась айсбергом, окрашенным темно-зеленым илом. В течение последних двух столетий так открывались и наносились в лоции острова-скалы в Южном океане.

Но была и реальная подводная скала в проливе Дрейка. В очередной раз пили кофе с коньяком в эхолотной. Самописцы замерли на глубинах 5000 метров, и вдруг — резкий подъем дна. Передали предупреждение на капитанский мостик. Прошла команда: «Малый ход». Глубина меньше 100 метров, а затем снова: 3000, 4000. 5000. Так появилась на карте «Банка «Обь».

Обнаружили и еще один источник опасности для подводных лодок: вымерзший пресный лед. Он образовывался на дне у припайного льда и по шельфу уходил в океан, где всплывал, занимал глубины от 20 метров и большим (до км. длинной) подводным «ножом» преодолевал значительные расстояния в океане. Локаторы ПЛА такие льдины не обнаруживали из-за малой их толщины. А нашли и описали это явление наши аквалангисты из морского отряда.

Работать приходилось в чрезвычайных условиях. Так 9 февраля ветер достиг 46 м/сек. Сорвало шлюпку, перекрестило цепи якорей. Морозы в разных частях побережья Антарктиды колебались от +9 до -50. Полярный день — это круглосуточное солнце, которое просто сжигает губы (приходилось пользоваться косметической помадой) и ослепляет глаза. Многие члены отряда вернулись на Родину с радиационной катарактой. Биологические часы пошли в разнос: все время светло и постоянный перевод часов: в начале февраля перевели за 4 дня часы на 3 часа. По пять-десять дней подряд на море шторм в 6—7 баллов, дня три передышка в 4 балла, и снова 7 баллов. 2 апреля — 10-бальный шторм (это был мой день рождения). Спасались крепким кофе.

Но надо было поработать и на земле: создать геодезическую сеть интересующих нас районов и привязать к какой-нибудь известной геодезической сети. С корабля на берег нас доставляли большие и тихоходные спасательные вельботы (как мы завидовали англичанам). Но 9 февраля потеряли сразу два вельбота: один сломал киль на «быке» — подводном камне. На нем же пропорол дно корабельный катер водоизмещением 20 тонн. Его вытащили на берег в бухте Ардли. Вельботы на волнах становились под углом в 60—70 градусов, и 16 февраля потеряли еще один вельбот с аквалангами. Так что спасательных средств на корабле не осталось. Какой-то дизайнер на Большой земле придумал штормовки из байки. В Антарктиде кожа насквозь промокала, брезент пронизывало ветром и дождем, а здесь — байка. Делаем теодолитные ходы, устанавливаем местный базис. Мелкий дождь, холодный ветер до 20 м/сек, плывущий под ногами грунт, пересекающие маршрут селевые потоки глубиной до 4—5 метров, скалы. Приходится залезать. Миша Кошелев уперся не на шутку: «Не полезу! У меня дети и жена есть». Пришлось нам с Валентином Степановым подниматься по скале. Валентин упал на камни, и у него долго болела спина. На плечах несли доски длинной в 4 метра. Они нужны для постройки