Переводика: Форум

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в данную темуНачать новую тему
> РЕЙД НА КОНСТАНЦ. Часть II. Крым. Глава II, В осаде
Сергей СМИРНОВ
сообщение 15.7.2014, 4:20
Сообщение #1


Активный участник
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 679
Регистрация: 7.10.2009
Из: Москва и область
Пользователь №: 383



Сергей СМИРНОВ

РЕЙД НА КОНСТАНЦ

Часть вторая. Крым

Глава вторая. В осаде

Вконец «раскозаченному», уж совсем наголо остриженному штаб-ротмистру раздобыли горскую, густой овчины, папаху, и он дни напролёт проводил в «рождественских катаниях», да в подготовке «крещенских иорданей». Вернее, катался он днём, а купальнями занимался исключительно по ночам.

Из Ставки тут же полетели телеграммы с требованиями немедленно прекратить разлагающее войска повальное пьянство, выливающееся в омерзительные оргии с катаниями на санях по сивашскому льду. Тем более возмутительными при буквально в каждый момент возможном штурме красными перекопских укреплений. Генерал, полагая телеграммы вздорными и действительности не соответствовавшими, оставлял их без внимания - ну, действительно, где ж в Крыму сани-то найдёшь? Катался Ростопчи́н вовсе даже в телеге, гружёной до сорока пяти пудов мешками с каменьями, набранными с постройки насыпи под железнодорожный путь. Да, телега была поставлена на салазки, теми же путейцами и сработанными. И запряжена цугом в четыре тяжеловоза конно-артиллерийской казачьей батареи. С двумя батарейцами штаб-ротмистр и катался - целыми днями, из конца в конец, от Перекопа до Чонгара и обратно. Правда, катались, да - трезвыми не совсем.

По берегу за телегою мотался полувзвод казаков и ещё две телеги, полные дров, прикрытых тулупами. Как только телега штаб-ротмистра проваливалась под неокрепший лёд, ему с батарейцами, по колено в ледяной воде, приходилось затаскивать её обратно. А то так и тащиться к берегу по ломающемуся насту. Но они при том радовались, не пойми чему, что со стороны выглядело престранно - с мокрыми насквозь ногами, с трещавшими наледью шинелями они весело тащили упряжку к сноровисто разложенному и уж разгоравшемуся костру. Так же весело стягивали к просушке шинели, сапоги и портянки, и, притопывая в наброшенных на плечи тулупах по разложенным вкруг костра тулупам же, передавали друг другу бутыль с самогоном - пока конвойные насухо растирали их лошадей.

Если же катание затягивалось и проходило без приключений, батарейцы, тащившие лошадей подузцы, хмуро оглядывались по сторонам, а штаб-ротмистр, озабоченно покусывая оставшийся «петлюровским» ус, что-то отмечал в планшете.

Ночью же на берег выкатывались две конные полу-батареи, одна под командой самого Ростопчина́, вторая – Турчанинова, и клали по штаб-ротмистровым отметкам снаряд за снарядом. Из ночи в ночь. Оставляя на сивашском льду полынью за полыньёй…

Штаб-ротмистр похудел, осунулся и нездорово блестел глазами. И, видимо, даже тронулся слегка умом, допросившись у генерала дозволения на облёт красных позиций аэропланом. И каждый раз, от тошноты зелёный весь, промёрзший насквозь, а нередко и примёрзший намертво к зажатому в руке револьверу, объявлял, вытряхиваясь из дряхлого «фарма́на», что летать «по́ небу» - человеческой природе противно! И какое счастье, что батюшка определил его в отрочестве в корпус Аракчеевский, а не, к примеру, в Морской кадетский..!

Вот в таком состоянии он однажды и прибыл к генералу и убитым голосом доложил, что Перекопа не удержать.

Генерал встретил его в вагон-апартаментах в белом, расшитом шнуром и отделанным мехом ментике елисаветградцев, небрежно наброшенным прямо на нижнюю сорочку. Тут же пили чай с сухарями инженер-подпоручик флота Лацис и мичман Штаубе. Ниночка, прехорошенькая в юбке и блузе, им подавала.

А генерал, с огромным блюдом размороженной пайковой рыбы, которая от любого, даже ощутимого едва прикосновения разваливалась чуть не в фарш, кормил… пеликана. Тот хохлился, дыбил перьями, тряс клювом-мешком своим, прям-таки по журавлиному им же выдавая возмущённые дроби на ёрничество в свой адрес морских офицеров. И чёрт его знает, откуда он здесь и взялся-то – с Аска́нии Но́ва, поди, сбежал..? От всей этой кровавой сутолоки беспрерывных боёв.

Ещё там, в последние дни отступления уж, где-то между Каховкой и Агайманом капитан Мстислав Владимирович Мезерницкий, начальник штабного конвоя третьего армейского корпуса – штакор-три, как весь корпус величал и конвой сам, и его капитана тоже – углядел двух конвойных казаков, волочащих птицу понятно куда. Пеликан сопротивлялся отчаянно и казаки разделили обязанности – один засунул птицу подмышку, не давая бить крыльями, а второй крепко держал одной рукой сомкнутый клюв, а другой - пеликанову шею. Вот за тщетными попытками засунуть голову птицы под её же крыло капитан их и застал. И строго распорядился следовать за ним в расположение штаба.

Те, понятное дело, подчинились, но их, до самой штабной ма́занки, нытьё в возможной судьбе птицы уж вообще никаких сомнений не оставляло:

- Ваш-бродь! Пуд мя́сы-то..! Диити́тцкой!!!

В глубине души расчёт у Мстислава Владимировича был тот же. И он, зная о маниакальной страсти своего генерала к птичьему пению, полагал, что на «упитанные» породы сия любовь не распространяется. И просчитался – пеликан был немедленно помилован и освобождён из-под ареста. Кто-то из конвойных, ростовский, поди, собиравшийся «посля́ войны» посвятить себя исконно семейному делу – разведению гусей – умело подрезал пеликану крылья и с тех пор тот шлялся по штабу, где ни попадя, непременно путаясь у всех в ногах и притом пребольно щиплясь. В Мелитополе же он, наконец, обрёл загончик-вольер, сработанный его же пленителями, и поселился в вагон-апартаментах генерала в обществе, вполне ему соответствовавшем – салон апартаментов более всего кунсткамеру орнитолога какого напоминал, нежели гостиную со столовой. Кругом было расставлено и развешано десятка три, если не больше, клеток самых разнообразных размеров и форм, в коих сидели по одному, по паре, а то и семьями пернатые их обитатели. И всё это общество беспрерывно свистело, чирикало, трелями заливалось и на все лады щёлкало. Конвойным хлопот, в общем-то, не доставляя – крошек им смахнул со стола, и сыты вроде. А вот пеликан жрал, как сторожевой пёс! Да ещё и кусался…

Тяпнул как-то и Ростопчина́ и тот отреагировал мгновенно:

- У-у-у… Фру́нзе, мать твою..!

К утру следующего дня пеликан стал для всех без исключения конвойных и штабных Фрунзо́й, довольно выпукло обозначив их истинное к себе отношение. Да Ростопчи́н и других обитателей салона переносил сложно – чувствовал себя не в себе как-то, со всех сторон осматриваемый бо́ком, не мигая, и по-птичьи в один глаз. А вот Начальник штаба корпуса, генерал-майор Георгий Александрович Дубяго тут находиться просто не мог – на генеральских обедах ему и кусок-то в горло не лез! Что странно – человек крепко сбитый, плотный… Добродушный крайне, как все люди таковой комплекции - сам вечно котят-щенят всяких привечал да обласкивал. А вот поди ж ты..!

Генерал, как-то в посиделках, пристал к нему:

- Жоржи, ты чего птичек моих не жалуешь? Ты, знаю, добрый и люблю тебя. А ты – э́вон как..!
- А ты сам посмотри, Яша, каких Божьих тварей природа на свет яви́т – щеночков куцехвостеньких, котятков… Заек там… Медвежат… и всех прочих: ладненькие такие все, глазки смышлёные – шарики меховые, да и только! Волчонки, и те одно умиление…
- Ну-ну? К чему клонишь-то..?
- А к тому, - Георгий-Саныч аж покраснел весь, - что эти-то вот… твои-то… как ро́дятся? Ну, динозавр динозаврами!!! Да из яиц ещё..! Я, Яша, за твоим столом яичко куриное облупить боюсь – так и кажется, что щас оттуда тварь перепончатая вылезет… вся в мокром пуху свалявшемся!

Хохотали до слёз… Но с тех пор, как Георгий-Саныч к обеду оставался, накрывали в штабном, приняв со стола ворох карт.

Генерал же обитателей салона обожал просто. Сердцем тут отдыхал. В любимцах у него старый, безымянный, иссиня-чёрный ворон ходил. «Всё-о-о знает…» загадочно тянул генерал, а почему ему это было известно, непонятно было совершенно – ворон всю дорогу, втянув голову, спал и лишь изредка приоткрывал плёнку мутного, как бельмо, века. «Рома́новского дома ровесник!» убеждённо провозглашал генерал, и спорщиков не находилось.

Вторым любимцем, скорее Нины Николавны уж, был снежно-белый какаду с незатейливым именем Гоша. По всеобщему мнению, дурак дураком – целыми днями он висел на прутьях клетки, бо́льшею частью головой вниз, и изредка возвещал, что «Гоша хоррроший» и «крррасивый».

Третий любимец пользовался куда бо́льшей, чем предыдущие, симпатией и штабных, и конвоя. Это был роскошный, крупный – с хвостом вкупе аж в аршин с лишком – ярчайшей расцветки попугай ара. Говорлив сверх меры, но тем и ценен в среде армейской, ибо нёс исключительно непотребное. Нина-Ниночка Николаевна, чуть розовея, слушала всю эту похабщину с восторженностью курсистки. А что? С четырнадцатого года в войсках девушка! А офицеры в её присутствии, хоть невольными кивками и отмечали особо хлёсткий попугаев оборот, но смущались чрезвычайно. Однако частенько, к пущему неудовольствию той же Ниночки, крошили ему солёных огурцов и подливали в поилку самогону..! Молод он был или стар, доподлинно известно не было, но кличку имел меткую и под стать повадкам своим – Портупей-юнкер!

Четвёртым любимцем, самым на вид непрезентабельным и плюгавым, был жако́. Окружение его если и не любило, как Яков Александрович, но уважало уж точно. Ибо все были уверены, что воспитание он получил самое патриотическое и являл собой яркий пример русского воинства традиций – изредка попугай чуть склонял голову на́бок и, без тени истерики или экзальтации какой, хладнокровно возвещал:

- Рррежь ту́рррку, бррратва!

Второю его фразою, которой он встречал каждого из входящих в салон, было:

- Чаю хочешь?

Иногда, за картами, возникали даже жаркие споры, сколько ж ему лет и свидетелем чего побывать пришлось – Шипки с Плевною или самого Измаила аж..?!! Так или и́наче, меж себя его Митричем окрестили, явно на генерал-адьютанта Михал-Дмитрича Скобелева намекая.

А здесь, в Крыму, любовь генерала к пернатым достигла и вовсе апогея. На кой-то чёрт отловили кубанцы в ливадийском саду павлина. Ну, и притащили его к генералу – видимо, конвойным нос утереть. Дня не прошло, как его возненавидели все штабные, весь конвой и весь Кубанский полк! Да и все прочие, кому доводилось близ штабного состава случиться..!

Сидя в своём вольерчике, бок о бок с вольерчиком Фрунзы́, он стал устраивать через рейки решётки бесконечные драки с ним. Вольерчик переставили. Но это было ещё пол-беды – он так истошно орал, что часовые на платформах холодели спиной и истово крестились! Нина Николавна, бедная Ниночка, в холодном поту вскидываясь средь ночи на подушках, надрывным шёпотом вопрошала:

- Доко́ле, Яша?!! Это ж чёрт знает, что такое совсем..!

И генерал, сквозь сон улыбаясь, ответствовал:

- Зато часовые не спят…

Ниночка, свято убеждённая, что не спят из-за этого урода в перьях часовые и у красных тоже, буквально в первые же дни пообещала генералу, что, как всё закончится, и они переедут жить в Ялту, она немедленно изведёт на шляпки весь хвост этого буйнопомешанного петуха…

Генерал выслушал грустный доклад Ростопчина́, который был тут же отрезюмирован Митричем – «Чаю хочешь?» - и, отложив тарелку, изрёк:

- Всё, Фрунза́. Повече́рил – и будет…

Затем долго тёр ладонями усталые, не выспавшиеся глаза, и, наконец, так же устало, но внешне вполне спокойно с выводом штаб-ротмистра согласился:

- Не удержать, да. Да ты садись, Григорий Антоныч. Мы уж посылать за тобой собрались, а ты сам… вот он, - и вслед за Митричем повторил, - Чаю-то хочешь, ваше сиятельство?

Штаб-ротмистр ошарашено плюхнулся на табурет, пребольно ударившись о шашку, и не усмотрев даже хорошего знака – перехода меж собою на исконно-гвардейское «ты», не взирая на чины и заслуги.

В штабном вагоне генерал рассадил присутствующих и воздвигся над картой:

- Господа… Средоточение основных сил корпуса на линии перекопских укреплений, Сальковском перешейке и на Арабатской косе поневоле ведёт к значительному их распылению. Корпус…- генерал сделал паузу, и, обведя всех глазами, закончил, будто припечатав, - это – без малого три тысячи солдат. Вместе с нестроевыми.

За столом повисло молчание.

- Развернутый за счёт привлечения резервных войск с полуострова, он составит числом немногим более четырёх с половиной тысяч штыков и сабель. Это ничтожно мало, господа. Наши ударные силы, помимо непосредственно армейской пехоты, складываются из Кубанского казачьего полка, Сводно-чеченского полка кавказской кавалерии, конвоя штаба корпуса, корпусной же полевой артиллерии, шести дивизионов артиллерии конной, крепостных орудий, трёх исправных танков из шести-восьми, и десятка бронепоездов, два из которых в немедленной готовности.

Офицеры перевели дух, и Ростопчи́н позволил себе с облегчением произнести:

- Ну-у-у… это не так уж мало, Яков Алексаныч. Да ведь и аэропланы ещё!
- Аэропланы? – генерал задумчиво смотрел на штаб-ротмистра, - Что ж, смело… И современно очень. Вот только бомбить с них нечем.
- Гранатометание организовать… И пулемёты на плоскостях, - но в тоне штаб-ротмистра угадывался уж скорее вопрос, нежели утверждение.
- С тех высот, что Вы рекогносциировали, Григорий Антоныч, гранаты в полёте рваться будут. А летай Вы на высотах, с коих гранатометание успешно… Да и пулеметный огонь убойную силу сохраняет – мы б сейчас с Вами тут не беседовали, - и генерал устремил на штаб-ротмистра долгий, пристальный, но вовсе непонятный тому взгляд, из чего штаб-ротмистр решил, что генерал его, по-видимому, выскочкой и бездарностию полагает. И изрядно смутился.

Генерал же выудил из сигарного ящика годную, на его взгляд, папиросу и, не продувая мундштука, осторожно закурил, сделав приглашающий жест и офицерам. И пока те спокойно и с достоинством закуривали, как само собою разумеющееся воспринимая, что в сигарном ящике генерала Русской армии нет и быть не может никаких сигар, генерал пытливо и чуть украдкою наблюдал их. Как переменили их два последних года этой странной, противуестественной войны..! Солдаты Империи, четыре года они выполняли свой долг в полном соответствии с тактикой, артикулом, уложениями уставов и руководств – по фронту лицом к врагу и всей спиной ощущая позади могучий, надёжный тыл. И получили от Отечества своего предательский удар в спину! И вот уж третий год, как носятся по необъятным - от садов Бессарабии до глухой Уссурийской тайги – просторам Отечества этого полу-банды, полу-воинские части, именуя себя дивизиями, корпусами и армиями – всех возможных «цветов», самых невообразимых знамён, и – причём с обеих сторон! – взаимоисключающих друг друга политических устремлений. И во главе каждой – полу-главарь-полу-командир, минимум Бонапартом себя полагающий…

Вот и сейчас три офицера, три сына непутёвой своей родины, вознамерились отстоять одну из её губерний… силами «корпуса», числом чуть более довоенного полка. Спокойно ожидая от генерала взвешенного разбора диспозиции, обоснования необходимого манёвра каждого из них, и чёткой, ни сомнений, ни толкований не вызывающей, постановки боевых задач. Он, стало быть, за Бонапарта у них. И генерал начал говорить. Сухо и без интонаций:

- Артиллерия, господа. Восемь тяжёлых крепостных орудий на неподвижных поворотных барбетах, стреляющих на три версты – по четыре на Тюп-Джанкойский выступ и на Перекоп. Там же, на Перекопе, - шесть лёгких орудий Гочкиса на жёстких лафетах… кои вообще можно лишь миномётами полагать. Но это уж как непосредственно до штурма дойдёт… Да две, по нынешним временам полноценные, батареи трёхдюймовых орудий полевой артиллерии по галереям Турецкого вала. Чёрт его знает, по чьему разумению туда затащенных – скорейшая эвакуация их оттуда невозможна-с, господа! – генерал задумался на мгновенье и, как бы для себя, проговорил, - Да-а… невозможна-с. Восемь стволов..! – И тут же по-прежнему сухо продолжил, - Полевая же артиллерия самого корпуса, тяжёлых орудий не имеющая – также в восемь орудий - в маневре скована изрядно, ибо только в составе корпуса может быть и использована. Артподготовки не производя, ибо вылазки и контратаки ничтожными силами нашими обречены. Задача её проста – постоянное, покуда хватит боеприпасов, противодействие боевым порядкам атакующего противника. Противустоит же нам артиллерия красных, многажды превосходящая нашу количественно, и имеющая в своём составе не только тяжёлые орудия, но и орудия навесного огня – сие известно доподлинно. А предположительно – и осадные. Что позволяет противнику вести разрушительный огонь на значительных удалениях от наших позиций.

Следующее… Конно-артиллерийские дивизионы имеют в своём составе батареями по два, реже по три, орудия. По сути, полу-батареи, господа. Из чего следует, что и дивизионов-то у нас лишь в половину. А задача на них лежит триединая – частью прикомандирование к артиллерии корпуса для увеличения плотности стволов по фронту оборонительных укреплений. Частью – смена позиций по южному берегу Сиваша для предотвращения возможного форсирования его красными вброд. Да-да, господа – вполне возможного форсирования мелководья по ненадёжному ледяному насту и при непостижимых для здешних мест морозах до двадцати градусов! Но – возможного. И возможного на направлениях, самых для нас неожиданных. И, наконец, в третьей части – огневое противудействие наступлению красных Чонгарским мостом и вдоль Арабатской косы. Наименее вероятным – узкость-с, господа… Узкость почище перекопской! Но тем не менее.

Танки. Как оружие чисто наступательное, применимы, с моей точки зрения, вообще быть не могут. А в качестве вспомогательной огневой мощи, будучи доставленными в самые, что ни на есть, передовые порядки обороняющейся пехоты, тут же превращаются в лёгкую мишень для артиллерии красных. Да там и без них тесно будет… На оборонительный же вал фортификационных укреплений они и доставлены быть не могут..! Рейды вдоль берегов Сиваша? Эффективность применения танков в этом качестве сомнение у меня вызывает – тихоходны-с. А реагирование тут молниеносным быть до́лжно.

Бронепоезда. Два готовы к выходу из джанкойского железнодорожного узла, из которых один имеет корабельные орудия носовых и кормовых башен, - мичман чуть заметно, но явно одобрительно кивнул, - Третий, с вооружением куда скромнее, находится там же, в паровозном депо, и будет готов из ремонта к пяти утра заврашнего дня. Ещё семь, требующие ремонта в разной степени – в консервациях по тупиковым веткам от Джанкоя и до Курман-Кемельчи́.

Далее, господа… О постройке нами паровозного пути от Джанкоя на Перекоп красные наверняка уж осведомлены - не стоит, господа, недооценивать их разведки. И они также понимают, что с окончанием этого строительства Джанкой сам собою превращается в крупнейший в Крыму железнодорожный узел - мы сами, собственными руками, выстроили прямой путь переброски их войск от Перекопа до Феодосии и Керчи. Старая ж ветка, мелитопольская, вполне обеспечивает то же самое и в направлении Севастополя. А пересечение их к югу от Джанкоя делает возможным и быструю переброску войск противника с одного направления на другое. А вывод из этого, пожалуй, один-единственный – рисунок созданных нами железнодорожных путей позволяет предположить, что мы предпримем попытки обороны обоих наших флангов – Перекопа и Чонгара – огневою поддержкой бронепоездов…

- Эт’то же от’чэви-идно-о, Васш… О..! Проститьте-э, Васше высокопревосходит’тэльство-о, - смутился неожиданно для себя перебивший генерала подпоручик Лацис.
- Ничего-ничего, Ян Брониславович. Что Вы сказать-то хотели?
- Думмаю-у… сущэст’твенный огонь с флангоф… ссу-узит направление ат’таки красных… вынудиф их ит’ти черес Сиватч.
- Полагаю, Вы правы, Ян Брониславович…- генерал смотрел прямо на подпоручика, но в мыслях своих как бы сквозь него. И продолжил свои размышления вслух, - Вот только существенного-то огня у нас тут никак и не получается…
- Почему же, Яков Александрович? – спокойно, в желании понять, подал голос мичман Штаубе. Сухой инструктаж подчинённых оборачивался живою беседою, чего ценнее для генерала не было, - При совокупной огневой мощи десятка бронепоездов? А при оснащении их дополнительной паровозной тягою можно ж и артиллерийских платформ нарастить…
- А потому, дорогой Вы мой Генрих Карлович, что использовать всю эту огневую мощь мы можем на треть только. А в действительности в одну шестую едва. А с платформами – и того меньше..! Вот, взгляните-ка…- генерал вооружился остро, «в волосок» отточенным карандашом и быстро указал поочерёдно на Перекоп и на узкую линию укреплений на Сальковском перешейке - обе ветки подходят к линиям нашей обороны, а, стало быть, и к позициям красных – пер-пен-ди-ку-ляр-но!!! – чётко, раздельно, как бы помогая себе взмахами карандаша, провозгласил генерал, - Значит, огонь вести тяжёлой артиллерией крупных калибров и большой дальности возможно лишь, как бы Ваши, Генрих Карлович, флотские коллеги сказали, носовыми плутонгами, - мичман угрюмо и согласно кивнул, - А кормовые, по-флотски же – в «мёртвой» зоне-с, - мичман снова кивнул, и куда угрюмее, - А в бортовом огне артиллерией меньшего калибра вообще смысла мало – по флангам же, условно говоря, территория или «своя»… или гладь водная. Как и в пулемётном, которому вообще непосредственное соприкосновение с противником надобно… И это только раз, господа. А вот вам и два – на обеих ветках паровозных путей мы можем использовать одновременно лишь два… От силы три бронепоезда! Из десятка!!!
- Да почему же, Яков Александрович?!! – хрупкая картина артиллерийского разгрома красных рушилась у мичмана прямо на глазах.
- А потому, Генрих Карлович, что на участке Таганаш-Сальково и одному-то не разгуляешься..! Да ещё и при необходимости обязательного послезалпового манёвра – пристреляются, и хана всей нашей затее с огневой поддержкой с флангов. А на участке Джанкой-Перекоп эту самую поддержку только первый, пришедший к линии обороны, бронепоезд осуществить и сможет: сколько бы их вослед ему по одной-единственной колее не подъезжало – бесполезно всё. Далеко-с..!
- Так ведь и им далеко… - подал голос Ростопчи́н.
- Им? – генерал будто вспомнил что-то и, уставившись невидящими глазами в карту, как бы ни к кому не обращаясь, пробормотал, - Им – далеко…
- А почему тогда три? – мичман пристально смотрел на генерала.
- Три..? – тот не выходил из задумчивости, - Ну-у-у… резерв. На узловой… В обе стороны, - и всё также не отрываясь от карты, раздумчиво произнёс, - Так что семь штук нам и в тылу без пользы… Взрывай их потом.
- Вы… - Ростопчи́н широко открытыми глазами глядел на генерала, и, задыхаясь, продолжил, - Вы допускаете захват красными Джанкоя?!!
- Я, - резко, с безумным взглядом откликнулся генерал, - допускаю всё! – но тут же взяв себя в руки, закончил куда мягче, но выдающим его волнение внезапно охрипшим голосом, - Я, Григорий Антонович, не меньше Вашего понимаю, что захват красными Джанкоя означает собой конец Белого движения в Крыму. И знаете что? – генерал перевёл усталые глаза на подпоручика и закончил довольно неожиданно, - Ян Брониславович, не сочтите за труд - попросите Нину Николаевну… нам и сюда чайку подать.

С четверть часа спустя генерал, чуть звякнув подстаканником, поставил стакан на стол с картою, и, будто не было и паузы какой, продолжил:

- Непосредственно стрелковые части корпуса… Финляндский… - генерал запнулся и, сглотнув, горько добавил, - полк. Двести пятьдесят штыков… Изрядно разбавленных людьми самыми разношёрстными.

Офицеры невольно опустили глаза, внутренне сопереживая чувствам генерала, своими глазами видящего, во что превратился некогда блестящий лейб-гвардейский полк, принявший в своё время его же, вчерашнего юнкера, в свои ряды. Но тот уж продолжал:

- Впрочем, все они у нас теперь… сводные, так сказать. Тот же Славянский ударный, ныне перекопские укрепления и удерживающий – прямые наследники первого ударного Корниловского полка. Двести штыков. Пийсят второй Виленский, северней Юшуни – и того меньше. Хотя и задача-то у него ныне тыловая чисто – достройку ветки на Перекоп обеспечить. Ну, это пока… Ещё один полк - тоже с роту числом. Сводный полк офицерских стрелковых формирований – «цветных» частей. Всех прочих, кроме корниловских и алексеевцев… Самомнение – да-с..! А вот от боевого духа прежнего… пшик остался – обманули их все, видите ли. Все – генералы, политики, тыловики, союзники… Все! И обиднее всего, что во многом правы они, - генерал замолк. Но, вернувшись мыслью к сути собрания, продолжил, - Юнкерский, полковника Сребницкого, Константиновского училища батальон. В четыре роты, с офицерами преподавательского состава во главе – двести штыков без малого. Тут наоборот-с – дух наступательный высок чрезвычайно. А вот умения… Опыта, господа – мало-с. И недавно прибывший, и уж при Ново-Алексеевке отличившийся Пинско-Волынский батальон в сто двадцать штыков - вот и вся тринадцатая стрелковая дивизия. А ведь она – всего третьего армейского корпуса костяк. Тыщи штыков нету… Диви-и-изия..! – с иронией протянул генерал, - Даже командир её, мой непосредственный помощник и прямой заместитель генерал-майор Андгуладзе, Георгий Бежанович, её стрелковой бригадой состава дивизии полагает. Что, согласитесь, пример редкой скромности… для грузина-то!

Генерал помолчал, рассеянно глядя куда-то в окно, и, чуть тряхнув головой, будто сбрасывая оцепенение, продолжил резко и собранно:

- Тридцать четвёртая стрелковая дивизия генерал-майора Васильченко, Игнатий-Михалыча… Та, что мы пять дней тому достойно встретили, наказав красных под Ново-Алексеевкой. По сути, бригада тож – шестьсот штыков… Но – воины, господа! Орлы!!! Беспримерный Екатеринославский поход – больше месяца с боями от самого Николаева, через Херсон и сюда, к нам. В половину списочного состава потеряли по петлюровским, махновским… по красным тылам! – и почти торжественно закончил, - Отменное соединение..!

Генерал выдержал паузу, и озаботился уж по-другому:

- И, наконец, просто проклятье Господне какое-то, господа – первый Кавказский стрелковый полк полковника Максим-Викентьевича Беглюка́. Сколь на переформирования ни отводили, сколь пополнений ни изыскивали… Карали, внушали… День-два, глядь - а их опять всего сотня. В контрразведке список дезертирами уж длинней списка самого полка… Квартируют на Тюп-Джанкой с зоной ответственности аж до северной оконечности Арабата… Куда там денешься? Лётчики ж мне докладывают: крепостные орудия стоят, прислуги – ни души. Да что там прислуги? Ни окопчика… Да вообще фортификаций никаких..! Место, соглашусь, гиблое – полоска суши да вода с трёх сторон. А внимания требует неусыпного.

Генерал несколько мгновений пристально изучал правый фланг своей обороны – «прочертил» карандашом пространство над картою от Тюп-Джанкоя, по косе, до Гени́ческа почти, потом от него же, но через Чонгарский мост до линии сальковских укреплений. И, казалось, удовлетворённый вполне, продолжил:

- А вот с чем, господа, у нас всё замечательно просто – так это с кавалерией. Штаба корпуса конвой капитана Мезерницкого, Мстислав-Владимирыча, до трёхсот-пятидесяти сабель довели. Правда, вместе со штабными и вестовыми казаками капитана Калачова. Но две полноценных донских казачьих сотни в полтораста сотен сабель каждая – налицо. И одна из них, под Ново-Алексеевкой той же, ах, как себя проявила. Или вот Кубанский казачий… полк, - при этом слове он ухмыльнулся уж чуть саркастически, - Две сотни кубанцев, сверх штату аж, за счёт пулемётных команд, укомплектованных – по две сотни сабель каждая! Да те шесть, - снова саркастическая ухмылка, - дивизионов казачьей конной артиллерии. На чём, собственно, всё великолепие и кончается, - он помолчал, - Третья сотня даже до штатных полутора сотен сабель не дотягивает. Каждое подразделение – взвод с полувзвод… А то и меньше. Башкирцы. Калмыки… Частью опять же дончаки… с терцами. Семиреченцы. Армяне, грузины. Осетины тож… Черноморских сотен казаки. И – прочие, как с Приднепровья шли, к нам приставшие, – генерал оглядел офицеров и продолжил несколько раздражённо, - Сводно-чеченский полк. «Дикая дивизия» в три эскадрона – в двести сабель всего. То есть ни один до штату не укомлектован. Первых два дивизиона – чечены сплошь. Дальше – ногайцы, татары, черкесы, ингуши́, карачаровцы… Абреки, в общем… Магометанцы. И так все три эскадрона – «цвет» кавказских дивизий! – раздражение генерала всё более сменялось откровенной злостью, - Самостийник на самостийнике! И мародёр на мародёре вдобавок..! Генерал-майор Ревишин, Александр Петрович, командир их… то ли… сам дурак, то ли меня круглым дураком почитает! Комендатуры жалобами от населения по крыши завалены, а он мне на каждом разборе сказки рассказывает! О несовместимости горской чести с грабежом и шкурничеством..! Лермонтова мне читает!!! – генерал в сердцах отбросил карандаш и, подавляя раздражение, закончил, - Приказ мой… о расформировании их… Деникин… Антон-Иваныч не утвердил. Да ещё и осудил строго – поди, не без протекции самого Ревишина, чай..?

Генерал замолчал. Закурил снова. И тяжело оторвавшись от стола, проговорил:

- В Ново-Алексеевке, правда, себя неплохо показали. Но… в резервах только и хороши - для развития успеха атакою. Вот только успех наш при данной диспозиции сомнителен крайне. А атаки… вообще невозможны, - остановившись, руки в карманах, и глядя в окно, генерал спросил, - Итак, ваши соображения, господа?
- Разрешите, Ваше высокопревосходительство? – подал голос мичман и, после короткого кивка, заговорил, - Наступление красных возможно по четырём направлениям… Условно – по четырём. Первое и наиболее комфортное – через перекопские укрепления. Если, конечно, можно назвать комфортным штурм укреплений Турецкого вала. Но, во всяком случае, посуху – «не замочив ног», так сказать. Второе – Сальковским перешейком и далее Чонгарским выступом. Что, по сути, является форсированием Сиваша, но на участке узком и весьма непротяжённом для наступающей стороны. Сие, в сущности – малая часть возможного наступления красных и по всей ширине Сиваша. Которое мы числим вариантом третьим. Одновременно признавая и наименее комфортным из них, но дающим возможность массированного наступления большими силами и широким фронтом. И, наконец, четвёртое – наступление красных вдоль Арабатской косы, так же связанное с переброской войск от Гени́ческа на Арабат. Комфортно… Относительно. Но – узко. Обеспечивает прохождение ничтожного количества войск. Это же Фермопи́лы, Ваше высокопревосходительство! И может быть взято под контроль ничтожнейшими же силами обороняющейся стороны – тут лишь бы не проспать, Ваше высокопревосходительство…
- Лишь бы не проспать… - эхом отозвался генерал, обернувшись к офицерам, - Что там? По побережью?
- По косе вообще нет ничего. На Тюп-Джанкойском выступе - несколько десятков саклей татар-рыбаков. Бедность и убогость ужасающие…
- Так… Дальше.
- Сальковский перешеек, кроме пехотных частей, необходимо усилить частью казачьих батарей, а, возможно, и спешенными казаками. Бронепоезд, выдвинутый к самой станции Сальково, обеспечит, как мы условно обозначили, огнём тяжёлой артиллерии «носовых плутонгов» противудействие не только наступающим частям красных, но и значительные разрушения в Ново-Алексеевке, Ново-Дмитриевке и Гени́ческе, где эти части ныне и дислоцированы. Бортовые же залпы этого бронепоезда, как я всё-таки полагаю, Яков Александрович, вполне способны держать под контролем и Арабат, и северный берег Сиваша к западу от Сальково…
- Что в случае прорыва сальковских укреплений?
- Обороняющиеся части, под орудийным прикрытием бронепоезда, осуществляют отход к югу и переход Чонгарским мостом на Тюп-Джанкойский выступ. Закрепившись на заранее подготовленных позициях на южном берегу Сиваша… вплоть до Чонгарского выступа. Под прикрытием того же бронепоезда, отведённого на Таганаш. Затем мост может быть… Да что там «может быть» - полагаю, мост до́лжно взорвать.

Генерал прикрыл глаза, и непонятно было – в согласии или в раздумье.

- Что к западу? По побережью? – наконец спросил он.
- Оно должно контролироваться казачьими частями с размещением вдоль всего берега артиллерийских батарей из числа их же оставшихся дивизионов…
- Узкая полоска суши между берегом Сиваша и цепью южнее расположенных озёр – место для кавалерийских атак, прямо скажем, не совсем удачное. А Вы верите в форсирование Сиваша красными, так сказать, широким фронтом?
- Честно говоря, нет. При таких-то погодах… Полагаю, их возможным успехом на полуострове южнее сальковских укреплений дело и будет исчерпано. А казаки, Ваше высокопревосходительство, это, если хотите, Ваш личный резерв, и для нужд в кавалерийских рейдах… в привычном на то понимании… использован не будет. Зато скорейшим образом может быть переброшен на любое из угрожающих направлений…
- И Вы полагаете справедливым размещение в составе резерва, который, возможно, и в дело-то не вступит, всей оставшейся мощи казачьей артиллерии?
- Яков Александрович, – Штаубе слегка смешался, - ничего ж нельзя исключать..!
- Ясно… Понял. Что Перекоп?
- Перекоп надобно удержать любой ценой… как опорный пункт нашей фланговой обороны. Обеспечив его бо́льшею частью пехотных частей корпуса, всеми пулемётными командами Кубанского полка…- мичман бросил короткий взгляд на генерала и не очень уверенно продолжил, - Возможно, и спешенными казаками. Из конвойных тех же… И, - тут его голос снова окреп, - частью… Я настаиваю, Ваше высокопревосходительство – только частью казачьих батарей. Так же, как и на Сальковском перешейке, огнём подведённого вплотную к укреплениям бронепоезда крушить наступающие порядки красных. И здесь, я так же уверен в этом, возможно будет использование огня и бортовых его батарей: для контроля наступательных действий красных на участках северного побережья Сиваша в районах Строгоновки и Ново-Михайловки – справа, и противодействия возможной десантной операции из района Александровки – слева…
- И Вы полагаете…- чуть прищурился генерал, - Генрих Карлович, потерю всех наших пунктов обороны к северу от Сиваша… успешным завершением операции?
- Ваше высокопревосходительство, я полагаю это наименьшей платою за укрепление наших позиций по всему южному сивашскому побережью…
- В расчёте на что? Для контратак у нас сил нет. В будущем – Бог весть. А сейчас – нету-с..!
- Яков Александрович, - Штаубе явно хотел, чтобы голос его звучал как можно убедительнее, - Красные возобновят операцию не на следующий день – необходима перегруппировка… отдых, наконец. И нам…
- Так всё-таки – на что? Резервов нет у нас. На то, что и пощажённые Вами казаки в будущем в бой вступят?
- И это… Ваше высокопревосходительство, и это тоже, - Штаубе замялся и, не поднимая глаз от карты, проговорил, - В расчёте… на успех… Верховного Главнокомандующего на Кубани… И прорыв Донской армии из Новороссии в Таврию. С ударом наступающим красным… в тыл, - мичман неожиданно вскинул глаза и твёрдо, не отводя взгляда, произнёс, - Или, в случае неуспеха Кубанской экспедиции, подхода подкреплений из числа воинских частей Добровольческого корпуса, Донской, Кубанской и Кавказской армий после их эвакуации в Крым.
- Ясно, - мрачно отозвался генерал, - Садитесь. Спасибо, Генрих Карлович. Теперь Вы, - генерал перевёл взгляд на подпоручика, - Ян Брониславович. Прошу… Да Вы сидите..!

Подпоручик Лацис снова сел и, широко раскинув руки, с обезоруживающей улыбкой начал:

- Я-а - инжэнэр… Полагая Салькофские укрепления-а нэудовлетворит’тэльными… Эт’то, бэс сомнэния, вопрос будусчего-о, Васше высокопревосходит’тэльство-о! – генерал не смог сдержать благодарной улыбки ему в ответ и подпоручик продолжил, - Сэйтчас же предлагаю заст’читить их артиллерийским огнём с юг’га-а, - генерал в лёгком удивлении поднял бровь, - Мы построили паровосный путь Пэрекоп-Джанкой. Предлагаю-у, высвободиф казат’чий резерф, во-о-обще отказатьца-а от организации отдэльных тот’чек обороны на южном берегу Сиватч…
- А казаков куда ж? – генерал был явно заинтересован.
- Южнэе-э Армянска-а… - штаб-ротмистр и мичман ошарашено уставились на подпоручика. Генерал же слушал со всё возрастающим интересом, - есть мэст’тэт’чко-о - Юшунь. Поммина-али только… ф связи со строит’тэльствомм. Расположенное ровно посрединэ между бэрегом моря-а и озером Старое-э… Мэсто для кавалерийской ат’таки прорвавших оборону Пэрекоп’па красных усское-э… Но для выведения кавалерии в степь… для дальнэйшего развёртывания-а – достат’точное-э…
- Перекоп пал?!! – буквально вскричал мичман.
- Минут’ту-у, Генрих Карловитч… Возможность прорыва есть. Могущего привести к последствиям катастрофит’чески-им. Красные, развернуф кавалерию на Дюркень, могут взять Джанкой и с тылла-а… Или сходу совершить рейды на Евпато-орию-у и Симфероп’по-оль. Поэт’тому-у в Юшуне-э нэобходимо создать мосчный кулак ис казат’чьих соединэний для мгновенных контрудароф на Пэрекоп.
- То есть снова резерв, Ян Брониславович? – генерал ждал чего-то иного.
- Отнюдь, Якоф Алэксандровитч. Пулемётные-э команды и казат’чью артиллерию следует распредэлить по пэредовым рубежам оборо-онны-ы…
- А каким «огнём с юга» Вы нас только что интриговали? А то пока получается, что обороной южного берега придётся пренебречь вовсе.
- Нэ-эт! Никак нэ-эт-с, Васше высокопревосходит’тэльство-о… Мы постро-оили один путь. Давайть’те-ка-а постро-оимм и другой – Таганасч-Во́инка-а. Курсируюсчие-э по нему броннэпоесда-а будут вполнэ способны пресэтчь любые попытки красных форсировать Сиватч… На любом направленнии-и..!
- Без боевого охранения? – генерал напряжённо думал о чём-то о своём и, казалось, не очень ответом и интересовался.
- Бэс, Васше высокопревосходит’тэльство-о – бэрег-то-о насш-ш…
- Идея хорошая, Ян Брониславович. Вот только сроки, боюсь, не позволят.
- Ветка-а корот’че-э…
- Немногим… Совсем немногим. К тому же красные точно так же, как и мы, напряжённо следят за ходом боёв на Кубани. И с не меньшею опаской, чем мы с надеждою, понимают вероятность прорыва наших войск в Таврию… Поэтому сроки начала их наступления приблизительно известны уже сейчас, - офицеры с тревожной заинтересованностью смотрели на генерала, - Сразу же хотя бы с незначительным ослаблением крещенских морозов… И так затянувшимися сверх всякой меры – как-никак, вторая неделя идёт! Так или и́наче, тянуть они не будут, господа. К тому же есть опасность, - обратился он снова к подпоручику, - что курсирующие бортом бронепоезда могут быть расстреляны тяжёлой артиллерией красных с северного берега. Или диверсия-с… Без боевого охранения-то. А один-единственный, потерявший ход бронепоезд лишает манёвра и все остальные, сводя всю затею к нулю. Но идея мобильной огневой поддержки по всему фронту, да ещё и под защитою водяной преграды – идея отличная. А в остальном, Ян Брониславович?
- Ф остальном я полност’тью согла-асэн с Генрихом Карловитчем. Исклют’чая-а возможность сдат’чи Салькофских укрэпленни-ий.
- Спасибо. Теперь Вы, штаб-ротмистр. Прошу… Сидя, пожалуйста, - и генерал, глядя на Ростопчина́, опёрся на карту обеими руками.

Ростопчи́н, однако, встал. Потом сел. Снова привстал будто… Снова сел, ни на кого не обращая внимания и глаз от карты не отрывая. Затем встал, обошёл стол со стороны противоположной и начал стоя, ни на кого не глядя:

- Ваше высокопревосходительство! Яков Алексаныч… Господа… Скажу честно… Я не знаю, как… и каким образом нам отстоять Сальковские укрепления. Но я знаю одно – прорыв красных на любом из участков нашей обороны ведёт к неминуемому выходу их в тыл других… ключевых для нас участков. К окружению и… полному уничтожению… Именно уничтожению, господа – других вариантов не предвижу! Итак… к полному уничтожению сражающихся там наших войск! – Как бы выдохнул штаб-ротмистр, намертво приковав к себе взгляды всех присутствующих.
- Сила наша…- продолжил он, переведя дыхание, - учитывая многократное превосходство противника, в манёвре. А манёвр диктуется… узостью всех основных участков обороны – то есть возможен лишь… в тыл. В наш собственный тыл! Но - манёвр, господа! Манёвр, который не есть отступление..! В узости наших оборонительных порядков есть два неоспоримых преимущества – необходимость в малом, для их защиты, количестве войск. И… да, господа! В невозможности красными использовать свою кавалерию при штурме… в, так сказать, полноценном конном строю. Более того – она не может быть и немедленно введена в прорывы в нашей обороне. Только длительный ввод на оставляемые нами территории. С неизбежным накоплением в узкостях, необходимостью пропуска на передовые позиции артиллерийских дивизионов… для обеспечения их дальнейшего наступления. С перегруппировкой и подтягиванием тылов. Возможно, с отдыхом. И… прочей сумятицей, неизбежно связанной с перемещением крупных масс людей на ограниченной пространством территории. Линия же озёр - по фронту от озера Старого до озера Янсул - перекрывает красным весь оперативный простор от побережья Чёрного моря до южного берега залива Сиваш. Более того, она не позволила бы им осуществить немедленный прорыв и в степные зоны Крыма даже при наличии необходимого пространства к западу и к северо-западу от самих озёр. Тут задержка наступательного порыва неизбежна-с, господа..!

Ростопчи́н снова перевёл дыхание и, сместившись к левому краю карты, накрыл ладонью линию перекопских укреплений.

- Перекопский перешеек… С точки зрения красных, наиболее выгодный участок для нанесения главного удара – наибольшая протяжённость линии нашей обороны одновременно позволяет им использовать и наибольшее количество войск. А это – их основное преимущество. Да, Турецкий вал… Стрелковые галереи, встроенные в бастионы и казематы вала артиллерийские батареи и пулемётные гнёзда делают возможной его успешную оборону весьма скромными силами… довольно длительное время. Какое? Не скажет никто – вал надёжен. Но не неприступен, господа. Многие рукотворные господствующие высоты Турецкого вала имеют обширные «мёртвые» зоны у стен своих. Ценой пусть и огромных потерь, но прорыв в них возможен, и тогда участь обороняющихся будет решена гранатометанием, господа! Да-да, господа – не огнём тяжёлых осадных орудий, а ручной гранатою! Где предел прочности наших солдат, не могущих рассчитывать ни на смену, ни на подкрепления? Сколько будут продолжаться, одна за одной, атаки противника, обладающего многократным численным перевесом? Предположим, что долго. Очень долго, господа. При потерях со стороны противника чудовищных. Смена тактики? Переход к длительной осаде..? Но противник временем не располагает. Поэтому нет, господа – смена направления удара. И удар этот – Сальковский перешеек…
- Григорий Антоныч, - перебил генерал, - А удар вдоль Арабатской косы Вы не расцениваете вовсе?
- Нет, Ваше высокопревосходительство, расцениваю. Но расцениваю, как малоперспективный. Хотя и более опасным полагаю, нежели уважаемый Генрих Карлович…
- Чем?
- Мелководье… Мелководье хуже сивашского. А при невозможности обеспечения достаточной артиллерийской поддержки становится направлением атаки чисто кавалерийским…
- Да почему же именно кавалерийским? – мичман чуть не лёг на карту, вооружившись карандашом, - Летом, в сезоны, береговые ветры воды Гени́ческого озера просто за косу сдувают. Да и при отливах Крым Арабатом прирастает, будто сушею…
- Да-с! – штаб-ротмистр улёгся рядом и они, казалось, позабыли о генерале-то, - Да-с... В сезоны. А сейчас – вода. По щиколотку, по колено. Но – вода!
- Лёд..? – полу-вопросил, полу-возразил мичман.
- Тонок… Куда тоньше сивашского. И пешего не держит…
- Так ведь и конного не держит..!
- По щиколотку там, Генрих Карлович! Что сие конному-то? А пеший человек устроен и́наче – ежели есть выбор пройти лужею или посуху её обойти, поневоле пойдёт посуху… На Арабатской косе и скучившись.
- Так, стало быть… - вступил генерал, и офицеры по углам стола вытянулись, - есть вероятность кавалерийского прорыва на сём направлении?
- Есть, Ваше высокопревосходительство. Малая. Без надлежащей артиллерийской поддержки. Но – есть.
- А с надлежащей? Скажем, бортовым огнём бронепоездных батарей?
- Далеко-с, Яков Алекс…
- Я имею ввиду бронепоезд красных, южнее сальковских укреплений находящийся.

И глаза штаб-ротмистра немедленно расширились и наполнились беспокойством и недоумением.

- Ваш-ш… Яков Алексаныч..! Этого нельзя допустить!!! Это – крах..!
- А отстоять Сальковский перешеек возможно-с? И какими силами-с..? – генерал присел на угол стола и весь подался к штаб-ротмистру. Тот, не сводя с генерала встревоженных глаз, затараторил буквально:
- Я вот-вот собирался к тому перейти… Только с Арабатом закончив. Генрих Карлович прав: Арабат – Фермопи́лы почти… Почти. Ибо вполне наступление и в конном строю допускает. Но и противодействие ему, кавалерией же… и при поддержке, - штаб-ротмистр бросил на генерала быстрый взгляд, в котором явно угадывалось ожидание неодобрения собственным словам, - бортовым огнём своего… Своего, Яков Алексаныч, бронепоезда, защиту сальковских укреплений осуществляющего…
- Стало быть, сальковские укрепления предлагаете оборонять пехотою, усиленной одним-единственным нашим бронепоездом, который правым бортом ещё и за Арабат отвечает? – генерал, прищурившись и склонившись вперёд, будто пытал штаб-ротмистра.
- Да хоть двумя… Хоть всеми тремя, о которых Вы же сами тут и говорили, Яков Алексаныч! Без обеспечения послезалповых манёвров всяких – не до них-с..! Мёртво в точках залпов стоящих, немедленно реагируя огнём на любые поползновения противника по фронту и с флангов. Броневою артиллерийской крепостью, если хотите!!!
- А зачем? Ну-у-у… с Арабатом понятно, зачем, - генерал снова закурил, но никто, несмотря на приглашающий жест, его примеру не последовал, - К западу-то зачем?
- А затем, Ваше высокопревосходительство, что я, в отличие от присутствующих здесь офицеров, в форсирование красными Сиваша верю. Я по нему ходил… А красные-то, поди, не дурней нашего будут – можно пройти…
- По льду, который и конного держит?
- Нашими стараниями… Да с Божьей помощью, надеюсь, уже не держит. Но попыток не исключаю. Надеюсь, неудачных. Но которые тут же приведут к продолжению наступления силами исключительно пехотными…
- Да почему ж Арабатом, тем же мелководьем, кавалерии можно, а по Сивашу-то, получается, никак нельзя?!! – буквально взорвался мичман Штаубе.
- Да потому, глубокоуважаемый мой Генрих Карлович, что Сиваш-то не по щиколотку! А по колено да по пояс..! А кой где и по горлышко – лошадям-то по брюхо-с… а то и повыше будет!!!
- Так тем более ж..!

Ростопчи́н пометался взглядом, будто в поиске потусторонних сил, могущих вразумить упрямого моряка. Пока не натолкнулся на всё понимающие глаза генерала. И тот спокойно, учительски слегка, его поддержал:

- Лошади, Генрих Карлович… У красных… Одним из ценнейших наступательных резервов будут. Специально по северным районам Кубани и Дона набраны. Заводские лошади. У нас и близко таких нет. А озаботиться о себе - обогреться, дровами разжиться, фуражом… в отличие от солдата, хоть по горло на морозе выкупавшегося, лошадь не в состоянии. Это же неминуемый падёж! Массовый. Продолжайте, Григорий Антоныч.
- Так во-о-от… По сивашскому льду… который в ряде мест, на значительных удалениях от берега, пешего солдата держит, наступающие цепи противника также выходят на линию озёр, тянущуюся с запада на восток от того же озера Янсул и до озера Солёного. Но здесь, ни до озёр, ни после населённого пункта, в котором можно перегруппироваться, подтянуть тылы, обсушиться… запасы пополнить… Такого, как, скажем, Армянск – нет…
- Не согласен! – снова вступил мичман, - Не согласен и протестую! Ваше высокопревосходительство, штаб-ротмистр Ростопчи́н излагает так, будто сдача перекопских укреплений – дело решённое..!
- Мичман Штаубе! – чуть возвысил голос генерал, - Вас слушали-с. Дайте высказаться всем участникам совещания. Итак, штаб-ротмистр, на этом участке наступления опорными пунктами красные не располагают… Что из этого следует?
- Так точно, Ваше высокопревосходительство! Сакли отдельные… да и мелкие поселения – не в счёт. Так что на замедление наступательного порыва здесь нам рассчитывать не приходится. Форсировав цепь озёр обходом… Или вброд… что тоже не без урона при стоящих морозах… красные немедля, сходу будут атаковать Джанкой. Никак не защищённый, ибо силы корпуса, средоточенные в пунктах нашей обороны, частично… разгромлены уже, - Ростопчи́н смущённо кашлянул, - частично… продолжают потерявшее смысл сопротивление в глубоком - у красных - тылу. Наступление это будет тем более стремительным, ибо, при данных обстоятельствах, Джанкой превращается для них из крупного железнодорожного узла просто в желанный кров – источник тепла и продовольствия.

Штаб-ротмистр замолк, исподлобья глядя на генерала. Тот, придвинувшись к карте, долго изучал её. И наконец отрывисто спросил:

- Как этого избежать?
- Дав красным успех. Мнимый. Видимость его. Иллюзию, Ваше высокопревосходительство… На выгодном нам направлении.
- Где?
- Перекоп…

Мичман вскочил.

- Сядьте, мичман! – генерал сложил руки на груди, - Почему не сальковские укрепления? Это было бы логичнее…
- И с точки зрения красных – тоже. Укрепления Сальковского перешейка строили французы. Ещё до того, как дружно бежали из Одессы, прихватив реквизированным весь уцелевший флот наш и бросив на произвол судьбы Добровольческую армию. Построены они так, что, видимо, им и в голову не приходило, что здесь когда-нибудь воевать придётся. А если и придётся, то никак не им, Яков Алексаныч. Глубокие, в шесть линий обороны, они, тем не менее, не являются даже укреплёнными возвышенностями, сливаясь с общим рельефом местности. Да, бетонные брустверы… с выносами под пулеметные гнёзда. Многорядные проволочные заграждения перед каждым рубежом обороны. На каждом рубеже - по два артиллерийских, бетонных же, капонира по флангам. Под одно орудие каждый. Что исключает залповый батарейный огонь, даже если б они и были! А их, как известно, и в помине нет..! Капониры открытые к тому ж... Да и все укрепления в целом не блиндированы никак. Но только они, обеспеченные мощным артиллерийским прикрытием бронепоездов, способны предотвратить наступление красных широким фронтом по всему южному берегу озера Сиваш! А у красных, при успехе на перекопском направлении крылья вырастут: взяли Турецкий вал – куда ж торопиться-то..? Возьмём и эти. И в лоб, и с тыла. До Джанкоя, после ли – не так уж и важно-то..! Будет… будет передышка нам, Ваше высокопревосходительство!
- Рискованно… - генерал сосредоточенно теребил ус, - рискованно крайне… Ладно, - встрепенулся он, - Что там Перекоп?
- Тревожат беспрестанно. Прощупывают. Однако, огонь щадящий вполне и ответного, по позициям-с, практически не ведём. Постоянные облёты… Меньшей интенсивности, чем на сальковском направлении, но куда чаще, чем, скажем, вдоль южного берега Сиваша – лично сталкивался с аэропланами их по всей линии обороны нашей…
- Как? Как ведут себя? – генерал, видя, что Ростопчи́н замешкался в сути вопроса, нетерпеливо уточнил, - Военлёты! Лётчики их..!
- Над Сивашем и линией озёр индифферентно вполне… - начал было штаб-ротмистр, но генерал перебил:
- Над сальковскими укреплениями и Чонгаром!
- Нагло. Хамят, Ваше высокопревосходительство. Бомбят. Бомбят часто. А отбомбившись, нередко и до высот гранатометания снижаются… А также обстреливают позиции пулемётами курсовыми и на плоскостях. Есть машины со вторым нумером – те ведут огонь из автоматических карабинов Фёдорова даже… с успехом, правда, куда, как скромным. Потери невелики, но и́зо дня в день, Ваше высокопревосходительство. И летают смело – с нашим аэропланом до дистанций револьверного выстрела сближались…
- Над Перекопом?
- Осторожно крайне…
- Что так? – казалось, генерал искренне удивился.
- Видите ли, Яков Александрович, в распоряжении капитана Дашкевича… Михал-Никитича, действительно есть лёгкие орудия Гочкиса, о боевых свойствах которых Вы давеча так… снисходительно отозвали́сь…
- Ты, Григорий Антоныч, - перебил генерал, и на этот раз штаб-ротмистр хорошего знака – «ты» - не пропустил, - средь нас тут – артиллерист, - генерал заметил краем глаза ревнивый жест мичмана Штаубе и примирительно добавил, - Хоть и конный. Для того и зва́н – убеждай… просвещай нас, неразумных!
- Так вот-с, Ваше высокопревосходительство, - осмелел штаб-ротмистр, - Калибр, да – один и восемьдесят пять дюйма всего. А лафет… хотя в данном случае, скорее, станок - гидравлический и конструкции сборной, а не жёсткий и без противуоткатных устройств. Это наша, отечественная, пятнадцатого года разработка. Доработка, если быть уж совсем точным. И усовершенствованы не только… ну, пусть будут лафеты… но и угол возвышения ствола – до восьмидесяти пяти градусов доведён. Это ж прямой угол почти! Почти в зенит смотрит, Ваше превосходительство..! Так и названо – зенитным-с, – штаб-ротмистр замолчал, видимо, ожидая, как поразится изложенному генерал. Но генерал не поразился, а, удовлетворённо отметив про себя, что и Штаубе слушает штаб-ротмистра со вниманием неослабевающим, спросил довольно буднично:
- Ну? И какие плюсы это нам сулит?
- Яков Александрович! – казалось, штаб-ротмистр даже удивился слегка, как же это генерал не видит очевидного, - при нормальной дальности стрельбы в четыре с лишком версты орудие это, даже и при таком угле возвышения, вполне способно выстрелить зарядом на высоту саженей в четыреста! И даже с лишком..! Это ж почти верста, Яков Алексаныч…
- Чем? – генерал слегка иронично изогнул бровь, давая заранее понять, что ответ его непременно позабавит.
- Да, Ваше превосходительство, - чуть обескуражено начал Ростопчи́н, - трёхфунтовою гранатой всего навсего. Но аэроплану-то и той хватит – парусина с фанерою-с! А подрыв её гарантирован и без попадания – восьмисекундными трубками дистанционной задержки подрыва её! Они же - механизм дымного следа её полёта-с..! Тут выше забираться надобно. А облёт зоны обстрела на высотах куда бо́льших делает полёт аэроплана опасным самим по себе…
- Чем? – снова спросил генерал, но на этот раз слушая сосредоточенно и вникая в каждое слово.
- Воздух разряжо́н… На высотах-то…
- А внизу он чем… заряжен? – озадаченно спросил генерал и до́ка-артиллерист с двумя морскими интеллектуалами не менее озадаченно уставились уж на него.
- Ваше… превосходительство… - Ростопчи́н поспешно искал объяснение скорое и исчерпывающее, - Не разря́жен, нет..! Разряжо́н! Не столь плотен, как бы… как на высотах малых, Ваше превосходительство. Ну… как вот в горах тяжело дышится! – генерал кивнул, дав понять, что суть ухватил, - Вот моторы и захлёбываются там. И… глохнут. А не глохнут ежели, то топлива потребляют сверх всякой меры, а мощность… моторов-то… падает непременно!
- Ага, ага… - генерал что-то напряжённо обдумывал, - А ниже? Ниже разрывов..?
- Орудие-то скорострельное, Яков Алексаныч – пятнадцать выстрелов в минуту аж! Да в шесть стволов - вероятность прямого попадания возрастает существенно..! Все шесть орудий расположены в высших точках укреплений вала, на открытых платформах их. В обслуживании, имея по четыре человека расчётом орудийной прислуги, просты до элементарности. И славянцы, для каждого орудия, по нескольку смен расчётов подготовили…
- Убедили-с, - прервал штаб-ротмистра генерал. Но для пущей уверенности всё-таки спросил, - А ниже ещё? Когда за углами смещения аэроплана и уследить-то не успеваешь..?
- А тогда уж, как Вы сами и заметили, Вы б со мной сейчас не беседовали – пулемёты-с…
- Стало быть, бомбометание над линией укреплений практически к нулю сведено..? – задумчиво спросил генерал и, не успел Ростопчи́н что-либо ответить, тут же добавил требовательно, - А разведка? Разведка-то всё одно возможна?
- Разведка возможна – в ясную погоду с предельных-то высот всё, поди, до Юшуни видать. А для разведки, да и для бомбометания того же, можно ж и облётом укреплений-то. И над Сивашем, и морем…
- Что, - с нажимом перебил генерал, - бомбят у Сальково? – казалось, что генерал в мыслях своих с пятого на десятое перескакивает, и от того сбитый с толку слегка штаб-ротмистр нашёлся не сразу:
- Н-ну-у-у… Укрепления… Линии укреплений наших… Ваше высокопревосходительство. На всю глубину.
- Но не железнодорожные ветки никак?
- Н-не-е-ет-с… - штаб-ротмистр сам уж вернулся мыслью к самому началу собрания и обезоруженно улыбнулся.
- Во-о-от, господа! Красные-то в сохранности железнодорожных путей, пожалуй, побольше нашего заинтересованы..! И достроить дадут, препятствий не чиня, - сказал генерал убеждённо, но будто своим мыслям каким-то. И уж совсем задумчиво закончил, - А в незначительных повреждениях большой беды нет – восстанавливаются быстро-с…

Генерал в который раз уж склонился над картою, внимательно скользя взглядом от Перекопа слева, и справа до самого Гени́ческа аж. Затем выпрямился на мгновение и заговорил тоном человека, решение принявшего и сомнений в нём не имеющего никаких:

- Господа! Я слушал вас. И много полезного для себя в словах каждого из вас почерпнул. Подчёркиваю – каждого, - и генерал обвёл взглядом присутствующих, по нескольку мгновений на каждом из них задержавшись, - Теперь послушайте меня… со вниманием и вопросами не перебивая. И вот что-с… Ни один из вас офицерами моего штаба не является. Но в ходе операции по срыву штурма наших укреплений и последующего дебуширования красных в Крым задачи перед вами ставлю… весомейшие. Наиважнейшие задачи, господа офицеры! А по сему и полномочия вам предоставлены будут широчайшие. Кои единым приказом… и никакими прочими документами оформлены не будут. Каждый отдельный случай, где полномочия ваши могут сомнения вызывать, будут, при необходимости, подкреплены письменным распоряжением за моей подписью и под сургучом. Каждое в отдельности… - генерал чуть запнулся и, мгновение спустя, добавил, - дабы картину общую проницательным умам представить было абсолютно невозможно-с! А потому вопросы ваши, в ходе слушанья, по поводу вашей статусности позвольте просто глупыми полагать!

Офицеры непроизвольно подались к генералу, придвинув стулья, и дружно полезли в грудные карманы кителей.

- И записей никаких в ходе слушаний не производить! – немедленно оборвал их жест генерал, - Итак, господа…

Продолжение следует…

SSS®

Сообщение отредактировал Сергей СМИРНОВ - 15.7.2014, 11:51
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение

Ответить в данную темуНачать новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)
Пользователей: 0

 



Текстовая версия Сейчас: 18.9.2019, 13:14
Rambler's Top100