Переводика: Форум

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

2 страниц V   1 2 >  
Ответить в данную темуНачать новую тему
> "Безвинно....", Память о репрессированных
Игорь Львович
сообщение 6.12.2009, 5:55
Сообщение #1


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



На форуме существует раздел "Мемориал" в память о воинах отдавших свою жизнь за Родину. Здесь я хочу открыть ветку в память о людях отдавших многие годы жизни или саму жизнь за ...... За что?
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 6.12.2009, 6:33
Сообщение #2


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Главы из книги Как я был репрессирован в Мордовии
Мемуары Сибиряка Иллариона Сергеевича (Поздяева), директора Мордовского научно-исследовательского
института языка, литературы и этнографии

Здание НКВД в Саранске, находилось на том месте, где сейчас стоит Дворец Республики. Фото из газеты 1970-х гг.


САРАНСКИЕ ТЮРЬМЫ : В ЛАПАХ НКВД
Арестовали меня 15.06.37 г. в г. Куйбышеве, по требованию НКВД Мордовии. Протокол об аресте написал и подписал зам. нар-кома НКВД Мордовии Фрадкин. Основанием для ареста послужил проект решения бюро Мордовского обкома партии от 02.06.1937 г. об исключении меня из партии, составленный 2-м секретарем Мордовского обкома Смирновым. Проект был не-брежно напечатан на пишущей машинке, с массой исправлений и без печати, подписан только Смирновым. Такой я увидел Смирновскую шпаргалку в НКВД у следователей Барбашина и Рыбкина при первом моем вызове на следствие.

05.06.37 г. я ещё был в Мордовии в Рузаевской МТС, числился на работе. Мне удалось узнать, что еще 05.06.37 г. из Саранска меня приезжали арестовывать в МТС и в Татарскую Пишлю, где я проживал. Были на квартире, но меня не застали. В это время я был в Саранске — добивался приёма у Вейзагера, наркома НКВД республики, чтобы выразить протест против про-извола, чинимого по отношению ко мне. Мне также удалось узнать, что из Саранска в Рузаевку 6-7.06.37 г. последовало ука-зание задержать производство расчета со мной, но я его уже получил. Ещё я узнал, что 08.06.37 г. из Саранска приезжали вновь арестовывать меня, но не застали дома, я уже был на вокзале. На вокзале в Рузаевке сотрудники НКВД искали меня на пер-роне и по вагонам, но не нашли, так как случайно встретившийся в поезде мой бывший сосед по Куйбышеву, проводник вагона матери и младенца, затащил меня в свой вагон и поместил в своё купе проводника, где я заснул как мёртвый.

И так я спал до Куйбышева. С вокзала поехал домой (ул. Чапаевская, 191). Дома я застал членов моей семьи. 14.06.37 г. был в комиссии партконтроля у Френкеля и у Берзина, требовал восстановить моё членство в партии, они обещали 15.06.37 г. рас-смотреть мое дело и восстановить меня в партии.

Вечером, когда поздно пришёл домой, мне домашние сообщили, что уже не-сколько раз приходили, спрашивали меня. И только они рассказали это — стук в дверь. Я пошёл к двери, спро-сил, к кому и кто нужен. Мне отве-тили : "К Сибиряку гости !" Я отве- тил, что гостям я рад и с тем открыл дверь. "Гостями" оказались два сот-рудника НКВД, с ордером на обыск квартиры.

Итак, пока только обыск. Он длился всю ночь. Что искали, не знаю. Вроде ничего интересующего их не нашли, а под утро сказали, что мне придётся их проводить и минут пятнадцать заня-ться с ними. Сердце чувствовало не-доброе, поэтому взял с собой чемодан с вещами и продуктами, который на всякий случай был приготовлен дав-но. На легковой машине меня доста-вили в Куйбышевскую внутреннюю тюрьму НКВД, где я просидел пять суток, потом меня перевезли в тюрьму в Сызрань, где я провёл около пяти суток.

Из Сызрани в тюремно-этапном вагоне меня перевезли в Саранск, где с вокзала повели в городскую тюрьму. Там сначала оста-вили в конторе тюрьмы, ни в какую камеру не поместили. Здесь меня встретил Сергеев, бывший в руководстве укома и уис-полкома в первые годы Советской власти. Теперь он был заключенный, сидел в тюрьме и работал в тюремной конторе в бух-галтерии. Хорошо встретил меня. Он имел право выхода в город. Когда днём он пошёл домой, я наказал передать товарищам о моём аресте и попросить их вмешаться в мою судьбу. К вечеру Сергеев вернулся, принес пироги, настряпанные его женой, и стал угощать меня. Целый день с самого утра и до позднего вечера я просидел в тюремной конторе. Из окон конторы был хоро-шо виден тюремный двор с непрерывными этапами арестованных в тюрьму и из тюрьмы. Двор Саранской тюрьмы мне напом-нил Сызранскую тюрьму, гудящую от движения и перекличек. Все этапируемые проходили через ворота или калитку конторы тюрьмы, были доступны мне для обозрения.

Стар и млад, мужчины и женщины всех возрастов и национальностей выводились во двор и отправлялись на этап. Вместо них принимались другие арестанты, ими, как селёдку в бочки, набивали камеры. Во время транспортировки меня из Куйбышева в Сызрань, а за-тем в Саранск я наблюдал, как непрерывно сновали прицепленные к поездам тюремные вагоны, прозванные "столыпинскими". Тупики и станции были полны ими. В некоторых составах было по несколько таких вагонов. Что же касается станций Сызрань, Инза, Ру-заевка, то ими были заполнены целые тупики. Видел также и целые эшелоны с заключён-ными. Они отличались от обычных поездов с отдельными "столыпинскими" вагонами на-ружным конвоем с собаками, пулемётами на тормозных площадках, крышах и открытых платформах. От всего увиденного было как-то тревожно. Смотрел я и думал : "Смотри-ка, сколько врагов ? Как же я попал в их число ? И если меня посадили, то это недоразумение, оно выяснится, и я буду освобождён".

Так думали многие, большинство, почти все, тем более, что много лет нам внушали, что у нас без вины не сажают, тем самым вызывая взаимную подозрительность друг к другу ...

В Саранской тюрьме в течение дня всё было в непрерывном движении. Этапируемые гу-дели как пчелиный рой. В конторе проходили свидания заключенных с родными : слёзы, стоны. Принимали передачи. Этот день был выходной, праздничный.

Поздно за полночь Сергеев ушел к себе — в камеру работающих в тюрьме. Ночь он про-водил в тюрьме. В конторе остались только дежурные и надзиратели, изредка забегал раз-
водящий наружного конвоя. Меня оставили в конторе и предложили лечь на столах, диване, стульях или на полу, где мне за-благорассудиться. Я начал с дивана и закончил полом. Но нигде не находил покоя. Клопы, как крапивой, как огнем жалили меня. Кроме саранских клопов, меня ели вши Куйбышевской и Сызранской тюрем.

Я стал проситься, чтобы меня поместили в камеру. И вот тут-то дежурный по тюрьме Пахомов позвонил начальнику тюрьмы Ломову и согласовал мое помещение в тюремную камеру. Среди ночи меня поместили в Каменный корпус, камеру № 6. В этой камере никого из знакомых людей не было. Главный пахан камеры подозвал к себе для беседы. Я подошёл. Одет я был в хоро-ший коверкотовый костюм. В руках у меня был кожаный чемодан, в котором было одеяло, пара белья, простыня, подушка и немного хлеба, сала, сахар и махорка. Всю еду я разделил пополам. Половину отдал пахану для всех, половину мне разрешили оставить себе. Вещи остались целы, их никто не трогал. Когда сели есть, я достал остальную половину продуктов, и все за один раз все съели и искурили. Потихоньку разговорились. Чтобы как-то скоротать время, рассказывали кто про что. Я рассказывал сказки из прочитанного, смотря по обстоятельствам, сочинял рассказы. Слушали внимательно, просили рассказать что-нибудь ещё.

Полюбился я сокамерникам и прослыл сказочником по всем камерам тюрьмы. Пока я был в этой камере, я был сыт и с куревом.

На допросы меня не вызывали, и я написал заявление прокурору Мордовской АССР и наркому НКВД, требуя вызвать меня, разобраться и выпустить из-под ареста, как ни в чем не виновного.

27.06.37 г. по моему настоянию меня привезли из городской тюрьмы, с сопроводительным пакетом на имя наркома. В коридоре НКВД я встретил Вейзагера — наркома НКВД Мордовской АССР. Он поздо-ровался со мной, спросил, к кому я. И когда я ему сказал, что я арес-тован, он сделал удивлённое лицо. Здесь я узнал, что он ничего не зна-ет, не знают и другие. Меня стали водить : то к Дмитриенко, то к Алексеенко, то к Ревякину и другим. Никто меня не принял. Фрадки-на уже не было [зам. наркома НКВД Республики Мордовия, младший лейтенант госбезопасности, к этому времени был назначен замминистра НКВД Белоруссии, позже также был репрессирован]. Наконец, Ревякин принял пакет и написал в тюрьму, чтобы меня держали в общих ка-мерах.

Саранская внутренняя тюрьма НКВД, в которой содержались все арестованные в 1937-38 гг., состояла из двух 2-х этажных зданий, сто-ящих во дворе городской милиции и НКВД Мордовской АССР. Пос-редине тюремного двора стояла кухня, где готовилась пища для арес-тантов. Здесь же был туалет, где опорожнялись камерные параши. Воды не было, её в бочках привозила тюремная обслуга. В 1930-33 гг. в этих помещениях размещались Красный уголок и клуб работников НКВД. До революции здесь были торговые склады, погреба и подва-лы саранских купцов. Настоящие подземные лабиринты. Переобору-дованием их под тюремные камеры руководил хорошо мне знакомый прораб по фамилии Дунаев. Когда он закончил работу, его тотчас же арестовали и стали бить. О встрече с ним я расскажу ниже.

После того, как меня привели в тюрьму НКВД по бумажке Ревякина, меня поместили в деревянный тюремный корпус, где я просидел до середины ноября. Камера, называемая Ленуголком, окнами выходи-ла в прогулочный дворик и тюремный двор. Окна этой камеры не бы-ли заделаны козырьком до октября, и из них было видно всё проис-ходящее в тюремном дворе. И я увидел многих знакомых, наблюдая за ними из окна. Все было видно как на ладони.

Каждый день увозились на этап и привозились сотни людей. В боль-шинстве своём по внешнему виду это были рабочие, колхозники, муж-чины, женщины — от стариков до молодежи. Одеты и обуты кто во что. Бросались в глаза арестанты, одетые в национальные костюмы : мордва, татары, цыгане. Внешним видом выделялись китайцы. Ви-дел "значкистов", возвращавшихся с московских Дмитриевских лаге-рей — строителей канала Москва-Волга. Их наградили за хорошую работу почётными значками. Таких "значкистов"-отличников лагерной стройки, выпущенных из лагерей и ехавших домой, бы-ло много. Но их долго не держали в тюрьме. Через 3-4 дня уже отправляли в другие лагеря, оформив на них материал через "тройки" или даже без всякого оформления, заявляя им, что о новом сроке им объявят по прибытию на место.
-
Начальники УНКВД – наркомы МВД МАССР в 1930-е гг.


Ванд
Вальтер Мартынович

Немец. 1896, Ганновер – 1938, Саранск. Родился в семье чиновника (ст. правительственый советник). В КП с 1919. С 1920 в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД. Ст. лейтенант госбезопаснос-ти. В 1932-1937 – нач. УНКВД – нарком внутренних дел Мордов. АССР. Арестован 2.06. 37. Осуждён Воен. коллеги-ей Верховного суда, обвинения по ст. 58-8, 58-11. Приговорен к ВМН. Расстрелян 23. 05.38. Реабилитирован в 1957. Настоящая фамилия Ванда — Вальдшмидт. Ванд означает "стена, неприступная скала". Пленный Вальдшмидт взял её в 1919 г. после озна-комления с идеологией большевиков.



Вейзагер Сигизмунд Михайлович

Еврей. 1902, Рига – 1938, Москва. Родился в семье кустаря – мастера золотых дел. В КП с 10.1920. С 1921 в органах ВЧК-ОГПУ -НКВД. Капитан госбезопасности. С января 1937 - нача-льник УНКВД – нарком внутренних дел Морд. АССР. Арестован 21. 11.37. Приговорен к ВМН в особом порядке по обвинению в шпионаже, расстрелян 9.05.38. Реабилирован в 1994.


Красовский Николай Викторович

Русский. 1904, Гассан-Кули Туркмения – ?. Родился в се-мье дворяни-на-капитана царской армии (в официаль-ной биогра-фии Красовс-кий указал, что родился в се-мье штурмана)В КП с 1927. С 1924 в органах ОГПУ-НКВД. Полковник. В 1937-1939 нача-льник УНКВД – нарком внут-ренних дел Морд. АССР. Арестован 02.39. Пригово-рен ВКВС СССР 15.02.40 по ст. 58-7, 58-8, 58-11 к 10 го-дам лагерей. Не реабилитирован.



Савинов Михаил Иванович

Русский. 1903, д. Юркино Тверской губ. – 03.1978, До-нецк. Родился в семье кре-стьянина-бед-няка. В КП с 19 27. С 1939 в органах НКВД – МВД. С 1.2. 1939 по 26.2. 1941 нарком госбезопасно-сти Мордов. АССР, капитан государствен-ной безопас-ности. Закон-чил карьеру в 1953 начальни-ком отдела уп-равления МВД по Сталинской области, гене-рал-майором.

Из множества "значкистов" — строителей канала Москва-Волга мне запомнились несколько человек. Это были Ларькин, колхозник из села Новая Пырма, и Ивенин из Саранска. Они ехали домой к семьям, лелеяли радость встречи, но их ещё в Руза-евке сняли с поезда, арестовали и, продержав несколько минут в здании НКВД г. Саранска, направили в тюрьму. Так они по-пали в нашу камеру. Третьим "значкистом" был Ховрин из Чамзинского района. Ему удалось доехать до дома, но на второй или третий день после приезда он был арестован органами райНКВД и доставлен в Саранскую тюрьму. Из них троих только Ивенин отбыл первый срок. Что же касается Ларькина и Ховрина, то они «чалили» по третьему сроку. Как рассказали они са-ми, первый раз они были арестованы и осуждены за то, что не поладили с председателем колхоза. Повторные же аресты и направления в лагеря оформлялись ни за что ни про что.

В камере бывшего Ленинского уголка я познакомился с разными людьми. Вот, например, приводят в камеру рабочего-печат-ника Андреева. Его только утром взяли в хлебной очереди и, оформив в НКВД материал, сопроводили в Саранскую городскую тюрьму. Суть дела, как рассказал Андреев, состояла в следующем : у него на неделе умерла жена, оставив на его руках пяте-рых детей, старшему из которых исполнилось 12 лет. Вечером, уходя в ночь на работу, он оставил своих детей дома закрыты-ми на ключ. Оставил одних, без присмотра. После ночной смены, утром прямо с работы, встал в очередь за хлебом. И вот уже 12 часов, а хлеба всё ещё нет, не привезли. Дома дети одни закрыты. Очередь стала возмущаться. В разговоры вступил и Анд-реев. Его забрали прямо из очереди. Через неделю после ареста и сидения в нашей камере его отправили на этап, а что стало с его детьми — неизвестно.

Начались допросы. Мне приказали собрать свои вещи и вывели из камеры. Проведя по тюрьме, открыли другую камеру и бук-вально втолкнули в неё. Эта камера располагалась в самом конце коридора первого этажа. Она оказалась сырой, тёмной и хо-лодной. В ней стояли стол, скамейка и кровати, приваренные к полу. Мыши и крысы безбоязненно бегали по столу, по спящим арестантам. Стены были покрыты всевозможными надписями, которые оставили люди, сидевшие здесь до нас. В углу стояла параша — деревянная бочка, которую выносили по мере наполнения .

Год без малого, проведенный мною до суда в Саранской внутренней тюрьме, я сидел со многими людьми, в основном — знако-мыми мне по совместной работе в Самаре, в Мордовии, по учебе в институте в Москве. С трудом узнал первого секретаря Кочкуровского райкома партии А. М. Маслова — так он был избит следователями. Все его тело было в синяках. Позже ходили слухи, что Маслов скончался во время допроса прямо в кабинете следователя.

Помню, в первых числах января 1938 г. к нам в камеру во второй половине ночи надзиратели втолкнули первого секретаря Саранского горкома партии Заккита. Тоже моего старого знакомого. Ещё совсем недавно он отбирал у меня партийный билет, а теперь вот сам угодил за решетку. Да что там старое вспоминать. Теперь мы оба арестанты. Заккит рассказал, что арестова-ли его во время заседания бюро обкома. Вошли двое, скрутили руки, даже с семьей не дали попрощаться. Заккит в мае 1938 г был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян.

Встретил Ванда Вальтера Мартыновича, наркома внутренних дел Мордовской республики с 1932 г. Он был воином-интерна-ционалистом с 1919 г. С 1920 г. работал в органах ВЧК, арестован был в 1937 г., в Горьком, где после Мордовии работал на-чальником одного из подразделений НКВД. После ареста Ванд был доставлен в Саранскую внутреннюю тюрьму.

В камеру вновь поступающие заходили с какой-то опаской по отношению к старожилам. Вроде как : вы-то я не знаю, виноваты или нет, а со мной разберутся, это какая-то ошибка. После избиений на допросе отношение к сокамерникам менялось. Начина-ли рассказывать о себе. Ванд рассказал, что после ареста Ягоды застрелился Погребинский, начальник Горьковского НКВД.

Но я верил в справедливость, верил, что скоро разберутся. В тюрьме умудрился написать и передать на волю письмо на имя И. В. Сталина. В нём я указал фамилии следователей, описал, что они творят на допросах. И ждал : вот-вот разберутся.

Отношение следователей к арестованным становилось все более бесчеловечным. Они, казалось, торопились с окончанием следственных дел. В середине ноября 1937 г., когда материалы Ванда и других арестованных были готовы, нарком НКВД Вейзагер отправился с ними в Москву, на подпись генеральному прокурору Вы-шинскому. Перед отъездом Вейзагер заходил к нам в камеру, беседовал с Вандом. Ванду грозило 5-7 лет за ха-латность. Ну, а потом ... Два наркома думали одно, но их жизнью распорядились иначе. По приезду в столицу Вейзагер был арестован. Вместо него в Мордовию приехал новый нарком — полковник Красовский. Как об-радовались арестанты : приехала справедливость ! Многие из нас стали писать жалобы на зверства следова-телей. Написал такую жалобу и я. Помню, 12 ноября 1937 г. надзиратель Сафонов вызвал меня из камеры и сказал, что по моей жалобе меня вызывает на беседу новый нарком.

Повёл меня на второй этаж, провёл мимо двери приемной наркома и втолкнул в какую-то комнату. Здесь на меня набросились следователи Мишустин и Шамов (Шамин ?) и на глазах заместителей наркома НКВД Ми-хайлова и Пронина и начальника тюрьмы Пикина начали зверски избивать. Потом они стали сменять друг друга. На смену Мишустину и Шамову пришли следователи Чигирев, Вигуров, Ставрюк, Лысых, начальник отдела Эдельман. Когда я терял сознание, поливали водой, приводили в чувство и продолжали избиение. Так закончилась моя попытка пожаловаться на существующие порядки новому наркому внутренних дел респуб-лики. Не остались без внимания и другие жалобщики. Их, большей частью, как и меня, избили.

Красовский применил методы физического воздействия и к бывшему наркому внутренних дел Ванду. Тело Вальтера Мартыновича было в кровоподтеках, чёрным от побоев … Из него выбивали признание, что он был одним из организаторов террористической организации в Мордовии. Кроме того, его как немца, обвиня-ли в шпионаже в пользу фашистского государства.

Как финский «шпион» в 1938 г. был расстрелян профессор научно-исследовательского института в Саранске В. П. Рябов.

Обвинение в шпионаже было предъявлено бывшему наркому финансов МАССР Ляхову.

Бывший нарком земледелия республики Пётр Васильевич Шапошников обвинялся в подготовке к покуше-нию на наркома обороны страны К. Е. Ворошилова.

Петр Васильевич Галаев, член партии с 1902 г., работавший до меня директором научно-исследовательского института в Саранске, обвинялся в попытке свержения существующего строя.

КАМЕРА В ГОРОДСКОЙ ТЮРЬМЕ

9 января 1938 г. меня разлучили с Вандом, 3аккитом и Масловым : из камеры в тюрьме НКВД с более-менее сносными условиями содержания перевели в городскую тюрьму и посадили в каменный корпус, на 1-й этаже, в камеру, где условия были гораздо хуже. Это была камера, выходящая окном в коридор, прямо напротив карцера, который находился под лестничной клеткой. Она была без всякой вентиляции и света, тёмная и сы-рая. Температура в ней зависела от усердия истопника или воли тюремной администрации. Через окно, выхо-дившее в коридор, в камеру проникало зловоние от общей выгребной уборной.

Непрерывно днем и ночью по коридору проводили арестантов, и из обрывков разговоров коридорных надзи-рателей мы узнавали некоторые новости.

Камера, как мне показалось вначале, была самая страшная из всех. Заключенные буквально задыхались от духоты. Чтобы создать какое-то движение воздуха, поочередно в течении суток дежурили по два человека и с помощью рук как опахалом создавали приток воздуха.

От сырости в камере все плесневело. Полученная утром хлебная арестантская пайка к обеду покрывалась плесенью, а к вечеру уже зеленью плесенного грибка. Все прело на нас и рвалось. Зашить или заштопать одежду было нечем. Мы обросли как дикари. Чтобы привести себя в порядок, начали бриться стеклом. За-метив нас бритыми, надзиратели стали требовать, чтобы мы отдали бритву. Стали устраивать частые обыс-ки, на время которых выводили на прогулку на тюремный двор. Во время одной из таких прогулок Г. Зуев нашел маленький гвоздь и смастерил из него иголку : несколько дней он точил гвоздь то стеклышком, то о подоконник, то о пол или о стену. Так получилась иголка, которой мы сделали все наши ремонтно-портняжные работы. Починились. Особенно отличился в этом деле, как бывший портной, Борисов-Рикочинский, секретарь Красно-слободского РК партии.



Профессор
Рябов В. П.
Репрессирован по по обвинению в шпионаже в пользу Финляндии, расст-релян. Его жена Анна Владимиовна также была репре-ссирована, отбыва-ла срок в Карлаге. Выжила.



Сотрудник НИИ
Чесноков Ф. М.
Репрессирован по обвинению в шпио-наже в пользу Фи-нляндии и в подго-товке туннеля из Саранска в Хель-синки, расстрелян.



Писатель Григошин Я. П.
Репрессирован по обвинению в шпио-наже в пользу Фи-нляндии и в подго-товке туннеля из Саранска в Хель-синки, расстрелян.



Директор института
Лазарев Ф. А.
Репрессирован, ра-сстрелян.



В этой камере сидели мои знакомые : Илькинов, В. Бажанов, Г. Зуев, М. Шемонаев, Танькин, Антонов и Михаил Иванович Кипаев, приведённый сюда прямо с места работы на радиостанции. Он, как и все, попадавшие в тюрьму, вначале, пока его не отлупили как следует (или, как это называлось, «не обработали» на допросе), всё дичился, думая, что с ним сидят «враги», он же ведь был не враг, попал сюда случайно. После лупцовки, всё поняв — где он и кто рядом с ним, — он поведал нам много новостей с воли. Достаточно было пройти первую ступень «крещения» следственной обработки, как человек сразу просве-щался и начинал понимать, кто и где в действительности враги ...

... Шесть месяцев меня били, пытали, уламывали, чтобы я подписал то, что сочинили Смирнов, Вейзулович, Филатов и дру-гие следователи, допрашивавшие меня. Избитого, с вылезшими из орбит глазами, со свернутым носом, всего в крови, меня, как страшилище, водили по всем кабинетам, где велся допрос других арестованных. Смотрите, мол, и думайте, что если и дальше будете молчать, то вас ждет такая же участь.

ОПЯТЬ В КАМЕРЕ № 6

В день 8-е марта из камеры 1-го этажа меня и М. Шемонаева перевели на 2-й этаж этого же корпуса. Это снова была камера № 6.

В этот раз в камеру впихнули человек 200-250. Люди размещались на топчанах и под топчанами. Они сидели, лежали и стояли. На полу размещались в четыре ряда, буквально друг на друге. Разместиться в камере можно было только лежа на боку, в стро-го вытянутом положении, так называемым валетом, чередуясь в переворотах с боку на бок между собой. При надобности по-дойти к параше или к двери, когда вызывало тюремное начальство, приходилось идти по людям.

Камера всю зиму не отапливалась, окна были без стекол. Но и без отопления в ней было душно от дыхания людей.

Стены камеры, казалось, насквозь пропитались испариной человеческих тел, выделениями организма : потом, кашлем, дыха-нием больных и здоровых, зловонием параши, выносимой по мере наполнения. Заключённые находились в небольшом замк-нутом пространстве непроветриваемой и без какой-либо санобработки камере неделями, месяцами и годами.

В ней была ужасная вонь от параши и людского пота. Люди, задыхаясь, валялись на лоскутьях от одежды, а то и просто на го-лом полу, без всякой подстилки, порой без одежды и без какого-либо укрывания сверху. Только в головах, чтобы не украли, вместо подушки стояли мешки-«сидора» с кое-какими вещами и иногда с продуктами : некоторые заключённые получали пе-редачи, другие приносили еду с собой, когда поступали в камеру.

Состав содержащихся в камере был в непрерывном изменении. Одних вызывали на допросы, суды, этапы, вместо них непре-рывно поступали другие. Это была жизнь тюрьмы.

Из многих сотен людей, прошедших через эту камеру, вместившую в себя столько характеров и судеб, мне запомнились своими человеческими качествами — общения, заботы и отношения к окружающим товарищам — сидевшие в этой камере Семён Атянин, Тувышев, Нарушевич, Петр Иванович Левчаев, Иван Родин, Лукьянов, Авдеев, Днепропетровский, Кулдыкаев. Ко-нечно, я помню больше людей, но запомнились лица, они при воспоминаниях предстают передо мной, я помню повадки сока-мерников, особенности их поведения, их характеры, а вот фамилии многих запамятовал.

Ночами не раз происходили кражи вещей и продуктов — у тех, кто получал что-то с воли, но не хотел делиться с сокамерни-ками. Существовало тюремное правило : вновь прибывший в камеру занимал место у двери (там же стояла параша), терпел и ждал места в глубине камеры, пока оно не освободится или пока решение о перемещении не примет старший по камере. По другому правилу получивший передачу или поступивший в камеру с продуктами отделял самое меньшее четверть их, а то и половину, для общего пользования — для тех, кто не имел передач от родственников и не мог приобрести продукты в ларьке, для тех, у кого с собой не было ничего. Обворовывались обычно те, кто не делился своими продуктами с камерой или кто ску-пился выделить продукты для больных, находившихся в камере.

Из окон камеры валом валил пар. О постельных принадлежностях речь даже не заводили. Все валялись на голых нарах и на полу.

Нестерпимо грызла вошь. Ни баня, ни дезинфекция не спасали. Вшами было заполнено всё : промежутки нар, топчанов и дос-ки пола. Они свободно переползали из одной камеры в другую. Вот, кажется, только что сходили в баню, вся одежда, бельё и вещи были пропущены через санпропускник, но спустя 2-3 часа вновь чувствуешь, как ползет свежая вошь. Особенно чувстви-тельными были укусы маленьких вшенят, они как крапивой жгли ещё не успевшее высохнуть тело и бельё после бани.

Камера эта имела много окон. Дверью она упиралась в общетюремный выгребной туалет, которым пользовалась вся тюрьма. Преимущество этого состояло в том, что через глазок или волчок и окошечко в двери более-менее свободно можно было об-мениваться новостями и даже внутритюремными передачами и общаться со всеми камерами тюрьмы. Через окна же можно было увидеть волю — улицу, при умелом броске закинуть за тюремную ограду какую-либо оказию или увидеть знакомых, друзей и родных. Всё зависело от воли стоящих на тюремной вышке охранников, многие из которых при таких случаях объяв-ляли стрельбу по окнам и по стоящим за тюремной оградой. Были случаи ранения и даже смертей, и задержания на улице пе-реговаривающихся, так что некоторые из пришедших поговорить со своими арестованными родственниками сами оказыва-лись в тюремных камерах. Им предъявлялось трафаретно-шаблонное обвинение в том, что они «враги народа».

Благодаря тому, что из камеры людей отправляли на этапы и в неё поступали свежие арестованные, мы всегда были в курсе событий на воле.

В этой камере я встретил общих знакомых по работе : тт. Мурзакаева — секретаря ЦИК МАССР, Ф. Г. Сурдина* — старшего брата председателя ЦИК МАССР, Арапова — зав. культпропом Мордовского обкома ВКП(б), Ивана Петровича Охина, Оськина — директора Мачкасской МТС, Ф. А. Акимова, Крюкова и Толстикова — трактористов Рузаевской МТС, Дейнеко-Дейне-ченко — артиста, певца музтеатра в Саранске.

От немецких коммунистов Глазмана, Августовича и Вайсмана, привезенных из Темлага, выбивали признания во вражеской деятельности Вильгельма Пика (в будущем президента Германской Демократической Республики, в описываемое время пред-седателя компартии Германии, находившегося в эмиграции в СССР — примечание автора сайта). До полусмерти избитый Глазман умер в камере после допросов. Здесь же я встретил сына бывшего патриарха Булавина, привезённого из Саровского детского лагеря.

В эту же камеру прямо с митинга по процессу Бухарина-Рыкова привезли почти всех руководителей района из Лямбиря, кото-рые вначале держались высокомерно, чуждались нас, не делились новостями, но после «обработки» и «оформления» их следо-вателями, когда их достаточно полупили, каждый их них, как только возвратился в камеру, становился очень общительным, рассказывал новости, укладывая свою судьбу в формулу : «только что кричал «ура, бей врагов» и тут же самого во врага пре-вращают».

Несмотря на боль от избиений, «новички» разражались гомерическим смехом, как только начинали понимать, что к чему. Смеялись над собой, над своей наивностью — такова была реакция на шок от понимания действительности. Слушая их рас-сказы, хохотала и вся камера. На этот гомон приходил коридорный-надзиратель, требующий тишины и порядка. Потом с шу-мом открывалась дверь, и вслед за коридорными являлось тюремное начальство, но смех всё еще продолжался. Начальство, видя, что всё в порядке, тем не менее, приказывало всем выйти из камеры во двор, где начинали считать и проверять людей, производить обыск и, когда обнаруживалось, что всё в порядке, то начальство в недоумении пожимало плечами.

Более человечные надзиратели — Кудрявцев, Ломов, Петухов, Сафронов и некоторые другие — обращались к арестованным и спрашивали, что случилось и, когда узнавали причину смеха, то тоже смеялись, повторяя «ура-караул» ...

Когда я был в этой камере, во время утренней оправки мне удалось увидеться с соседями по другой камере тюремного ко-ридора : с Ф. А. Лазаревым, Н. А. Буниным, Юртаевым.

На улице, напротив окон нашей камеры за тюремным забором очень часто появлялся брат работника НИИМК инженера-гео-лога Барановского. Ему мы бросали письма, записки семьям, заявления в высшие органы партии и правительства о произволе и беззакониях, творимых в отношении нас. Как я потом убедился, часть этих заявлений всё же дошла до Москвы, но часть ох-ранники перехватили на месте.

При пересмотре и проверке моего «дела» при реабилитации эти материалы я частично читал в Главной военной прокуратуре в 1955 г. Из дела над следственными работниками НКВД Мордовии в 1939 г. : «… Каждый старался преуспеть и отличиться в жестокостях при истязании подследственных и в бесчеловечности отношения к ним, друг перед другом и перед начальством. Не отличавшихся в жестокостях брали под подозрение и обвиняли в сочувствии к врагам народа, не продвигали по служебной лестнице и даже сажали и обвиняли как врагов народа». Так говорил в своих показаниях на закрытом судебном процессе над работниками Мордовского НКВД, если мне не изменяет память, Куликов.

… А пока с помощью выброшенных из окна записок мне удалось связаться с моей семьей, подтверждением чему явилось полу-чение мной посылки ...

КОЛЛЕКТИВНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

Вскоре после поселения в камеру я явился инициатором написания обстоятельного коллективного заявления-жалобы из тюрьмы в Политбюро ЦК ВКП(б) и правительство. У старшего корпусного надзирателя я попросил бумагу. Бумагу арестован-ным иметь не дозволялось вообще, и надзирателям не разрешалось нам её давать. К сожалению, фамилию его я запамятовал. Он появился в тюрьме только поздно осенью. Говорили, что его перевели из Чуфаровской колонии, где он тоже был надзира-телем. По национальности он был украинец, высокий, худой, ходил все время в чёрной шинели, говорил он с украинским акцентом ... Однажды, как бы замешкавшись у тюремной двери после возвращения с прогулки, я обратился к нему и попросил, чтобы он принёс мне хорошей бумаги. На его вопрос для какой надобности я прямо сказал, что для написания заявления в ЦК и правительство. Он поднял глаза к небу и произнёс : «Если только туда написать, а остальное всё бесполезно». Я сказал : «Будь что будет. В случае чего вы не причём, бумаги мне не давали». Он обещал. И через пару дней, улучив момент, когда ря-дом никого не было, он достал из своего рукава и сунул в мой рукав несколько листов хорошей белой бумаги, свёрнутых в трубочку. Едва заметным кивком головы я поблагодарил его.

Итак, бумага есть ! Для черновиков же пригодятся всякие обрывки бумажек из оберток передач, лоскутки газет, выдаваемых на курево.

Мы сговорились с сокамерниками и начали писать заявление-жалобу. Хоть я был и инициатор и должен был подписать заяв-ление, написано оно должно было быть другим почерком. Сначала на разных клочках бумаги я сочинял наброски, потом об-суждали их, исправляли и другой рукой перекалякивали в общий текст чернового наброска. Мои наброски черновиков уничто-жались : рвались в клочья, сжигались. Это объяснялось ещё и тем, что мой почерк и так трудно разбираем, а после допросов с избиениями и истязаниями почерк совершенно испортился, руки дрожали, и написанное я даже сам понимал с трудом, а нам хотелось, чтобы наше заявление-жалоба была прочитана.

Написание заявления уже подходило к концу, оставалось только подписать и выкинуть его в окно во время оправки. И вот вдруг ! В камеру ворвались тюремные надзиратели и тюремное начальство, начали обыск. Надзиратели направились прямо к месту, где в окне за козырьком мы прятали наше заявление. Они достали его, и всех нас вывели на прогулочный двор, а в камере продолжили обыск. Больше ничего не обнаружили, но меня тут же перевели из 6-й камеры во 2-ю, вниз, на первый этаж. Так меня изолировали от 6-й камеры. Попытка подать коллективное заявление не увенчалась успехом ...

КАМЕРА № 2

Я, как вновь прибывший в камеру, должен был ждать, когда освободиться место в камере, а пока занимать место у двери, около параши. За два дня отдалился от параши метров на пять. Уже получил место на топчане. И в этот день воткнули в каме-ру моего соседа по Саранску Дунаева, инженера-строителя. Он тут же свалился у порога, стоная от боли. Я подскочил к нему и попросил сокамерников помочь мне перетащить его на моё место. Дунаева положили на топчан. Он был сильно избит. Ве-роятно, отбиты были все внутренности. Еле-еле дышал. В груди его что-то клокотало. Изо рта сочилась кровянистая пена. Чувствовалось, что он больше не жилец. Это он понимал и сам, жалуясь на невыносимую боль. Немножко отдохнув и придя в себя, начал рассказывать. Он торопился — его могли забрать в тюремную больницу или вновь вызвать на допрос.

Вот что успел рассказать мне Дунаев. Осенью 1937 года его пригласили в НКВД и предложили сделать ремонт и перестройку помещений, надворных пристроек и подземелья во дворе НКВД. Также нужно было переоборудовать все подвалы и бывшие складские помещения. Наружных ремонтных работ самого здания НКВД делать было не нужно, но почему-то надо было огоро-дить его и оборудовать строительными лесами.

Так всё и стала делать руководимая им бригада рабочих.

Во время проведения работ он постоянно находился вместе с рабочими. Несмотря на ремонт, тюремная жизнь в обоих зданиях не утихала. Во дворе мимо него проводили из помещений обеих внутренних тюрем содержащихся в них в заключении бывших руководящих работников, которые почти все знали его. Ему часто приходилось общаться с ними, бывать у них в кабинетах по работе, с некоторыми он был в приятельских и дружеских отношениях. Все проходящие, вернее проводимые мимо него на доп-росы и с допросов, были со следами побоев, они одними глазами приветствовали его, как бы говоря : «вот смотри, что с нами делают». Сопровождающая их охрана смотрела на них высокомерно и дерзко, видя в них мерзких и низких врагов народа, кото-рые не имеют никакого стыда и совести, смотрят на окружающих, иногда пытаются заговаривать, чуть ли не просить что-то или даже обращаться с просьбами. Охранники демонстрировали к арестованным высшую степень пренебрежения, презрения и ненависти. Обращаясь к ним, называли их не иначе, как «фашист» или «враг народа». Видя такое отношение к арестантам, Дунаев старался не разговаривать со своими бывшими знакомыми, сторонился их.

В самом здании НКВД в конце коридора, прилегающем к прокуратуре, Дунаев устроил спуск с первого этажа в подземелья. Оборудовал камеры во внутренней тюрьме № 1. Между камерами и кабинетами сделал звукоизоляцию из войлока, цинковых листов и асбеста. Такой же звукоизоляцией были обложены стены и потолок подземного зала. И, наконец, сложил печь. Он назвал её крематорием для сжигания книг и всевозможных бумаг. Конструкция печи имела особенность : в ней были всевоз-можные изгибы трубы, решетки и сетки. Это было сделано, чтобы не вылетали сжигаемые или недогоревшие листы бумаги. Ему же поручили и сжигать в печи … книги. На мой вопрос, какие же книги он сжигал, он рассказал, что это были книги, кото-рые конфисковывали у арестованных при аресте, и книги из библиотек. Это были книги, написанные «врагами народа» и да-же книги Маркса, Энгельса, Ленина и других авторов, издававшиеся в свое время под редакцией или с предисловиями «врагов народа». Беспощадно сжигалось всё : портреты, сборники статей, журналы и т. д. Сжигались даже книги и сборники со стать-ями Сталина, если в них встречались статьи «врагов народа» или упоминались их имена.

В ходе строительных работ Дунаев задавал вопросы по поводу необычности проводимой реконструкции. Ему поясняли, что это строится тир. Но тир этот имел слишком уж много явно ненужных приделок и лишних пристроек, что невольно приводило его в законное недоумение : «Потом я стал догадываться, что строил место, где будут расстреливать — всех нас. Но меня лично они избавили от этого. После зверских избиений, — а они отбили мне все внутренности — я, видимо, скоро умру».

Действительно, пенистая сукровица так и шла из его рта. Он тяжело и прерывисто дышал. Всё тело его было изуродовано и походило на тёмно-синюю, оранжево-голубую и фиолетовую массу со всевозможными ссадинами, полосами и другими отпечат-ками ударов. Губы его сохли. Он еле-еле произносил слова.

«И вот, — продолжал Дунаев свой рассказ, — как только ремонт закончился, меня пригласили в кабинет наркома Красов-ского. Там состоялась беседа и были подписаны бумаги, что работа принята. Когда я вышел от Красовского, в коридоре ко мне подошли и попросили зайти в другой кабинет. Едва я зашёл в него, как находившиеся там несколько сотрудников НКВД набро-сились на меня, сбили с ног и начали избивать, крича, что я гад, предатель, что я связан с врагами народа Козиковым, Коте-левым, Огиным, Прусаковым, Сурдиным и другими, они кричали и били меня, били и били, и так вот избили меня, что я едва жив. Потом меня приволокли эту камеру и бросили умирать – в назидание другим».

Я знал его семью, она состояла из жены и дочери 9-11 лет. На мой вопрос, где его семья, он ответил : «Отправил их в район к родным. Я жил в последнее время один, ждал, что арестуют. Думал, что так как почти всех сажают, то это не должно было миновать и меня. Чтобы спасти жену и ребенка от участи многих семей арестантов, я отправил свою семью заранее в деревню к родственникам».

Действительно, семьи «врагов народа» арестовывали вместе с несовершеннолетними детьми, жён тоже отправляли в лагеря, а детей содержали в детприемниках, также за оградой и за решетками.

Воспоминания о семье расстроили Дунаева. Рассказ отнимал последние его силы. Утешением для него была мысль о том, что его семья избегнет горькой участи многих других семей. Но тут же подкравшиеся сомнения — «как бы они не приехали, услы-шав о моём аресте, знакомые непреминут сообщить жене» — окончательно повергли его в отчаянье, и он впал в беспамят-ство. Я отошел от Дунаева и, изредка поглядывая на него, занялся воспроизведением его рассказа, как бы записыванием в памяти.

Спустя некоторое время он пришел в себя. Попросил закурить из моей трубки. Я набил ее и дал ему. Он затянулся, и ему будто бы стало легче. В глазах затеплилась и заискрилась жизнь.

И тут в его глазах снова мелькнула тревога, он взглянул мне прямо в глава и тихо, едва слышно прошептал, чтобы я никому не рассказывал то, что только услышал, так как перед началом реконструкции он дал строгую подписку о неразглашении. Я обещал и тоже закурил закрутку махорки в слоновом мундштуке, подаренном мне в 6-й камере на память трактористом Ру-заевской МТС Толстиковым в тот момент, когда его выкрикнули на этап.

Мы молча курили, глядя друг на друга. Видно было, что жизнь его медленно угасает. Отбитые внутренности перестали функ-ционировать. Работали только сердце и мозг.

Не успели мы закончить курить, как коридорный надзиратель Кудряшов выкрикнул меня в дверной волчок в контору к на-чальнику тюрьмы Ломову. Я добросердечно попрощался с Дунаевым.

В чём был я подошел к двери камеры, и мне её открыли. Сделав общий кивок прощанья всем сокамерникам и махнув рукой, я вышел, ещё раз пожелав выздоровления Дунаеву. Я был без пальто, без головного убора, в одном нательном и верхнем белье и даже в тапочках. Но как только я оказался во дворе, мне сообщили, что меня вызывают не в контору к начальнику тюрьмы, а на допрос в здание НКВД Мордовской АССР. Меня ожидал специальный конвой и «чёрный ворон». На мою просьбу вернуться в камеру, чтобы одеться и обуться, никто не обратил внимания. В таком виде меня и повезли в НКВД на допрос.

Было это примерно 20-22 апреля 1938 г. Вернулся я в городскую тюрьму спустя месяц, уже после суда надо мной. На мои воп-росы о Дунаеве мне рассказали, что он умер в камере чуть ли не в тот же день, когда меня увезли. Позже я узнал, что его похо-ронили в уголке Посопского кладбища. Он унёс с собой, как считали энкавэдешники, тайну реконструкции тюрьмы НКВД, ко-торая закончилась как раз накануне громкого процесса ...

... Все мои вещи оказались в целости и сохранности. Даже трубка, которую перед смертью курил Дунаев. Всё мне, вплоть до кусков копчёной колбасы и сыра, выдали, как только я вернулся в камеру. Всё бережно сохранялось сокамерниками, несмот-ря на непрерывную сменяемость состава камеры. Мне рассказали, что они не раз хотели всё скушать, устроив мне поминки, но как только собирались это делать, находился кто-то, кто начинал отговаривать, утверждая, что нет, он жив, наш сказочник (я всё сказки и всякие рассказы им рассказывал), а если нет его уже в живых, то хоть этот мешок с его вещами, колбасой, сыром и сушками пусть напоминают о нём, и он будет жить в памяти остающихся.

Действительно, все вещи, вплоть до носового платка, были целы. Всё было бережно увязано и подвешено на стене. Много, арестантов прошло через камеру, не раз чужие руки касались мешка, особенно прельщал голодные желудки обитателей каме-ры запах съестного, но, узнав, кому принадлежат вещи и куда вызвали их владельца, мешок снова подвешивали на место ...

СУД


В апреле 1938 г. я попал на конвейер непрерывных допросов. Потом, когда постепенно возвращалась память, смог восстано-вить, что со мной происходило.

Меня вызвали к следователю, дали ознакомиться с моим «де-лом». Следователь Исайчиков, а потом и Лапудев торопили ме-ня «кончать волынку» (так они называли моё ознакомление с делом). Заходивший же несколько раз Смирнов не торопил. «Дело» моё было огромным, состояло из многих приложений, из так называемых показаний общих, а также показаний на ме-ня моих товарищей : Уморина, Нуянзина, Абузова, Петра Ша-пошникова, Зуева, Огина, Д. И. Васильева, Петра и Михаила Смирновых, И. Р. Арапова и многих других. Чего только не на-городили следователи в сочиненных ими показаниях ! Читал написанные ими показания как фантастически-художествен-ное произведение и думал : «Меня знают по моим настоящим делам, здесь на месте не разберутся — разберутся наверху».




Бывшие арестанты Саранской тюрьмы. Сидят, слева направо : Козичкин И. Г., Царёв В. П., Сибиряк И. С. , стоит Левчаев П. И. 1970-е гг.


Всё «дело» до конца прочитать мне не дали Исайчиков с Лапудевым. Особенно старался Исайчиков : несколько раз замахивался на меня, чтобы ударить, постоянно талдычил : «Заканчи-вай читать, иначе получишь «банную парку». Это означало : снова начнём бить ... Всё «дело» я не прочитал, многие листы только перелистал, удивляясь : «Какой-то бред сумасшедших, сочиненный про меня».

Меня всё время торопили, размахивая кулаками и угрожая ... Принялся читать протокол об окончании следствия. Задумался над ним : «Что делать дальше ? Всё это неправда, но как доказать ? И где ? Здесь просто забьют насмерть, а может на суде правда-то и выйдет наружу ?» Но чтобы добраться до суда, нужно подписать протокол об окончании следствия ... Получилась пауза. Зашёл Смирнов и, обращаясь к Исайчикову, сказал : «Ну, вот и закончил чтение Сибиряк». Потом, обращаясь ко мне : «Теперь подписывайте протокол об окончании следствия». Я взглянул на него. В его глазах и на лице не было злобы. Было какое-то равнодушие ...

Короче говоря, через полгода таких мучений я подписал всё, что мне подсунули следователи, даже не сумев всё прочитать. Мне было всё равно, я знал, что живым меня НКВД не выпустит. И приготовился в этой тюрьме умирать (забегая вперёд, скажу, что уже много позже, после реабилитации, мы, друзья-сидельцы Саранской тюрьмы, читали наши так называемые "дела", удивлялись и задавали друг другу вопросы : "Ты так говорил ?" "А ты это говорил ?" Потом поняли, что всё это бес-смысленно. Пришли к общему выводу : говорил, не говорил — всё равно это не имеет никакого значения : там и не таких «бобров» кололи. Решили не разбираться, кто что говорил. А всё внимание сосредоточить на тех, кто нас посадил, кто оформ-лял все эти "дела" : ведь в них не было ни одного протокола очной ставки, никаких доказательств, подтверждающих нашу виновность. Только подпиши — и ты виноват).


23 мая 1938 г. начала работу выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР под председательством дивизионного юриста А. Д. Горячева. Заседала она в кабинете наркома внутренних дел Мордовии Красовского. Первыми сессия рассмотре-ла дела :

1. М. Д. Прусакова, 1-го секретаря Мордовского обкома партии,
2. Н. Г. Сурдина, председателя ЦИК Мордовской АССР,
3. А. Я. Козикова, председателя совнаркома Мордовской АССР,
4. других партийно-хозяйственных работников. Все они были приговорены к расстрелу.

В ночь перед судом с 23 на 24 мая 1938 г. меня поместили в камеру. В камере нас было четверо :

1. Борисов-Рикочинский, 1-й секретарь Краснослободского райкома партии,
2. Огин, управляющий делами совнаркома,
3. Илькинов, работник "Мордгиза"
4. Сибиряк, директор института

Ночью в тюрьме начались расстрелы. Мы слышали из подземелья крики, стоны осужденных и матерную брань палачей. Что-бы заглушить весь этот шум, энкэвэдешники включили двигатели стоявших во дворе автомашин.

25 мая 1938 г. меня под конвоем доставили в кабинет наркома МВД республики на выездную сессию Верховного суда СССР. По моему делу председателем суда был Матулевич. Здесь же были заместители наркома республики, начальники отделов, следователи наркомата, которые допрашивали меня и вели дело. На суде я успел только сказать, что ни по одному пункту обвинения виновным себя не признаю, что же касается моих показаний в уголовном деле, то все они добыты у меня под пыт-ками. Матулевич сказал : суд разберётся. Меня вывели в соседнюю комнату. Минуты через три-четыре вызвали снова, и председатель суда объявил приговор : 10 лет тюремного содержания, 5 лет ссылки, полная конфискация принадлежащего мне имущества.

После моего осуждения следственные работники Саранского НКВД пытались завести на меня второе дело, как они говорили : всё равно подведём под расстрел. Но 26.07.38 г. я попал на этап из Саранской тюрьмы в Соловецкую тюрьму особого назначе-ния.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 8.12.2009, 4:50
Сообщение #3


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413




Арестантский вагон 1920-1950-х гг. Фото, найденное в Интернете.

СОЛОВКИ

Нас погрузили на пароход. На палубе оставили одних. Мы не поверили этой свободе. Наоборот, испугались её больше, чем строгости конвоя. Но вот пароход тронулся, всё дальше и даль-ше увозя нас от старой жизни. Как в песне «Товарищ, мы едем далеко». Мы в Белом море.

Вскоре показались очертания Соловецкого монастыря. Мне вспомнились описания монастыря Ключевским, Соловьёвым, Костомаровым и другими. Я представил страшные камеры старой монастырской крепостной тюрьмы. Соловки — место гибели многих передовых людей русского общества. И вот те-перь и я становился узником этого места ...

Вид Соловецкого монастыря с моря. Фото с открытки начала XX в.


Но вот и Соловецкий остров, пристань. Пароход причалил. Нас ожидал конвой. Опять перекличка и проверка. Подъехала подвода на роспусках. На неё усадили Малинина Н. Ф., сам он идти уже не мог. В дороге от долгого сидения, солёной пищи и заста-релой сердечной недостаточности заболел водянкой. Поддерживая его с обеих сторон, довезли до главных ворот Соловецкого Кремля.

Соловецкий монастырь. Фото с открытки начала XX в.


Виды Соловецких островов и монастыря. Фото с открыток начала XX в.



Нас приняли. Поместили в карантинную камеру, пропустили через санпропускник, переодели во всё тюремное с бубновыми тузами на брюках, гимнастерках и бушлатах, в ботинки и тюремные шапки-«сиблонки» («сиблонка» — шапка-ушанка, выдаваемая заключенным, шилась из хлопчатобумажной ткани на вате — из справочника ГУЛАГа). Вся одежда состояла из комбинации чёрного с коричневым. Пропустили через самый тщательный унизительный обыск. Обобрали : отобрали всё наше личное имущество. Лишили нас курева. Но кормили лучше, чем в Саранской тюрьме.

По истечении карантина нас по одному стали выводить из камеры. Куда, зачем ? Все покрыто мраком неизвестности. Во всём был расчет на психологическое воздействие. Уходящий прощался с остающимися. Мы остались вдвоем с Сурдиным. Но вот увели и его, а вскоре вывели из камеры и меня. И поместили в стационарную тюрьму. Только теперь я догадался, что нас рас-совали по камерам разных корпусов.

Весь Соловецкий монастырь, с его помещениями, башнями и всеми раскомандировками был тюрьмой.

СОЛОВЕЦКИЙ КАРЦЕР

Как потом стало известно, во время суда надо мной в Саранске секретарь судебного заседания военной коллегии занёс мои по-казания [о пытках] в протокол судебного заседания. Дошли ли мои заявления в ЦК на имя И. В. Сталина, я не знаю, но, забегая вперед, скажу, что в конце февраля-начале марта 1939 г. в Саранске начался судебный процесс над следственными работни-ками Мордовского НКВД — их обвинили в злоупотреблениях и нарушении методов следствия, и я должен был быть свиде-телем по этому делу. Но вместо этапа в Саранск оперуполномоченный по Соловецкой тюрьме без каких либо объяснений по-местил меня в феврале в карцер с минусовой температурой, где замерзало даже содержимое параши. Содержался я в этой ле-дяной камере более 3-х суток и был выведен оттуда еле живым.

Камера в Соловецкой монастырской тюрьме. Фото А. Гаврилова, 2007 г.


Карцер, в который меня поместили, располагался в средневековой монастырской тюрьме в подземелье 6-го корпуса. Размер камеры 8-10 квадратных метров. Пол це-ментный, посредине камеры на металлическом цементном каркасе табуретка, за-цементированная в пол. Толщина стен 1,5-2 метра, потолок сводчатый, овальный. Никакого отопления и отопительных приборов. Подвесная топчанно-кроватная доска 100-миллиметровой толщины, выкрашенная в коричневый цвет, без постель-ных принадлежностей, холодная как змея. Окна, за тремя-четырьмя решетками средневековой кузнечной ковки, с двумя современными стальными сетками, ниж-ней частью своей были опущены в нишу в земле за стеной здания. Двери комбини-рованные : деревянная из досок 100 мм, окованная железом, и железная, из желез-ного листа толщиной более 5 мм, с тремя металлическими решетками. Решетки ко-ванные, старинной ручной работы. От общего тюремного коридора камера отделена двумя коридорами. Предкамерный коридорчик закрывается деревянной дверью и двойными решетками. Камера-склеп изолирована от внешнего мира тюрьмы и тю-ремщиков этого же корпуса. В камере я был оставлен в ботинках без портянок и в одном нательном верхнем белье.

Кормили один раз в сутки : 250-300 грамм хлеба, похожего на кусок глины. Хлеб я делил на 4 части и принимал как просфору по маленькому кусочку на завтрак, обед, полдник, ужин. Два раз в сутки давали кипяток 100-150 грамм без чая и сахара. Не испытавши всего этого, даже трудно представить себе, как по остывшему телу со-гревающе проходила внутрь эта живительная влага — горячая вода. Её движение ощущалось всеми внутренностями.

Ежедневно, в одно и то же время утром и вечером, в камеру заходило корпусное и тюремное начальство, приказывая стать в левый передний угол камеры. Осматри-вали камеру и подвесной топчан и уходили, не проронив ни слова. Чтобы не замёрзнуть и не остыть, я провел на ногах в непрерывном движении больше 80 часов. После отбоя полагалось спать на топчане, но лежать без движения на холоде равносильно смертному приговору. Благо, что коридорная охрана не применяла насилие, что-бы заставить лежать, разрешала ходить по камере. Охранники интересовались, за что меня посадили в карцер. Я отвечал : ни за что, не знаю, никаких нарушений режима я не делал. Один раз дали дополнительную порцию кипятка, другой надзиратель спросил, не курю ли я. Курева не полагалось, но он свернул самокрутку, прикурил и дал мне, предупредив, чтобы дым я выпускал в тюремный глазок. Время казалось вечностью.

На мои вызовы приходило корпусное и общетюремное начальство и даже тюремный врач, но они ничего не могли изменить в моем положении. И я продолжал двигаться по камере.

Чего я только не передумал за это время, чего только не вспомнил ! Вспомнил, как меня допрашивали в Саранске, ставя вплотную к раскаленной печке ...

Ноги уже отекли и стали как бревна, появились узлы на сухожилиях, я выбился из сил, начал падать. Прошло трое суток, как я в карцере, но терплю. На четвертые сутки слышу : гремят замки, открываются двери. Меня выводят и ведут в камеру, от-куда меня взяли, к товарищам, — в ней, кроме меня, заключены ещё 11 человек : Г. Я. Кокарев, М. Я. Кириллов, Ю. М. Соми-нич, Михаил или Иван из Кунгура, А. И. Барковский, В. С. Воробьев, Гриша Копейкин, И. Я. Павлов, З. И. Розенблюм, Кома-хин, С. И. Выборнов.

Все обрадовались моему возвращению. Было уже около 6 часов утра, время подьёма. Сходил со всеми на оправку и даже на прогулку. Но потом слёг с крупозным воспалением лёгких и пролежал больным в камере без врачебной помощи два месяца. С разрешения тюремного начальства товарищи накрывали меня двенадцатью бушлатами, я горел как огонь, но мне было хо-лодно. Ни врача тебе тюремного, ни лазарета, ни лекарств. Выходили меня товарищи. По счастливой случайности Розенблюм Захар Ильич оказался врачом, он помог мне справиться с болезнью.

Для расследования факта неэтапирования меня в Мордовию в Саранск на судебный процесс в Соловецкую тюрьму приезжали начальник тюремного отдела НКВД Белов (или Беляев ?) и военный прокурор по надзору за тюрьмами Воскресенский (или Вознесенский ?). 23 марта 1939 года они вызвали меня на беседу, но выясняли лишь, где, когда и с кем я сидел в карцере, ка-кой был карцер и кто до карцера сидел со мной в камере. Когда я заявил, что в карцер меня поместили без каких-либо наруше-ний с моей стороны, мне ответили, что в дальнейшем мне это зачтётся.


СОЛОВЕЦКИЕ КАТОРЖНИКИ

23 июня 1935 г. приказом НКВД № 00239 был образован Но-рильский исправительно-трудовой лагерь. Начальником Но-рильского строительства и лагеря был назначен В. З. Матвеев (прежде руководивший Ахунским лагерем), главным инже-нером — А. Е. Воронцов (из системы «Союззолота»). Нориль-ский ИТЛ был подчинен непосредственно начальнику ГУЛАГа.

Норильский горно-металлургический комбинат имени А. П. За-венягина на 20 лет старше самого Норильска. Построенный ру-ками лучших людей страны, НорильЛаг сформировался за счет кадров Соловецкого лагеря.

Когда было принято решение о строительстве в Норильске комбината, понадобились люди. Поэтому решением высшей инстанции тюремное заключение для нас летом 1939 г. было
заменено содержанием в ИТЛ. В камерах Соловецкой тюрьмы я пробыл год. В апреле месяце 1939 г. нас, заключенных тюрьмы в количестве более 5000 человек, пропустили через медицинскую комиссию Норильского ИТЛ под руководством начальника УРО Норильлага Еремеева и врачей Смирнова и Скачкова. Но прежде чем погрузить на пароходы и везти по Ледо-витому океану в Норильск, нас решили немного подкрепить, закалить и, более того, — приучить к лагерным порядкам, к лагерного труду.

02.06.39 г. более 5000 человек выпустили из камер на тюремный, т.е. — на монастырский двор.

Полузадохнувшиеся в тюремных казематах, без нормального кислорода, провонявшие насквозь парашными выделениями и потом, мы были обессилены и походили на живые мумии. От свежего воздуха кружилась голова, подкашивались ноги. Радость встречи, взаимные новости о пережитом за это время. Шум, гам, веселье, слезы, смех, плач, рыданья. Кто кого только не встретил : друзей, родных, детей, братьев ... Тюрьма была мужская. И вот среди этого шума и гама мы встретились.

За разговорами короткая встреча показалась еще короче. Но какая же это была радость после 10 месяцев тюремной камеры ! Да ! Даже в несчастье бывают радости. Такую большую радость испытали и мы. При разбивке вновь по камерам мы с Сурди-ным Фёдором Григорьевичем попали в одну камеру. На работах мы тоже были вместе недели две-три.

Почти всех нас поместили в те же камеры, но изменили строгий режим содержания в камерах Соловецкой тюрьмы.

При новом режиме, когда мы стали работать вне тюрьмы, ка-меры были набиты и уплотнены заключенными больше, чем при тюремном содержании. Но нам разрешили громко разгова-ривать, петь песни, не соблюдать время отбоя, играть в шахма-ты, шашки и карты. Шахматы и шашки мастерились из хлеба, а карты — из газетной бумаги. Они были с нами и тогда, когда мы выходили из тюрьмы. Мы свободно разговаривали, пели, ходили в туалет по коридору, двери камер были открыты. Не запрещалось, как прежде, обтираться холодной водой, делать физзарядку и спортивные упражнения. Каждый день прино-сился ларёк : табак, селедка, рыба и консервы, колбаса, сахар и прочее съестное. Свободно продавались почтовые принадлеж-ности, принимались письма для отправки родным. Во время утренних и вечерних разводов, кто с кем хотел, с тем и стано-вился в строй, шёл на работу и работал. Лишь бы вечером при-шёл в свою камеру. Сами ходили за пищей, выделяли дежур-ных на кухню в помощь поварам и кухонным работникам на чистку картошки, рыбы и другие работы.

Во время работ короткая минута передышки позволяла огля-деться вокруг. Неописуема, красива растительность на Соло-вецких островах. Чудесная панорама дальних горизонтов побе-режья Белого моря и заливов, видневшихся с острова сквозь дымку морского тумана, придавала особое величие и красоту окружающей природе. Открывались перед взором человека да-лёкие берега моря, воспоминания и воображение рисовали очертания прибрежных городов, заводских труб и всего, что осталось в прошлой жизни.

Здесь, на побережье Белого моря, я впервые увидел морские приливами и отливы, которые точно минута в минуту, секунда в секунду, начинались два раза в сутки. Прилив заливал при-брежные острова, а отлив обнажал их на целые километры, оставляя на мели всякие водоросли и морскую живность. На Соловках же над морем и монастырскими стенами мне впервые пришлось увидеть такое огромное количество разнородных чаек, услышать их писк и крик, порой похожий на детский крик и плач.

Красота строений монастыря и окружающей природы создавала резкий контраст настроения, с видом тюремных коридоров и камер, тюремного двора, временами заполненного до отказа заключенными со всех концов Союза, загнанными в тюремные казематы ни за что ни про что.

Гуляя внутри крепостных стен, я увидел, что весь бывший монастырь с его строениями теперь был превращён в тюрьму. Я видел сотни могил бывших узников монастырской тюрьмы и казематов Соловецкого монастыря, запомнил могилу Гетмана Украины Петра Кальнишевского.

С июня приступили к работе. Строительные объекты тюрем СЛОНа в обиходе назывались площадками. Вначале тюремное начальство направило нас на площадку, где разбирались старая церковь и кладбище. Разбирали строение, выкапывали покой-ников из могил монастыря и выбрасывали их в отвал. Вонь из раскопанных могил и трупов из них, со смердящим смертным ядом, отравляла нас, вызывала головные боли, рвоту и отравления. После случаев отравления трупным ядом стали выделять лошадей с грабарками и передками для перевозки трупов. Рыли котлован фундамента, как говорили, под больницу. Факти-чески это строился какой-то блиндаж или убежище, с глубиной котлована под фундамент более 15 метров.

В связи с изменением лагерного режима и превращением СЛОНа в Соловецкую тюрьму главного управления государственной безопасности НКВД в районе кирпичного завода в рекордные для острова сроки (1938-39 гг.) по проекту архитекторов-заклю-чённых братьев Минихов было проведено строительство громадной тюрьмы с элементами готического стиля. Она состояла из двух корпусов : 3-х этажного и 1-но этажного. (По своему назначению это здание никогда не использовалось. После экстренной эва-куации лагеря в ноябре-декабре 1939 г. на материк (в связи с советско-финской войной) в нём разместились службы учебного отряда Северного флота. Позже здание было переоборудовано под склады военной части. В настоящее время оно пустует. Ресурсы Интернета).

Потом нас стали выводить на площадку бывшего кирпичного завода, затем новой тюрьмы, где проводили уборочные работы и строили дороги, ремонтировали мосты, разбирали ненужные строения. Работал я и на площадку бывшего йодового завода и по-жарок. Там также копали котлованы, траншеи и занимались планировочными работами. Плинтовали и убирали камни на площадке строительства аэродрома. Построили дамбу из булыжника, отвоевав у моря огромное пространство для аэродрома : для обычных самолётов и гидросамолетов.

Соловецкая железная дорога с единственным пассажирским вагоном


Соловецкие деньги


Во время трудовой "закалки" на площадке строительства аэродрома с нами провел митинг-беседу начальник Дудинского порта и отделения ИТЛ, будущий директор комбината в 1941-1949 гг. А. А. Панюков. В этой памятной для каждого слышавшего тюремщика речи, он, обра-щаясь к нам, назвал нас товарищами, заявил, что мы предназначаем-ся для серьёзного строительства Норильского комбината, где каждый из нас, вместо того, чтобы гнить в тюремных камерах, будет иметь возможность проявить свои производственные таланты : "Партия и правительство считают эту стройку одной из важнейших строек инду-стриальных пятилеток в условиях Заполярья Крайнего Севера, за 69-70 параллелями".

Панюков, обращаясь к нам, несколько раз назвал нас товарищами, что очень подкупающе подействовало на нас, так как такого обращения к нам мы не слышали уже годы, были только грубость и садизм.

Он говорил, что, мол, вы долгие годы просидели в тюремных казема-тах, ослабели, вас качает ветер, резкое увлечение трудом может вас надорвать. Что после продолжительного перерыва в физическом тру-де в работу нужно включаться медленно и постепенно. Больше зака-ляться, дышать свежим воздухом, отдыхать, пользоваться природой, загорать на солнце. Чтобы бледные наши лица покрылись солнечным коричневым загаром. Рассматривать свой выход на работу не как на работу, а как на прогулку на свежем воздухе.

Говорил он много и долго. Сколько мы потом высказали друг другу радостных надежд и мечтаний — ведь мы же были необоснованно репрессированными ! Но действительность Норильска оказалась куда серьёзнее и обманчивее, чем думалось и мечталось ...

На Соловках, за эти более чем два месяца рабочего режима, я много-кратно назначался и выбирался бригадиром во множество бригад раз-


ного состава. Состав бригады менялся каждый день. Никто из нас не хотел быть бригадиром. Тогда тюремно-лагерное началь-ство стало просто назначать бригадира. Отказ был чреват наказанием как за неповиновение. Порядок построения на разводе менялся каждый день, поэтому менялся и состав бригад. Бригадир, назначаемый, или избираемый самими бригадниками, то-же назначался на один день. Часто менялись объекты работ, но работа бригадира начиналась с составления списков бригадни-ков. Со многими я подружился, запомнил фамилии. Эта дружба сохранилась и в дороге в Норильск, и в Норильском ИТЛ. В Но-рильске я также был выделенным бригадиром.

В июле нам стали давать строгие нормы работы и требовать их выполнение. Не выполнивших нормы оставляли на месте работ, чтобы они выполнили норму. Так что о прогулке, свежем воздухе, отдыхе на свежем воздухе и коричневом загаре не приходилось и думать.

Вот фамилии неполного списка Соловецких бригад.

1. Фокин А. И.
2. Каплиенко М. Я.
3. Гончаров
4. Опалов
5. Алкацев
6. Коган И. Л.
7. Колляда В. Н.
8. Постолов Ф. С.
9. Соломон
10. Турецкий
11. Ходзинский
12. Филогон
13. Муриловцев
14. Шапоренко И. И.
15. Чупраков В. М.
16. Бовыкин М. А. (освободился, работал на комбинате. Наш сосед по бараку. Норильский поселенец индивидуальный. Жил один, без семьи, занимал маленькую комнатку. В комнате стояла кровать, маленький столик и тумбочка. В 1956 г. уехал на материк к дочери).
17. Суворов М. И.
18. Березкин
19. Андросов
20. Вайнер
21. Кузьмин
22. Слонимский Ж.
23. Таршинов А.
24. Потапов М. Г.
25. Шульман (артиллерист-инженер)
26. Арнаут
27. Зильберштейн
28. Ройтер
29. Кузнецов М. А.
30. Донич
31. Эйсмонт А. И.
32. Джапаридзе
33. Новиков
34. Куликов
35. Стишевский
36. Шульман
37. Дорошинский М. А.
38. Грамп А. Н.
39. Ст…, по моему, Степнов
40. Золотов (освободился, жил в Норильске)
41. Бастриков Никита Иванович (освободился, жил с женой в соседнем бараке. Норильский поселенец индивидуальный. Умер в 1956 г.)

В беседе с ними я старался уточнить общий ход событий массовых арестов, с избиениями и пытками на допросах во время следствия. Искал земляков из Мордовии, не верилось, что всех уничтожили.

К сожалению, пришлось убедиться, что методы следствия почти повсеместно были одинаковы, разница была только в приё-мах и методах, где жестче, где немного мягче. Почти все были убеждены в измене в рядах руководящих работников НКВД, в центре и на местах, пробравшихся в ряды партии и в доверие Сталину. Очень редкие разделяли мнение о причастности к убий-ствам, арестам и массовым репрессиям самого Сталина. Но аресты и расправа над видными деятелями партии, государства и военными работниками невольно приводили к мысли о причастности и прямого вмешательства в эти дела самого Сталина. О мордовских руководящих работниках не было известно ничего. Только товарищи из Татарии встречали кое-кого в Казанской этапной пересыльной тюрьме, но то были рядовые коммунисты и интеллигенция.

Неожиданно меня с большинством других товарищей, примерно 400-500 человек, вновь заперли в камеры и стали готовить на какой-то этап. Продержав нас несколько дней в камерах, погрузили на автомашины и повезли с центральной усадьбы монас-тыря от Зосимы в Саватьево, где продержали почти месяц.

В Саватьево мы занимались строительством дорог, оборудованием бани и строительством плотины, ремонтом и сооружением мостов, устройством дамбы и т.п.

В Саватьеве начальником тюрьмы был Федорьян. Такой приятный и тихий старикашка. На площадках же работами при цент-ральной тюрьме ведали Корочков и старший комендант надзиратель Владимиров, в высшей степени грубиян, садист и изверг.

5 августа 1939 г., утром, с разных участков Соловецких островов — из Саватьево, Секирки, Муксольмы, Центральной зоны монастырской крепости и других мест — нас всех собрали во двор крепости бывшего Соловецкого монастыря. На скорую руку провели санобработку, смену белья, перекличку и строем направили нас к выходу из тюремного двора. Перед воротами ещё раз провели проверку по делам и фамилиям, вновь провели перекличку и вывели за пределы крепости.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 10.12.2009, 3:51
Сообщение #4


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413




Норильск : один из памятников узникам Норильлага


НОРИЛЬЛАГ : СУДЬБА СОЛДАТ ФИНСКОЙ ВОЙНЫ

После войны с Финляндией, осенью 1940 года в Норильский ИТЛ были привезены красноармейцы и офицеры Красной Армии в количестве 3,5 – 4 тысяч. Многие из них, находясь в плену, числились пропавшими без вести или убитыми. Из финского пле-на на Родину их привезли представители Красной Армии. Из них сформировали воинскую часть, но держали изолированно от всех других воинских подразделений и частей и даже от отдельных красноармейцев. Не позволяли общаться ни с кем.

Радости вернувшихся на Родину пленных не было предела. Они мечтали о доме, семье, работе или продолжении службы в ар-мии. Писали домой письма, но письма их не доходили до родных. Как обычно бывает в воинских подразделениях, с ними проводили занятия : политические, строевые и по воинским специальностям. Оперуполномоченные НКВД и политработники части проводили с ними беседы (а фактически вели следствие : кто и как попал в плен, и как себя вел в плену). Домой на побывку их не пускали. Некоторые как-то сумели дать знать о себе родным. Родные приезжали, но к ним никого не допускали. Содержали в полной изоляции.

Такая армейская жизнь продолжалась почти до осени. Затем в порядке передислокации их погрузили в вагоны и отправили как воинскую часть. Но куда отправляют, об этом никто из них не знал. Воинским эшелоном их привезли в Красноярск, там погрузили на пароход и привезли в Дудинку, а затем в Норильский ИТЛ. Всё время в пути до Красноярска, Дудинки и Нориль-ска при выгрузке и погрузке с пароходов и барж и на платформы железнодорожных вагонов к красноармейцам относились как к воинской части. Соблюдались все воинские порядки и передвижения в строю.

Все они были одеты в армейскую форму со всеми знаками воинского отличия, получали обычное воинское довольствие. Ко-мандовали ими свои командиры и политработники, начиная от отделения и кончая командирами и политработниками-комис-сарами полка, дивизии.

В Дудинке с ними провели митинг, на котором их называли "товарищами красноармейцами". Так обращались к ним все вре-мя, со дня прибытия их из финского плена. На митинге им внушали, что они едут в Норильск, где содержатся страшные прес-тупники, враги народа, изменники и предатели Родины, фашисты. Предупреждали об осторожности отношения с нами. Чтобы они не допускали с нами никакого общения, разговоров, никаких связей и встреч. Не слушали нас. Это, мол, злейшие враги партии, народа и государства. Они способны на всякие подлости. Это остатки не расстрелянных врагов, которые содержались в тюрьмах, а теперь привезены в Норильск. Они только и думают, как бы навредить, напортить и напакостить. Недавно мол, они хотели поднять бунт, обезоружить конвой, захватить оружие, боеприпасы и совершить организованный побег.

После митинга, строем по воинским подразделениям их сажали в вагоны и на платформы на пристанских подъездных путях. Когда погрузились, состав протянули до станции Дудинка. Перед отправлением в Норильск на тормозные площадки и на остав-ленные свободными в конце, начале и середине состава платформы и вагоны подсели вооруженные автоматами и пулеме-тами конвоиры со сторожевыми овчарками из ВОХРа местного Норильского ИТЛ. И так с каждым погружаемым составом.

Как рассказывали потом красноармейцы, получившие прозвище «финнов», у них мурашки по телу пробежали и в озноб броси-ло от такого сопровождения. Стали задавать вопросы. Для чего такая охрана ? Но лжецы нашлись и здесь. Придумали версию : «Это, мол, для того, чтобы в пути не накинулись вооруженные беглецы-лагерники из врагов народа, ограбившие склад воору-жения и теперь скрывающиеся в тундре. Они могут напасть на эшелон, чтобы овладеть обмундированием, продуктами и доку-ментами — чтобы бежать и скрываться». Хотя у этапных красноармейцев не было при себе никаких документов.

В начале этапные эшелоны в Норильск поступали ночью. Всех подвозили маршрутами в заранее подготовленное и оборудован-ное для их приема лагподразделение, называемое «Автобаза». Состав входил прямо в зону лагподразделения, где на вышках и вокруг зоны, в оцеплении, с автоматами, пулеметами и собаками стоял вооруженный конвой.

«Автобаза» являлась раскомандировкой 2-го строительного лаготделения и располагалась по улице Октябрьской в месте, на-зываемом соцгород.

В зоне красноармейцев определили в помещения автогаража и мастерских комбината и лагеря центральной автобазы, состоя-щей из множества различного типа высоких больших и объемистых помещений. Помещения оборудовали пяти-семи ярусными нарами сплошного настила. Крыша автогаража была худая, протекала, помещения не отапливались. Поставленные железные печки для отопления с выводом труб через крышу, прямо на вылет, обжигающе действовали своим теплом только в близкой окружности и более-менее на верхних нарах, что же касается нижних настилов-нар, то туда тепло не поступало. Также не чув-ствовалось тепла и поодаль от бочек-печей. Более-менее благоустроено было в маленьких подсобных помещениях гаража, то-же оборудованных под размещение вновь прибывших.

В отдельных частях гаража, в юго-восточном и западном углах помещений, раз-мещались автомашины, трактора, подъемные механизмы и прочие виды тран-спорта и оборудования. Транспорт работал круглосуточно, с выездом, въездом на работу и с работы. С разводом по всем производствам. Во время запуска дви-гателей шум, треск, гул действовали оглушающе. Нарушался отдых и нормаль-ный покой. Но страшнее всего был газ от заводимых, ремонтируемых и испы-туемых в процессе ремонта транспорта и механизмов. Он проникал в помеще-ние, где располагались прибывшие солдаты, через все щели и отверстия. Это были своего рода душегубки. Появились смертельные отравления газом, забо-левания, угар, головные боли, тошнота, рвота. Протесты и возмущения продол-жались недолго.

Часовня на месте кладбища узников Норильлага


Вскоре «финнов» стали водить в баню 2-го лаготделения и в баню на квадрат-ном озере, что была почти рядом с ВЭС-2. Там пропустили всех через санобра-ботку и переодели.

В бане у красноармейцев были отобраны все личные вещи и военное обмунди-рование и взамен выдано лагерное, как говорится, «первачок», т. е. обмундиро-вание первого срока, новое с иголочки, никем еще не надеванное. Вначале это объяснялось соображениями сохранения личных вещей и военного обмундиро-вания и неудобствами работы в военном обмундировании. Как исключение, не
узников Норильлага
желающим одевать лагерное, разрешилось оставить из своей одежды только брюки и гимнастерку без воинских знаков, и сапо-ги. Всё остальное было отобрано.

Там же провели разбивку побригадно, с назначением или выделением бригадиров из бывшего начальствующего состава части, при сохранении при этом принципа субординации. По возвращению из бани в бараки их размещали уже побригадно. Прежний принцип деления части по воинским подразделениям и строевого передвижения был нарушен.

Туда и обратно шли под конвоем, с собаками-овчарками.

В баню они шли партиями, мимо стройплощадки, на которой велось строительство складов баз технического и продовольст-венного снабжения. Нас к ним не подпускали. И сделали так, чтобы в пути их к бане мы не встречались. Мы были в полном неведении, кто это. Смотрели на них сквозь оцепление охраны и ряды колючей проволоки и гадали.

В баню они шли воинским строем, чётко печатая шаг, с песнями. Из бани же проходили мимо нас, работавших на стройке, уже в лагерном строю, по пять человек, побригадно, в лагерных бушлатах и шапках, без звездочек и каких-либо воинских знаков отличия и без песен. Тихо, понурив голову. Передние отходили от строя, подходили к нам под предлогом прикурить или заку-рить, кратко поведали, кто они, что и откуда. Мы им сразу объяснили, что их привезли в лагерь, и что скоро они также, как и все мы, будут работать в лагере, как лагерники-заключённые. Началось общение. Завеса прорвалась. Заключенные красноар-мейцы поведали нам о неудачах первого этапа войны с Финляндией. О всенародном сопротивлении финского населения Со-ветской Армии ...

Вскоре их общей партией, строем, под конвоем, не менее строгим, чем был у нас, стали водить на промплощадку, для земля-ных работ в котлованах под БМЗ и площадку ТЭЦ. От обычных старых лагерников они отличались только своей свежестью, упитанностью, розовостью и загаром лица, и более быстрой живой, энергичной подвижностью и бравостью походки.

Вначале они ходили браво, по-военному. Сторонились старых ла-герников. В особенности политических, бывших руководящих пар-тийно-советских работников и интеллигенции. Конвой тоже их держал строго, как бы охраняя от нас. Но просветление начало снисходить на них, когда их стали перемешивать с общим лагер-ным контингентом. Многие из них повстречали на площадках строек, — а затем и в лагерных зонах, — своих родных и знако-мых, осужденных и отправленных в ИТЛ. Кто родителей, братьев и сестер, кто односельчан или товарищей по учёбе и работе на предприятиях. «Финны», зная их, не сомневались в их честности и невиновности. Потом же узнали, что за «враги» и мы — те, кото-рыми их сильно стращали и от которых так тщательно охраняли. Только тогда стали раскрываться их глаза на обман и ложь, кото-рой их опутала и окружила лагерная администрация. Действитель-ность им показывала обратное тому, чем их пичкало лагерное на-чальство в Дудинке и в начальный период в Норильском ИТЛ. На свои заявления с просьбой о свободе они получали ответы, что они в ИТЛ заключены правильно, как изменники и предатели Родины, нарушители воинской присяги, воинской чести и долга.

Норильск конца 1940-х-начала 1950-х. Фото И. Сибиряк


Многие, написавшие домой родным и семьям, вскоре стали получать ответы. Одни восторженные, что, наконец, нашелся сын, муж или отец. Родные их радовались, что они живы, вместо получаемой пенсии по похоронке, что за него поучали. Другие в письмах стали упрекать и гневаться на них за потерю получаемой до сих пор пенсии из-за полученного письма. Третьи вообще отмалчивались на письма своих сыновей, мужей и отцов, считая за позор то, что он был в плену и сейчас находится в лагере. Не говоря уже от том, что родные лишались пенсии, как за убитого. Поэтому многие из них письма домой и родным не писали. Но тоска их глодала. О них писали их товарищи. Вести проникали. В ИТЛ начали поступать запросы от местных органов влас-ти, как из собесов, так и из военных местных комиссариатов. Семьи же стали лишаться пенсий. Более того, кое-где стали предъявлять к получающим пенсии иски на возврат неправильно полученных за погибшего на фронте пенсии, впоследствии оказавшегося живым и в числе врагов народа, изменника воинской присяге и Родине, сдавшегося в плен. Завязались судебные тяжбы. Но вскоре все эти вопросы как-то разрешились на местах.

Многие, стыдясь своего положения, вообще не писали домой письма, а если и писали, то не описывали своего положения, не посылали домой денег из заработка, а он был мизерным даже для вольнонаемных, а для лагерника тем более грошовым.

Спустя некоторое время кое-кому из «финнов» объявили срока, данные им ОСО НКВД, хотя никто из них не был изменником или предателем Родины, добровольно перешедшим в плен к врагу. Многие из них имели ранения, а кое-кто и по несколько ран, и жизнью они были обязаны финским госпиталям, в которых их оперировали и лечили. Им предъявили обвинение в измене воинской присяге и Родине, в том, что они сдались в плен, не уничтожили себя во время пленения. Но большинство из них бы-ли взяты в плен, подобраны в бессознательном и полуживом состоянии. Так что они не могли поднять руки на себя. Тогда им уточнили обвинение. Их посадили в ИТЛ и за то, что они, будучи в плену, не покончили с собой и не убили финна.

Не знаю, был ли это тактический маневр или действительно на многих не поступали ещё бумаги, но срока им объявляли постепен-но, небольшими партиями. Те, кому срока не объявлялись, питали надежду, что их ещё может быть отпустят по домам. Так всё это тянулось нескольких лет. Например, даже в 1941 г. и позднее мно-гие из этих солдат, с которыми я встречался, не имели сроков. Им говорили, что они вообще не осуждены, но задерживается их вы-пуск из ИТЛ в связи с войной, не до этого теперь. Такими были Андрюша Кожевников, Иван Лейко, Большаков, Заяц и другие. Ва-ня Лейко и Большаков потом были призваны на фронты Великой Отечественной Войны и писали мне оттуда письма. Одно из писем Лейко мной даже было помещено в общелагерной многотиражной газете для поддержания бодрости и духа лагерников. На фронт бы-ли призваны Забоев и многие другие.

Бывший лагерный барак. Около входа стоит автор мемуаров И. Сибиряк. Фото 1960 г. сделано перед отъездом семьи Сибиряк из Норильска.

Что же касается А. Кожевникова, Дмитриева и других, так и не до-ждавшихся призыва в армию или официального осуждения и срока

они вышли из ИТЛ намного позже заключенных, уже имевших срока. Освободили их уже после войны по амнистиям наравне со всеми, после множества всевозможных с их стороны заявлений в министерство обороны, министерство внутренних дел, прокуратуру и Верховный Совет СССР. Дмитриеву и Кожевникову недолго пришлось быть на свободе. Один по дороге на материк, другой в командировке в Атаманово погибли на пароходе, как говорили, от запоя спиртом, на радостях общения со свободой.

Некоторые из них, чтобы скрыть о себе сведения о том, что находились в заключении, по отбытии срока и выхода из ИТЛ, по-ступали на службу в ВОХР. Становились конвоирами на вышках, в оцеплении бригад, в проходных будках, чтобы потом вер-нувшись домой, предъявить документы о службе в воинских подразделениях. Положение этих конвоиров из бывших заключён-ных было куда хуже, чем тех, которые рекрутировались из воинских подразделений или по вольному найму. Их знали многие заключенные, и они знали очень многих. Товарищи по плену и лагерю открыто гнушались общаться с ними и пренебрегали ими. Это их злило, делало их отношение к заключенным куда жестче и формально суше, чем со стороны других конвоиров. И грубостей с их стороны по отношению к заключенным было не меньше ...


Взято отсюда http://zubova-poliana.narod.ru/repression-sibiryak1.htm

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 19.12.2009, 5:43
Сообщение #5


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



МОИ ЛАГЕРНЫЕ ГОДЫ.
ВОСПОМИНАНИЯ

М.М.Ермолаев



Ночь. Шестое июля 1938. Мы спим. Мы – это я, моя жена Мария Эммануиловна, старший сын, шестилетний Алеша, и младший, совсем крохотный (год и пять месяцев) Миша. Около двух часов нас разбудил резкий звонок. Мы с женой вскочили, как по команде, посмотрели друг на друга, и одна мысль – я понял это по выражению ужаса на ее лице – пронзила нас: ОНИ. Да, и собственно, кто еще мог прийти в эту пору?

Мы жили в доме, населенном в основном сотрудниками Ленинградского исполкома, с «примесью» научной интеллигенции, в частности, сотрудниками нашего института – полярниками. В том же доме жил с семьей и муж моей старшей сестры Рудольф Лазаревич Самойлович. Я тогда еще был молодым ученым, хотя участвовал во многих экспедициях и зимовках в Арктике, Самойлович же – знаменитый полярник, исследователь, «крестный отец» первого поколения советских полярников «дошмидтовского периода», создатель в 23-м году нашего, вначале скромного Института по изучению Севера, потом Всесоюзного арктического, потом Арктического и Антарктического института. Что же касается меня, то он был моим учителем и кумиром, единственным «виновником» всей моей арктической судьбы: я начал у него юнгой на парусно-моторном судне «Эльдинг» в 25-ом году и вырос до руководителя арктической экспедиции и зимовки Международного полярного года в 32-ом...

Дом наш, бывшего страхового общества «Россия», построенный в начале века тремя братьями Бенуа, архитектором, инженером и художником, находился на Петроградской стороне и был известен как дом № 26/28 по Каменноостровскому проспекту. Он занимал целый квартал с многочисленными подъездами и тремя роскошными фасадами, а выходил, кроме Каменностровского проспекта, на улицы Пушкарскую, № 59, и Кронверкскую, № 23. В доме жило около трех тысяч человек. И вот, с некоторых пор, еженощно (!) повадились к нам незваные гости, каждый раз покидавшие дом с одним из хозяев, а иногда и с целой семьей, – тогда на дверях квартиры появлялись две сургучные печати.

Месяца за два до описываемой ночи, по-моему, в мае, взяли Рудольфа Лазаревича Самойловича, правда, не из нашего дома, а из кавказского санатория, куда он был направлен «для поправки здоровья» Главсевморпутем после недавней тяжелой зимовки. Это была печально знаменитая зимовка, говоря современным языком, величайшее ЧП. По вине руководства Главсевморпути – возглавлял его О.Ю.Шмидт – был заморожен весь наш арктический флот (всего 21 корабль, включая самый мощный ледокол «Красин»). Предстояла тяжелая вынужденная зимовка без каких-либо возможностей активного движения до начала следующей навигации. По существу речь шла о спасении всего нашего полярного флота, о выводе его из тяжелых льдов – это и было поручено Самойловичу. И вот после того как полгода спустя после начала дрейфа удалось вывезти на самолетах всех пассажиров и значительную часть команды, Самойлович и был направлен в один из лучших наших черноморских санаториев. Оттуда он уже никогда не вернулся. Ни его семья, моя сестра Елена Михайловна и их дети, Володя и Наташа, ни мы, родные, друзья, сослуживцы, никогда уже его не видели...

Хочу напомнить, что в 1928 Р.Л.Самойлович был начальником экспедиции по спасению потерпевшего в Арктике аварию крупнейшего итальянского дирижабля «Италия», совершавшего впервые в истории полет к северному полюсу под командованием известного во всем мире конструктора дирижаблей Умберто Нобиле. Тогда страна встречала Р.Л. восторженно как народного героя, прославившего мощь, мужество и благородство молодой советской державы.

И вот Р.Л. исчез. Исчез безвозвратно. И с этого дня мы обреченно ждали своего часа. Мы понимали, что это неизбежно, ибо я был связан с Учителем наитеснейшими узами: родственными, дружескими, научными и служебными.

... Я пошел открывать. Вошли трое, один из них военный, двое – в штатском. Вежливо спросили меня и тут же, у двери, предъявили мне ордер на арест, номер ордера отпечатался в памяти – 65 861. Увели меня очень быстро. Может быть именно потому, что ожидание было столь долгим и мучительным, я испытал даже некоторое чувство облегчения от наступившей определенности. Мое спокойствие, более того, какая-то легкость поведения привели, вероятно, к запомнившемуся замечанию военного: «В жизни не видел такого веселого ареста». На жену я старался не смотреть. Думаю, мне очень помогло, что она держалась молодцом. А дети не проснулись...

Уже потом я узнал, что после нашего ухода был обыск, длившийся несколько часов и, конечно, не давший никаких результатов. Взяли, правда, все для них непонятное, например, кусок моей докторской диссертации, так и канувшей в лету. Она была уничтожена, как мне потом объяснили, как материал, «не относящийся к делу». Замечу, что докторскую диссертацию я защитил через много лет, совсем на другую тему...

Сейчас многие об этом пишут... Что я могу добавить к тому, что уже рассказали другие? Или дорого каждое свидетельство человека моего уходящего поколения? Я постараюсь помочь читателю более живо представить себе самую МЕТОДИКУ того, что называлось «обработкой», что приводило к получению «материала желаемого содержания».

Видел я ТАМ разных людей. Были такие, и не так уж мало, кто давал «показания» сразу же, добровольно и даже с удовольствием, считая это своим общественным долгом. Были другие – от непреодолимого, сжимающего горло страха за своих близких, за собственную жизнь, страха зайца, брошенного в клетку волка, говорившие и подписывавшие все, что им скажут. Пусть те, кто там не был, бросят в них камень. Я их жалею... Были герои. Я встретил их мало, но встретил. Назову одного – Бориса Борисовича Полынова, который выдержал немыслимые, изуверские испытания, но не подписал никаких показаний, не признал за собой никакой вины. Я знал его еще до революции – драгунским офицером, когда он приходил в дом моего отца, а потом знаменитым ученым, академиком, одним из создателей русской школы почвоведения. Но о встрече с ним позже...

О себе. Предупреждаю заранее: я полностью «обработки» не выдержал, как и абсолютное большинство безвинно схваченных людей. Но, смею утверждать, что в этом большинстве отношусь к нехудшей части. Мне удалось, к счастью, то, что сумели далеко не все, и что обошлось мне не так уж дешево: удержаться в рамках САМООГОВОРА, т.е. не вовлечь в мое «дело» никаких других – НИ ОДНОГО из его мифических участников.

... Привезли меня во внутреннюю тюрьму на Шпалерной. Как сейчас помню момент моего прихода в камеру № 14. В табличке на двери, висевшей здесь с предреволюционных времен (в слове «следствием» была буква «ъ»), указывалось, что эта камере предназначалась для содержания 10 уголовных преступников. Я вошел в нее... 65-ым.

Вам покажется это невероятным, но это так. Более того. В заданный объем примерно 7х7, высота 5, т.е. 245 куб. м, умудрялись заталкивать бесконечное, казалось бы, количество новоприбывающих. На моей памяти оно доходило до ста и более человек. Как это удавалось?... Хвала русской смекалке! Нужно сказать, что камера представляла собой интересное и достаточно сложное инженерное сооружение, созданное творческой фантазией самих ее обитателей, причем делали они это увлеченно и даже с энтузиазмом: ведь здесь всегда находилось «энное» количество инженеров, архитекторов, строителей, жаждавших дела, ... даже против себя самих. Они-то и сумели совершить невозможное...

Попробую описать камеру, как я ее помню. Она представляла собой нечто вроде огромной лестницы с широченными ступенями, сооруженной из рядов бревен, располагавшихся перпендикулярно к одной из стен, и положенных на них толстых досок. Получилось несколько, кажется, семь этажей, сужающихся при подъеме с этажа на этаж. На этих этажах – ступенях размещались «спальные места». Часть людей отдыхала, занимая их, остальные в это время «гуляли», циркулируя на оставшемся пятачке пола, время от времени сменяясь.

Наверху были наихудшие места: и по духоте немыслимой, и по неудобству залезания. Внизу – шум и ... запахи. Лучшими считались «средние этажи» – третий и четвертый. Здесь было больше воздуха и поспокойнее. Новичков устраивали наверху, затем внизу и только потом, по мере смены населения камеры, они занимали наиболее «престижные» места. Вот так и удалось многократно превысить царские тюремные нормы!

Мне, естественно, пришлось пройти эту «лестницу» с самого верха, затем снизу до средних, самых привилегированных мест. Для такого путешествия требовалось примерно дней 12: одних уводили, других приводили – население камеры сменялось быстро. Хочу заметить, что если удалось столь остроумным способом преодолеть пространство, то относительно объема этого не скажешь: воздуха катастрофически нехватало. Меня прямо ударила духота, когда я вошел в камеру. Два огромных окна, забранных в решетки, выходили во внутренний тюремный двор, на юг – в них прямо смотрело июльское солнце, температура 30–35 градусов, не ниже. А запахи... При такой жаре и духоте стесняла всякая одежда и обитатели камеры оставались в кальсонах и рубашках.

Первое впечатление – ты попал в баню, вернее, в предбанник. Особенно тяжкой была первая ночь на самом верхнем «этаже»: окна на ночь закрывали плотно, жар, духота и вонь буквально душили.

Но до ночи у меня еще была ВСТРЕЧА. В третьем ряду «этажерки» я увидел человека, который внимательно смотрел на меня, потом кивнул, как знакомому. Выражение его лица было горестным и странным. Да, да, мы знали друг друга в лучшие времена, но я не мог вспомнить, кто это. Вероятно, ему удалось сразу узнать меня, потому что я был еще «свежим», «необработанным», да и был значительно моложе него. А он, он изменился до неузнаваемости. Даже когда мы чуть позже встретились лицом к лицу на «прогулке» перед «этажеркой» и он знакомым голосом – таким знакомым! – обратился ко мне: «Миша, с огорчением вижу Вас здесь!», – я и тогда его не узнал. А потом узнал, конечно, и пришел в ужас! Это был известный ученый, геохимик и минералог-почвовед академик Борис Борисович Полынов. Всемирно известный! Был он уже старый человек, лет 70, но я его знал подчеркнуто элегантным – настоящий кавалергард старого времени. А тут передо мной стоял глубокий старик, обросший, совершенно седой, с ввалившимися щеками и ... в нижнем белье. Я смотрел на него в каком-то оцепенении...

– Вы, Вы, Борис Борисович? Как это может быть? ... Он улыбнулся горько:

– А Вы?... Почему здесь Вы?.. Ну да, я понимаю, – прочитал он мои мысли, – Вы по ошибке... А Самойлович, Ваш родственник, тоже, конечно, по ошибке?... А вон, на вторых нарах, человек, видите?... Узнаете?... Нет?... Присмотритесь... Вы хорошо его знаете... Чл.-кор. Академии... Профессор Генко... Спросите его, почему он здесь... И он Вам тоже скажет, что по ошибке...

Я смотрел на вторые нары... Да, да, профессор Генко, филолог... Академик Полынов и профессор Генко... Оба для меня – воплощение порядочности, кристальной чистоты. Всемирно известные знаменитости, наша гордость... Это не укладывалось в сознании... Кажется, я был уже готов ко всему... Арест Рудольфа Лазаревича... Опечатанные двери квартир в нашем доме... Томительные ночи ожидания... Лицо жены в момент расставания... Безмятежно спящие мальчуганы – мои сыновья... И все-таки – о, таинственные, неразгаданные глубины человеческой психики! – они сразу начинают вырабатывать некое защитное вещество так же, как это бывает у онкологического больного после рокового приговора – все-таки билась во мне, билась надежда: Рудольфа Лазаревича взяли по ошибке, а меня уже вдогонку, для проверки, перестраховались на всякий случай...

Я пристально смотрел на второй ярус «этажерки» – в застывшее, неподвижное лицо профессора Генко и почему-то видел его шагающим по длинному университетскому коридору: респектабельного, почти недосягаемого. А откуда-то издалека доносился голос Полынова: «Приглядитесь внимательнее к здешнему населению. Вы встретите еще немало своих знакомых, наших общих знакомых. Никакое ученое звание, ни мировое признание не защитят Вас от дьявольской мясорубки... Скорее наоборот... И виноваты они не более, чем мы с Вами. Научитесь ничему не удивляться и терпеть, терпеть и терпеть до самого конца. Для этого нужно большое мужество...».

Рядом со мной раздался истерический голос:

– Прекратите контрреволюционную агитацию! Прекратите клевету! О себе я знаю; это ошибка, меня отпустят после первого допроса... А другие виноваты... Обострение классовой борьбы... Провокации... Конечно, могут быть ошибки... Но разберутся... Разберутся...

Реакцию на эту истерику трудно себе представить. Все ярусы нашей камеры-этажерки сотрясались от смеха, горького смеха... А Борис Борисович улыбался грустно:

– Вот, видите, Мишенька, – нужно иметь смелость смотреть правде в глаза. И к Вам это придет... Иначе – плохо...

Я благословляю судьбу, пославшую мне в первый же тюремный день встречу с академиком Полыновым. Я уже писал о нем – о том, что считаю его Героем. Он помог мне неоценимо. Низко кланяюсь ему, до последнего часа своего буду его помнить...

Ничего почти больше не осталось в памяти от пребывания в камере № 14, кроме двойного давящего кошмара: духоты и ежесекундного ожидания допроса. Время тянулось бесконечно, и я не могу сейчас с полной определенностью оказать, сколько прошло дней до того, как открылась дверь и прогремело: «Ермолаева – на допрос». Может быть, две недели всего, а может быть, полтора месяца: во всяком случае я уже занимал тогда «литерное место» на «этажерке»*.

За мной пришли два сотрудника и отвели меня в главное здание Большого дома. Следователь, молодой еще, примерно моих лет человек, с приятным, я бы оказал, лицом, кинул на меня вначале безразличный, «служебный» взгляд, потом пробежал глазами открытую папку, очевидно, мое «дело», а затем... Затем я совершенно ясно увидел, что лицо его принимает иное, – удивленное, растерянное и потому человеческое выражение. И прозвучала фраза, которую бы он, конечно, в другом состоянии никогда не сказал:

– Как Вы сюда попали?!...

Я был поражен и пролепетал что-то вроде того, что ожидал от него объяснения, почему я сюда попал, что очень надеялся узнать это и рад, что, наконец, меня пригласили к нему...

Следователь снова посмотрел на меня пристально и задумчиво и начал, на этот раз внимательно, читать лежащую перед ним бумагу. Затем как-то неуверенно задал мне несколько наводящих вопросов и спросил о людях, которых я вообще не знал. К моему изумлению, имени Рудольфа Лазаревича Самойловича он не назвал! А я-то ведь был уверен, что взяли меня как его родственника, сотрудника и ученика.

Словом, не знаю, кто был более растерян, я ли, которого допрашивали, или он, который допрашивал меня. И снова я поймал удивленный и недоверчивый взгляд...

– Как Ваше имя?

– Михаил Михайлович Ермолаев, – отвечаю я.

– А год Вашего рождения?

– 1905, – говорю без запинки...

В нем, очевидно, борются два желания: одно – по существу дела, второе – по его форме, как это существо скрыть... Побеждает первое:

– А здесь – 1890... Значит... ему сейчас 48... А Вам – 33...

– Да. – подтверждаю я.

Возможно, после пребывания на здешнем «курорте» я уже не выглядел так молодо, как привык всегда слышать об этом: мне давали перед арестом не больше 25, но и на 48 вроде бы еще не тянул... Наконец-то я понял: меня несомненно с кем-то спутали. Рудольф Лазаревич тут совершенно не при чем! Полтора месяца (или 15 дней ?) я, оказывается, сидел «зря»!...

Счастью моему нет предела. Я вздыхаю облегченно, я уже чувствую себя на свободе и ожидаю извинений от своего собеседника. Я уже начинаю – о, святая наивность! – жалеть его: такой «прокол»... Милый мой, Борис Борисович! Сейчас я расскажу Вам, что в моем случае, пусть одном-единственном, Вы оказались неправы: меня взяли по ошибке и сейчас выпустят!

К сожалению, я не знал, что «мой случай» тоже предусмотрен. И результат его отнюдь не извинения и свобода, а... СОЧИНЕНИЕ НОВОГО ДЕЛА... из НИЧЕГО. Отсюда не отпускают!

Лицо следователя менялось на глазах: из симпатичного, растерянного становилось каменным, непроницаемым, неподвижным, не лицо – маска.

– Сейчас Вас отведут в другую камеру. Вы подумаете и чистосердечно признаетесь, какая иностранная разведка Вас завербовала, нам это доподлинно известно...

Я не увидел больше академика Полынова. Не пришлось мне ему сказать, что прав был он, и ошибок ТУТ не бывает... А мое свидание со следователем состоялось через три месяца..., через три бесконечных и тяжких месяца. И вошел я в этот кабинет снова уже не тем молодым, но весьма многоопытным ученым – полярником, руководителем зимовки 32–33-го в Русской гавани на ледниковом щите Новой Земли, награжденным Орденом Красного Знамени в Георгиевском зале Кремлевского дворца самим Михаилом Ивановичем Калининым «за самоотверженную помощь бедствующим новоземельским промышленникам», не участником всех трех широко известных в стране и в мире высокоширотных экспедиций Главсевморпути 30-х годов, а... ФРАНЦУЗСКИМ ШПИОНОМ. Почему я решил стать именно французским шпионом? Да потому, что ни слова не знал по-французски (немецким и английским владел прилично). Я надеялся, что абсурдность обвинения будет тотчас же установлена! Увы... Никто и не поинтересовался моими познаниями во французском языке...

Вы спросите: ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ я оклеветал себя, написал и подписал нелепейшее «признание», тем самым неминуемо обрекая себя на статью 58, п.6 УК РСФСР (шпионаж)... Попробую объяснить...

Поместили меня в одиночку. Что это значит, не понять тому, кто этого не испытал. После длительного, или не очень, содержания в одиночке – в зависимости от состояния нервной системы – человек, любой человек, перестает быть нормальным. Не знаю, что больше угнетало меня – абсолютная ТИШИНА или сменявшие ее крики истязаемых.

Прошел я и курс «горячей обработки»: сутками стоял... пока не падал. А ноги у меня обморожены были на Севере, в Новоземельской экспедиции. Стояние причиняло неимоверную боль, – с той поры и началась на правой ноге гангрена, мучила потом всю жизнь.

«Обработка» предваряет допрос. Вот только одно воспоминание... ТИШИНА обрывается ГРОХОТОМ входной двери. За мной пришли. Двое. Выводят из камеры, надевают наручники, тщательно ощупывают. Так непривычно и унизительно это было в первый раз: чужие пальцы по всему телу! Ощущение омерзительное. Потом заставляют открыть рот, – убеждаются, что у меня нет вставных челюстей (вставная челюсть всегда вынималась перед допросом), велят закрыть его. Быстрым шагом идем по длинному темному коридору. Проходим висячий мостик, соединяющий внутреннюю тюрьму с огромным зданием НКВД, выходящим фасадом на Литейный.

Меня вводят в одиночную камеру, – как я понимаю, комнату ожидания, и сопровождавшие покидают меня, замкнув выходную решетку, заменяющую дверь. Я сажусь на скамью, вделанную в стену, и вдруг чувствую страшную усталость – вероятно, я задремал. Из этого состояния меня выводит грубый окрик:

– АРЕСТОВАННЫЕ НЕ СПЛЯТЬ – ...ВСТАТЬ ПО СТОЙКЕ СМИРНО!..

Я понимаю сквозь дрему, что это относится ко мне, встаю и становлюсь по стойке смирно, но, по-видимому, сказывается волнение ожидания (на это и рассчитывают!) и недавняя «обработка» – ноги болят неимоверно – и наваливается, наваливается сон. Не знаю как, но я снова оказываюсь на скамье и снова слышу эту запомнившуюся мне фразу:

– АРЕСТОВАННЫЕ НЕ СПЛЯТЬ!..

Я тупо смотрю на охранника за решеткой, пытаюсь встать... и падаю, потеряв сознание. Прихожу в себя в тюремном лазарете... Я лежу на железной койке, мне только что сделали укол. Состояние блаженное. Отдых. Передышка.

Но не тут-то было. Уже через несколько минут меня стаскивают с постели, надевают наручники и, подхватив под локти, буквально тащат по тому же коридору, через мостик и небольшую дверь в стене, в главное здание Большого дома – теперь уже прямо в кабинет следователя...

Не помню, в этот ли, в другой ли раз, на двери висела табличка: № 84. Когда меня ввели туда, я чрезвычайно удивился, увидев не одного человека за столом, а нескольких, пятерых или шестерых. Вначале я принял их всех за следователей. Затем, приглядевшись, заметил, что они находятся в состоянии крайней, непреодолимой усталости. Значит, мои содельники? Но я никого не называл. Ни одного имени. Да и не знаю я никого из них... И лица у них... У содельников моих, даже выдуманных, не может быть таких лиц. Читатель! Вам трудно в это поверить. Это были подручные следователя – банда, не знаю, заключенных ли уголовников, вольнонаемных ли подонков, выполняющих «черную работу». Один из них, по-видимому, старший, спросил меня, тихо и невыразительно – он тоже был предельно измучен:

– Ну как, будем говорить или ты невиновен?

Я был совершенно подавлен. Сколько же длится их страшная трудовая смена? Сутки? Двое? И сколько прошло несчастных через их руки? И что эти заплечных дел мастере делали с ними, что так вымотались вконец?...

Я так же тихо, бесцветно, уже ни на что не надеясь, сказал им, что – да, невиновен, что попал сюда по недоразумению, вместо другого человека, моего тезки, старше меня на 15 лет, что мне об этом оказал мой следователь...

Трудно представить себе, но только что смертельно усталые они словно бы проснулись и, глядя друг на друга, буквально расхохотались... И больше никаких слов. Они приступили к своей работе... А потом я снова очутился в своей камере-одиночке, находившейся на третьем этаже здания внутренней тюрьмы на бывшей Шпалерной улице.

Мне хочется описать ее, ибо эта тюрьма, мне кажется, – верх «искусства заключения». Изобретенная, по-видимому, еще в середине 18 века сложная система изоляции позднее многократно «улучшалась» и невиданных нигде в мире высот достигла как раз в годы моего там пребывания... В общем это детище нескольких веков русской истории.

Один фасад тюрьмы выходил на Шпалерную, другой – в огромный внутренний коридор, точнее, на металлическую дорогу-балкон, на кронштейнах прикрепленный к стене и сеткой отгороженный от внутреннего двора. Этот металлический балкон, шириной примерно метр, шел вдоль всей стены. Каждая дверца камеры имела глазок для наблюдения за поведением заключенного из коридора, где дежурили охранники. Сюда же попадал арестованный, выйдя из камеры. И так на каждом этаже. Всего пять этажей, значит, пять таких балконов, каждый из которых заканчивался большой комнатой, а из нее шел другой коридор, в главное здание...

Приходит в голову такое сравнение: огромная библиотека, грандиозное книгохранилище, где в отдельных клетках-ячейках находятся люди, аналоги книг. У каждого заключенного – свой номер, свое точно определенное место в своей клетке-ячейке... Это было замечательное ЛЮДЕХРАНИЛИЩЕ! Стены – толстые, звуконепроницаемые, идеально отвечавшие своему назначению. Казалось, общение было исключено... Но это только казалось, во всяком случае в наше время.

Технический прогресс создал два уязвимых места, которыми широко и виртуозно пользовались обитатели камер-ячеек для внутренних связей. Что это было? ... Трубы. Водопроводные и канализационные. По ним мы перестукивались тюремной азбукой, первые уроки которой я получил в общей камере – теперь оставалась практика, благо, времени было предостаточно...

Вам понятно уже, почему я стал ФРАНЦУЗСКИМ ШПИОНОМ?.. Не совсем?... Сидели же в прежние времена, в царских тюрьмах, политические заключенные – ив одиночках сидели! В этих самых клетках-ячейках. Да еще непонятно, как перестукивались: прогресс в виде сантехники тогда и не намечался. А держались многие, молчали, не плели на себя напраслины. В том-то и дело, что «держаться» им было за что! За свою ИДЕЮ, УБЕЖДЕНИЯ, ПРИНЦИПЫ. Да, за них муки смертные терпели... Конечно, до того предела, за которым ЧЕЛОВЕК теряет человеческое. А наши мучители изощренно умели этот предел переходить...

Но я сейчас о другом. Весь трагизм положения таких, как я, заключался в том, что над нами измывался, нам предъявлял чудовищные обвинения такой же гражданин, как мы, и что он и мы – ТАК ОНО БЫЛО! – исповедовали одну веру, служили одним богам – молодому, справедливейшему, нами верно любимому, лучшему в мире Советскому государству. Вот это и было совершенно непереносимо. От этого можно было сойти с ума – и сходили!, повеситься – и вешались, если удавалось!, подписать любое, наибессмысленнейшее «признание». А я даже не просто подписал, а сочинил все свое «дело», с начала и до конца...

Сразу стало легче. Перевели из одиночки в общую на несколько человек, прекратились «стояния» и допросы, кормить стали получше. Словом, «дело» гладко катилось к суду. И я уже мечтал о нем, о суде, надеясь все-таки в глубине души – о, великая, никогда не покидающая нас спасительная надежда! – что на суде-то вся нелепость и всплывет, передо мной извинятся и отпустят домой.

И было бы у меня совсем превосходное настроение, если б..., если б не жгучий стыд за те позорные собрания в институте, когда я, вместе с другими, ужасался, но все-таки верил, и поднимал руку, выражая свое возмущение подлыми «врагами народа»... Было это... Было... И теперь умрет с нами...

Но шло время, а обо мне как будто забыли. По мнению моих более опытных сокамерников, сроки для оформления «дела» и подготовки его к суду давно истекли. Что-то произошло, где-то случился сбой. Или я переборщил при сочинении «французского шпиона»? Перехватил через край? Сделал его слишком уж неправдоподобным? Меня утешали, приводили в пример истории и похлеще моей. И проходили. Без сучка и задоринки... Почему же не вызывают? ... Снова навалилась тоска... Пусть бы уж лучше осудили и отправили в лагерь – только бы не это одуряющее безделье. И тревожная неопределенность...

В июле 39-го, ровно через год после того, как я впервые перешагнул тюремный порог и когда уже душевно вымотался, отчаялся, по «местному телеграфу» мне поступило срочное сообщение о том, что у меня есть «одноделец», некто Урванцев, и что меня завтра вызовут на допрос.

Все оказалось правдой. Николай Николаевич Урванцев, известный геолог, мой хороший знакомый, уже давно работал со мной в Арктическом институте у Самойловича, но в разных отделах. Как видно, формировалось крупное «дело» по Арктическому институту во главе с его директором и необходимо было для придания ему веса привлечь как можно больше народу. Урванцев был с этой целью посажен, а я... я давно подвернулся, и ненужной совсем стала теперь «одиночная» версия с французским шпионом.

Меня вызвали, теперь уже к другому следователю, на следующий день после «телеграммы». Объявили о прекращении дела по ст. 58 п. 6 и тут же предъявили новое обвинение по ст. 58 п. 7 (вредительство). Я был одним из многих – место мне определено. Впрочем, оно было и несколько особым: я ведь зять руководителя «заговора». Мне об этом сказали сразу, чтобы держать в страхе...

Соединить нас с Урванцевым, доказать нашу совместную деятельность оказалось для следователя неожиданно сложно. Дела подобного рода создавались обычно по «территориальному признаку», – «московское», «ленинградское», «арктическое». Но Арктика... велика. Мы с Николаем Николаевичем работали в совершенно различных районах, на расстоянии тысяч километров друг от друга. Я тогда занимался геологией Западной Арктики, до Новой Земли включительно, а Урванцев исследовал Таймыр и впоследствии Северную Землю. Никогда и нигде мы не были связаны ни территорией, ни темой.

Как же «шили» нам дело? Устраивали очные ставки. Пытались доказать, что мы действовали совместно после вербовки нас неким мифическим Центром, меня – в Германии, его – в Японии... Ни я, ни он, конечно, там никогда не были... Ко мне, и, наверное, к Урванцеву тоже, подсаживали провокаторов. Помню, ввели в камеру избитого человека. Он начал жаловаться, рассказывать, что его обвиняют в контрреволюционной деятельности, вызывал на разговор, пытаясь «склеить» нас с Урванцевым. Обман обнаружился моментально: мы с Николаем Николаевичем хорошо знали и друг друга, и тех, кто работал до нас и после нас. Потом подсадили еще одного, и тоже безрезультатно.

В общем «красивого дела», которое на этот раз было нужно, не получалось. Наш следователь злился, нервничал – видно, сроки поджимали. Пришлось ему ограничиться обычным стандартом: мы оба «признались» в антисоветской деятельности, в общении с подозрительными людьми, которые квалифицировались как вербовщики, но имена которых мы не знали или забыли.

Я думаю, не нужно объяснять вторично, почему мы «признавались» и подписывали? Я был абсолютно не в состоянии вновь проходить «обработку». Да и зачем? Все было предрешено. Чудовищная программа разработана заранее неким «ведущим конструктором». Да не подпиши мы – они подписали бы за нас сами. Такое тоже бывало...

На суд нас с Урванцевым привезли вместе. Суд! Наконец-то, суд, 1 ноября 1939 г., через год и четыре месяца после моего ареста. Как ни глупо после всего, что я рассказал вам, это звучит, но ехал я на суд, собравши всю свою волю, готовый к борьбе, разработавший свою «линию поведения» при разных вариантах хода заседания, сочинив блистательную, как мне казалось, «речь» – последнее слово обвиняемого. Словом, готовился, ждал, надеялся... Поразительна, – я уже говорил, – и спасительна! – способность человека к самоослеплению. Н.Н.Урванцев был в таком же настроении.

Одно обстоятельство, пожалуй, в какой-то степени оправдывало наш оптимизм: суд предстоял «публичный» – на него были приглашены представители нашего института, в их присутствии должно было проходить судебное заседание, допросы обвиняемых, выступления адвоката и прокурора...

И «публичный суд» состоялся! И коллеги наши сидели в зале. Но, увы... Нас ни о чем даже не спросили. Произошло все противоестественно мгновенно. Зачитали предъявленное обвинение, сообщили о полном признании обвиняемых. Суд заявил, что ему все ясно, и удалился на совещание. Буквально через десять минут они вернулись в зал и зачитали приговор: «Военный трибунал Ленинградского военного округа осудил обвиняемого М.М.Ермолаева, дело № 00806, на 12 лет тюремного заключения. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит». Урванцеву дали примерно столько же, не помню точно... Что касается наших коллег по институту, они сидели молча, окаменевшие. И после оглашения приговора так же молча пошли к выходу. Благо, хоть руку поднимать им – голосовать – не пришлось. А я еще раз вспомнил, – и сердце вновь сжалось стыдом, – те наши позорные собрания, в которых участвовал и сам, по поводу «врагов народа»...

И вот что поразительно – люди ведь у нас были отборные, закаленные – полярники, смерти в глаза не раз смотревшие, а поднимали руку, как заведенные.

Дней через десять я уже работал конструктором-вычислителем в конструкторском бюро знаменитых «Крестов». Это была почти свобода! Жили мы в тюремном общежитии, по три–четыре человека в комнате, общались друг с другом, разговаривали. Товарищи мои по несчастью, в большинстве своем люди интеллигентные и порядочные, – инженеры высокой квалификации. Работа интересная, связанная с проектировкой различных артиллерийских орудий, можно сказать, творческая работа. Во всяком случае я сразу же увлекся. Повезло мне еще и в том, что одним из руководителей «шарашки» оказался человек, с двоюродным братом которого я был хорошо знаком на воле. Через него и передал родным о своей судьбе.

Пробыл я на этой «воле» около трех месяцев. А потом произошло невероятное. Меня вызвали посреди рабочего дня в кабинет начальника. Там был какой-то человек, явно облеченный полномочиями. Он сказал, что меня отсюда отзывают, и велел немедленно собираться. Скоро мы были уже в Большом доме, где мне вручили документ о том, что 22 февраля 1940 г. военной коллегией Верховного Суда СССР мое дело прекращено «за отсутствием состава преставления», что я оправдан и освобожден...

Я прочел эту бумагу, раз, другой, и еще раз. Сел на стул и жалобным голосом опросил: «Так что же мне делать? Что дальше?»... Может быть, только сейчас я до конца понял смысл русского слова «обалдеть». Я обалдел. Я встал. Спросил хозяина кабинета: «Можно мне подойти к окну?». Он засмеялся нормальным человеческим смехом, как добрый знакомый: «Михаил Михайлович, Вы же свободны»...

Принесли мою одежду, деликатно вышли, дав мне возможность переодеться, пришла за мной машина – и через какой-нибудь час я был уже в дорогом семейном кругу, казалось, потерянном мною навсегда. Меня ждали: оказывается, жене сообщили об изменении моей судьбы накануне. Я тут же позвонил Урванцеву – он тоже только что вернулся домой...

Чувствовал ли я радость? Скорее, нет. Меня потряс произвол: мой арест был так же неправомерен, как и освобождение! Меня преследовала мысль, что я освобожден случайно, так же как раньше был убежден, что случайно посажен.

В душе осталась глубокая травма. Только теперь я реально ощутил тот моральный ущерб, который был причинен моей психике. Еще долго я просыпался и сразу закрывал глаза, мне становилось страшно: а вдруг это сон, вдруг я проснусь сейчас, по-настоящему, и окажусь в тюрьме. Потом я вставал и, выходя из комнаты, пугал жену, спрашивал разрешения...

Скоро я понял: мы с Урванцевым не одиноки – освобождены многие. Мне звонили какие-то люди и, не называя себя, опрашивали: «Михаил Михайлович вернулся?» Получив утвердительный ответ, говорили: «Слава богу», – и вешали трубку.

И все-таки жизнь, молодость, радость свободы брали свое. Очень помогли прийти в себя дети, мои замечательные мальчишки, Алешка и Мишка. На работу я был принят в качестве доцента ЛГУ на кафедру академика Л.С.Берга. Собирался писать заново канувшую в небытие, так и не возвращенную мне докторскую диссертацию...

Но за внешним благополучием скрывалась боль и тревога. Рудольф Лазаревич Самойлович, мой учитель и муж моей сестры, не вернулся. Нам о нем не сообщали ничего. Возможно, его уже не было на свете. Это жило во мне подспудно – всегда. И еще. Выкристаллизовалась мысль: не слишком ли много узнали мы, выпущенные из тюрьмы, чтобы долго оставаться на свободе? Мысль оказалась пророческой: 24 августа 40-го года за мной пришли во второй раз.

Я встретил ночных посетителей спокойно, может быть, с облегчением: очень уж мучительное это дело – ожидание. Попросил жену напоить меня на прощание чаем. Она предложила по чашке чая и тем, кто пришел. Они выпили, поблагодарили... И меня увели. Я уже знал, что жена ожидает Аленку. Увидел я их всех через пять лет, в городе Сыктывкаре... Но тогда казалось, что прощаемся навеки...

Теперь все шло очень быстро, так сказать, без лишних формальностей. Допросили меня всего один раз, причем это был другой, незнакомый мне следователь. Никакой ошибки уже не было: арестовали меня как зятя Самойловича и немецкого шпиона. Следователь был безукоризненно вежлив и сразу же предъявил мне новое обвинение, по ст. 58, п. 10, 7 и 11. Он посоветовал признаться в том, что я был завербован германской разведкой, чтобы не осложнять дело, ибо судьба моя решена самим фактом первого ареста и несущественно, каково обвинение. Правда, сказал он мне все так же любезно, есть возможность значительно смягчить приговор, если я соглашусь подтвердить и подписать показания некоего Бориса Рожкова. Это были совершенно бредовые показания. Показания загнанного в тупик, сломленного, запуганного и скорее всего физически истерзанного человека! В них обвинялись во вредительстве и предательстве геологи В.А.Обручев, Я.С.Эдельштейн, В.К.Котульский, М.П.Русаков, М.М.Тетяев, И.Ф.Григорьев, А.Г.Вологдин и еще несколько человек. Очевидно, намечено было раскрутить крупное «геологическое дело».

Отдаю должное моему следователю. Думаю, изучив мое предыдущее, первое дело, он понял, что дальше самооговора я не пойду, – во всяком случае слишком долго придется со мной возиться. Я отодвинул показания несчастного Б.Рожкова. Следователь так же молча положил их в ящик стола, предложив мне другую бумагу:

– А вот это Вы должны подписать.

И я подписал... Не все ли равно?... 30 декабря 40-го года, тройкой, без суда особым совещанием, я был приговорен к ИТЛ сроком на 8 лет. И вздохнул с облегчением: только не тюрьма...

Вначале все складывалось удачно, если можно употребить это слово в данной ситуации. Без изнурительного ожидания, уже через двое суток, я ехал к месту своего «назначения» в Архангельскую область. Нам повезло, ибо везли нас в относительно близкий лагерь, к тому же пользующийся у зеков доброй славой… Но, увы! Именно нашу группу, из пяти человек, здесь не приняли и отправили в одно из самых глухих мест Коми АССР, где только что был основан новый лагерь. Но и тут обстоятельства складывались для нас относительно благоприятно. Мы были почти первыми и, таким образом, сразу же стали «ветеранами», что безусловно дает преимущества по сравнению с вновь прибывающими, ну, хотя бы в том, что мы устроились на лучшие места в бараках и довольно свободно...

Здесь я пробыл три года. Вначале на общих работах – лесоповале. Что и говорить, ... тяжелая работа. Но я был молодой, сильный и была у меня полярная закалка, которая здесь мне очень пригодилась. Я ведь и край этот знал и любил – бывал в экспедициях. Признаюсь, что первое время, когда еще достаточно был крепок и не измучен постоянным недоеданием, самым тяжелым для меня и самым обидным представлялся не самый труд, а его бессмысленность. Казалось, что лес, который мы валили, никуда не идет, остается здесь же гнить или распределяется на нужды начальства лагеря. И отнюдь не один я такой был. Наше поколение, первое поколение новой интеллигенции, выросшей и выучившейся после революции, было, в подавляющем своем большинстве, глубоко и искренно преданно Советской власти и партии большевиков, загнавших нас в лагеря и ссылки – в этом-то и состоит чудовищный парадокс, ЗНАК ВРЕМЕНИ...

Как мы работали? В лесу огораживался участок, по его границам расставляли собак, давали «дневной урок» – и начинай, вкалывай... Пока не кончишь, в лагерь не отведут. Работали мы вместе с уголовниками, которые несомненно были сильнее и здоровее многих из нас – интеллигентов. Трагическим с первых же дней оказывалось положение людей, абсолютно непригодных к этому труду, непригодных и все... Они погибали быстро. В муках принимали свой конец. Но многие все-таки постепенно натаскивались, привыкали. И выживали. Однако никакой нормальный человек не мог долго вынести эту работу. Начинались отеки рук, отеки ног, кружилась голова, тошнило...

К концу дня группа работающих уменьшалась: выполнившие «урок» уголовники прохлаждались, посмеивались, а то и издевались над нами. Подгоняли: быстрее, быстрее, а то сидим тут из-за вас. Но никогда не помогали! Новичков спасала «артель» товарищей, бравших на себя в первое время большую часть их нормы. В пару со слабым становился сильный и тянул, тянул его, надрываясь сам... Каких я тут встретил людей! В этом и было мое спасение, в какой-то степени компенсация за все невзгоды. Кто были эти люди? Конечно, и наши, статья 58... Но вот кто меня поразил, так это «пострадавшие за веру». В нашем лагере была целая группа баптистов и староверов-раскольников, которые как-то удивительно «вписались» в лагерную обстановку. Это выражалось прежде всего в их отношении к тяжкой физической работе. Они рассматривали ее как испытание, посланное им Богом. Испытание, почти желанное, которое надо было пройти, преодолеть, – ПОСТРАДАТЬ!, чтобы заслужить божье расположение...

Когда нас выводили на работу, каждой группе придавалось вместе с конвоирами несколько собак. И не дай бог какому-нибудь наивному новичку, вроде меня, любителю собак, попытаться их погладить. Вот уж для кого мы были подлинные «враги народа». Как ни смешно это может показаться, меня неистовая собачья ненависть прямо-таки угнетала. Я воспринимал ее болезненно, при неизменном ее проявлении вновь и вновь расстраивался и как бы заново удивлялся...

Мне недолго пришлось быть на общих работах – и в этом, конечно, причина моего спасения: никакого «полярного» здоровья нехватило бы на лесоповал. Тем более, что уже давала себя знать боль в ногах, вначале на Севере обмороженных, потом после «горячей обработки» при допросах – суточных стояниях – уже никогда совсем не проходившая.

Должен сказать, что в жизни моей случалось немало чудес. В Печорском лагере – меня несколько раз переводили из одного пункта в другой – у меня оказался знакомый, и ни кто-нибудь, а сам начальник – капитан Шемина. Еще в кабинете своего следователя на Шпалерной я услышал о СЕВЖЕЛДОРЛАГЕ на строительстве новой Печорской магистрали, где начальником капитан Шемина. Что-то мне говорила эта фамилия, но я так и не вспомнил тогда. А потом долгий путь в тюремном вагоне, мучительный пеший этап в северной глухомани, общие работы на лесоповале – я и вовсе забыл о человеке с редкой фамилией – Шемина.

И вот теперь, едва нас пригнали в новый лагпункт, меня вызывают к самому начальнику. Иду в полном недоумении. Вхожу. Мне навстречу из-за стола поднимается человек, очень знакомый... Узнал! Я встречался с ним в Арктике несколько раз во время своих полярных экспедиций. Его представляли мне как строителя-железнодорожника, мы давали ему какие-то научные рекомендации. И в голову не приходило, где и какие дороги он строит, с каким контингентом рабочих, и о том, что он служит в «органах»...

– Здравствуйте, Михаил Михайлович, – сказал, он приветливо, но руки все-таки не подал. – Отношения у нас будут прежними, но афишировать мы их не будем...

Я никогда больше не был у него в кабинете, никогда не разговаривал с ним наедине, но незримую помощь своего начальника ощущал постоянно. Главное, на общие работы меня больше не посылали. Так и не знаю точно, была ли это только его инициатива или, как он сказал мне тогда же, при нашем первом лагерном свидании, с самого начала я был предназначен высоким начальством для руководящей работы, но в пути предписание это затерялось – о, всемогущая наша российская безалаберность!, – а теперь он его нашел, отыскал меня и вызвал...

У меня есть сейчас уникальная возможность – рассказать об ОБРАЗЦОВОМ лагере, во главе которого стоял не садист, не изувер, а ... хороший человек, сам в эту систему загнанный обстоятельствами. Что же «наилучшего» могла породить бесчеловечная эта система?

Железнодорожная магистраль, которую мы строили, целиком возводилась руками и под инженерным руководством тысяч заключенных, даровым, рабским трудом. Это было государство в государстве. Существовали одновременно две совершенно разные линии подчинения и субординации: одна – взаимоотношения с вольным инженерным начальством, специалистами-строителями высокого класса, другая – полное подчинение МГБ-эшному лагерному начальству. И если по первой линии мы чувствовали себя людьми и специалистами, то по второй – нас ежеминутно могли – и делали это! – сбросить в самое полное ничтожество и унижение. Мы должны были постоянно ощущать себя шпионами и вредителями, которым предоставлена возможность искупать свою «вину» перед народом и государством. Причем это отношение как к самым презираемым преступникам – предателям принимало особенно невыносимые формы от уголовников, которые всячески бравировали своей «идейностью», «преданностью» Советской власти, называли нас не иначе, как «сволочами» и «суками», «продавшими Родину», «контриками» на службе империалистов.

Вот в чем заключалась дьявольская хитрость создателей лагерного режима: убийцы, грабители, так называемый «контингент» неизбежно становились привилегированными членами сообщества, а «контрреволюционеры», в бесчисленных вариантах 58-й статьи, – попираемыми. И никакой, даже наш «идеально-справедливый» начальник ничего не мог сделать с этим страшным миром уголовников, бывших истинными хозяевами лагеря. КАК И БЫЛО ЗАДУМАНО!..

Помню одного из них. По имени, кажется, Николай, по кличке, очень ему несоответствовавшей, «Любезник». Бандит в полном смысле этого слова, совершавший на воле разбойные нападения, грабежи, кражи, – он-то и был у нас главарем, лагерной элитой, «аристократией» местного масштаба... Шантаж, обирание, издевательства – все нити сходились к нему, и всегда безнаказанно: преступный мир объединен, а мы разобщены и беспомощны, неспособны ему противостоять.

... Как я жду посылку!.. Надеюсь... Теряю надежду... Снова жду... И вот приходит... К самому дню моего рождения, поздней осенью, как по заказу, 29 ноября... Постарались мои родные: кусок сала, баночка домашнего варенья, кулечек конфет «Мишка на севере» – в молодости я сладкоежка был. И теплый свитер – надвигается зима, северные морозы... И я знаю, жена отрывает от себя последнее. Но протягивается к моей посылке рука. Рядом Любезник. Уж как я ни прятался, агентура его работает превосходно, Спокойно и нагло смотрит мне в лицо: «Мое!... Обещал... Давно уже мне продал... Забыл, что ли?... А ну, кто подтвердит? ... Кто постоит за правду?»... Одни молчат. Другие неопределенно кивают. Третьи подтверждают и «за правду» стоят.

Не всегда грабеж был таким откровенно наглым. Но редкая посылка доходила до адресата в целости, без предварительного вскрытия лагерными боссами. И из присланных денег нам доставалась лишь небольшая часть – почти все отбирали. Иногда удавалось получать свои деньги на имя вольнонаемных товарищей по работе и брать у них малыми дозами. Тогда можно было прикупать кое-что в лагерном ларьке к скудному нашему рациону...

Конечно, месяцы и годы горького опыта учили. Способы самозащиты были разные. Приглашали, например, вожака-уголовника на дележ, того же Любезника. Взяв себе лучшее, наделив кое-чем своих приспешников, он все-таки что-то оставлял хозяину посылки. Приходилось даже давать родным данные уголовного покровителя и просить посылать на его имя – тогда уже определенно можно было рассчитывать на «свою долю»... Но это все потом, потом, а вначале была полная беззащитность и чистый грабеж.

Я уже говорил, что начальник наш, капитан Шемина, был абсолютно бессилен противостоять уголовникам. Все, что он мог сделать – сделал: тайно, через помощников, предложил мне получать на почте деньги по частным переводам для наших з/к инженерно-технического персонала и приставлял ко мне в этот день охрану. Мне выдавалась доверенность на всю сумму, потом я частями распределял ее между владельцами, остальное запирал в служебном сейфе. Но и эти меры предосторожности не всегда оказывались успешными. Тогда я возвращался к товарищам с пустыми руками. И горько было, и обидно, и зло брало...

Я уже писал, что видел ТАМ не только человеческие отбросы: бандитов, негодяев, насильников, словом, подонков. Нет! В том-то и дело. Нигде, никогда, ни до, ни после я не встречал ВМЕСТЕ, сконцентрированно, столько хороших, прекрасных, душевных, ярких, одаренных, талантливых, благородных, мужественных – эпитеты можно подбирать бесконечно! – замечательных людей. Казалось, весь цвет нашего государства, необъятной нашей страны, от Балтийского моря до Тихого океана, собрали здесь, за колючей проволокой. Именно поэтому я не считаю эти страшные годы потерянными. Наверное, именно поэтому я сохранил – так считают мои родные и друзья – жизнерадостность и веру в человека. Много лет я мечтал о том времени, когда смогу рассказать обо всех, кого встретил ТАМ и кого помню...

Повторю, что приговорен был к ИТЛ 30.12.40 сроком на 8 лет. Но отсидел в лагерях только три о небольшим. 18 января 44-го из лагеря я был освобожден «за отбытием срока наказания с сокращением первоначального срока» Почему?... Дважды, в 42-м и 43-м годах, приказом по СЕВЖЕЛДОРЛАГУ НКВД «за высокие показатели по проведению работ на строительстве» мне снижали срок наказания. Я специально привел эти сухие строки. Обратите внимание на годы – ШЛА ВОЙНА! А мы тянули дорогу по вечной мерзлоте – единственную тогда такую дорогу в Европейской части Союза, и оказалась она в условиях войны и послевоенной разрухи жизненно необходимой...

У меня двойственное отношение к той моей, адовой работе. С одной стороны, я счастлив, по-настоящему счастлив, что удалось по мере сил и возможностей – СКОЛЬКО ЭТИХ СИЛ БЫЛО И СКОЛЬКО ВОЗМОЖНОСТЕЙ НАМ ПРЕДОСТАВИЛОСЬ ВОПРЕКИ НАШЕМУ ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННОМУ ПОЛОЖЕНИЮ – сделать что-то полезное для победы. С другой стороны, дорога эта поистине построена на костях, человеческих костях. В лагере находилось одновременно около 40 тысяч человек. Погибло, по моим расчетам, примерно столько же: от голода, болезней, непосильной работы, а сверх того от тоски. Лютой бывает тоска в неволе, не легче голода... Вот тем, кто выжил, «за высокие показатели»... и снижали срок наказания. Конечно, будь я не геологом-исследователем, не инженером-руководителем на этом строительстве, а вкалывай на общих работах, никогда бы мне никакого снижения срока не дождаться... ДОРОГИЕ ЭТО БЫЛИ КИЛОМЕТРЫ...

Не забуду дня, когда получил паспорт, настоящий паспорт, с настоящей пропиской! Паспорт был мне выдан железнодорожным РОМ МВД за номером 1-ПУ 550639, а прописали меня по адресу: поселок Железнодорожный, д. 21, кв. 5, 20.01.44 г. Впрочем, не подумайте, что я обрел подлинную СВОБОДУ и был вправе собой распоряжаться. До равноправного гражданина советской державы мне было еще далеко: меня оставили на том же строительстве. Только теперь я работал в качестве вольнонаемного и жил не в лагере. Позднее, сразу после окончания войны, в июне 45-го, мне разрешили изменить место ссылки – я выехал в Сыктывкар, куда, чтобы быть ближе ко мне, приехала из эвакуации моя жена с сыновьями Алешей и Мишей и дочерью Аленушкой...

С Сыктывкаром и Архангельском связана значительная и дорогая для меня страница моей жизни и работы. Если успею, расскажу о ней. Сейчас же, чтобы закончить начатое, – несколько дат...

5 ноября 1952 года особым совещанием МГБ было отказано в моей просьбе о пересмотре дела и снятии судимости...

7 апреля 1953 года я получил амнистию. В связи с этим был постоянно прописан в городе Архангельске...

5 января 1955 года получил извещение Прокуратуры СССР и Главной военной прокуратуры о том, что мое дело «ПРЕКРАЩЕНО ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ С ПОЛНОЙ РЕАБИЛИТАЦИЕЙ...».

Мы вернулись в Ленинград. Напомню – в первый раз меня арестовали в 38-ом. Прошло почти 17 лет.



* На первый допрос М.М.Ермолаев был вызван 14.08.38 г., т.е. почти через полтора месяца!



Литературная запись Тамары Львовой.



Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 19.12.2009, 5:59
Сообщение #6


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Владимир Крупин: "Господь дал нам Сталина в это время"



Русский писатель рассуждает, почему образ советского вождя становится в глазах общества все более положительным …

"Таких результатов следовало ожидать, потому что либеральная пропаганда, которая на протяжении долгого времени без передышки забрасывала грязью образ Сталина, явно перестаралась. И свершился совершенно понятный откат. Если Сталин действительно был таким, каким его изображает либеральная пропаганда, то возникает вопрос: почему мы победили в Великую Отечественную войну? Как же мы первыми в мире вышли в космос? Как случилось, что, выражаясь словами Черчилля, Сталин получил Россию с сохой, а оставил ее с ядерным оружием? Здесь нужно быть объективным", - сказал в интервью "Русской линии" известный русский писатель Владимир Крупин, комментируя результаты опроса ВЦИОМ, посвященного отношению россиян к Сталину.

В преддверии 130-летнего юбилея со дня рождения И.В.Сталина (21 декабря) Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) представил данные о том, как россияне оценивают этого советского лидера и что думают о том, нужен ли нашей стране сегодня руководитель сталинского типа.

Как выяснили социологи, положительное отношение к Сталину перевешивает негативные эмоции. Положительные эмоции по отношению к советскому вождю испытывают 37%: 26% - уважение, 8% - симпатию, 3% - восхищение. 28% относятся к Сталину с безразличием, а на негативное отношение указывают 24%: у 13% Сталин вызывает неприязнь, у 6% - страх, у 5% - отвращение. У представителей различных возрастных групп Сталин вызывает различные эмоции: пожилые россияне чаще испытывают к нему уважение (35% против 22% среди молодежи) и симпатию (11% против 4% соответственно). Молодежь, как правило, сообщает о своем безразличии к этой персоне (38%), сообщает сайт ВЦИОМ.

Большинство россиян (54%) высоко оценивают лидерские качества Иосифа Сталина: 30% - выше среднего, 24% - очень высоко. Четверть опрошенных считает, что Сталин имел средние способности к руководству страной (25%). В меньшинстве - те, кто низко оценивает лидерский потенциал этого человека: 4% - ниже среднего, еще 4% - очень низко.

Что касается личных качеств Сталина, то россияне чаще всего считают их средними (31%). Впрочем, 27% отзываются о них положительно: 19% оценивают их выше среднего, 9% - очень высоко. 23%, в свою очередь, ставят низкую оценку личным качествам Сталина: 14% - ниже среднего, 9% - очень низко.

Чаще всего россияне соглашаются с мнением, что Сталин - жестокий тиран, виновный в уничтожении миллионов людей (35%), однако в той же степени приписывают ему главную роль в победе в Великой Отечественной войне (35%). Наши сограждане также склонны поддерживать тезисы о том, что только такой жесткий правитель был способен управлять страной в условиях классовой борьбы (15%) и что мы еще не знаем всей правды о Сталине (26%). У россиян нет единой точки зрения о том, продолжил ли Сталин дело Ленина, или свернул с его пути (6 и 8% соответственно). При этом большинство россиян не видит необходимости в том, чтобы во главе нашей страны стоял политик типа Сталина (58%). Согласных с тем, что сейчас нам нужен именно такой лидер - 29%.


"Я - русский православный человек и признаю совершенно спокойно, что Сталин никакой особой любви к русскому народу не испытывал, - отметил в своем комментарии Владимир Крупин. - И когда он поднимал рюмку по случаю Дня Победы за здоровье русского народа, то русскому народу - терпеливому, многострадальному и смиренному - хватило, чтобы поверить: вот как нас любит дорогой товарищ Сталин! Нет, вряд ли он любил русский народ. Он был человеком властолюбивым и подозрительным".

"Но вместе с тем надо говорить о нем объективно, стоять не на патриотической или либеральной точке зрения, а на исторической, - подчеркнул писатель. - Может быть, мы даже еще и не дожили до осознания этой крупной фигуры ХХ века. Давайте представим на его месте Бухарина, Кирова, Троцкого, Каменева, Зиновьева. Справились ли бы они с теми задачами, с которыми справился Сталин? Выиграли бы они Великую Отечественную войну, которая была войной не только с фашистской Германией, а со всей Европой? Это ведь какая гигантская машина на нас шла - немцы, чехи, венгры, австрийцы, испанцы, итальянцы, норвежцы, финны, датчане и многие другие! Это была схватка Света и Тьмы. И тут надо отдать Сталину должное: представьте себе, что мы бы не победили - всё, мир бы кончился!"

"Главной виной Сталина называют репрессии. Всё так. Но опять давайте посмотрим исторически. Может это и дико звучит, но кто более православен - Путин, Медведев или Сталин? Наши сегодняшние лидеры стоят со свечками, крестятся, а что творится в стране? А были ли в сталинские времена проститутки и наркоманы, коррупция, продажность, чудовищное воровство, хулиганство? Не было. Поэтому ответ напрашивается сам собой. А что касается того, что люди затягивали пояса при индустриализации, так это совершенно нормально. Давайте вспомним времена фараонов, время судей израильских, ведь на эпоху надо смотреть исторически. А когда начинают ныть и хныкать, говоря лишь о репрессиях и культе личности, то это не что иное как пустое либеральное кваканье. И я имею право так говорить, потому что я внук репрессированного, у меня дед был сослан в Нарымский край, а его дети (мой отец и его сестры) от него не отказались, и поехали вместе с ним в ссылку. А отец моей матери за то, что отказался в Пасху работать, сел в тюрьму. Так что я потомок тех, кто подвергся сталинским репрессиям. Но объективно я знаю, что оба мои деда никогда не имели ничего против России, против государства. Разве можно плохо думать о своей Отчизне, если тебя лично обидели, на мозоль наступили?" – вопрошает писатель.

"Поэтому объективно говоря, Господь дал нам Сталина в это время. И тут надо вспомнить некролог Сталину, написанный Патриархом Алексием. Ведь именно Сталин восстановил Патриаршество. Да и в крови Царской Семьи Сталин не запачкан, что тоже очень для нас, монархистов, важно. Поэтому скажу так: Сталин - это сложнейшая фигура, и хотя я никакой любви к нему не испытываю, но должен признать его величайшей личностью в истории России. По своему размаху она равна великим нашим Царям", - заключил Владимир Крупин.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 23.12.2009, 2:45
Сообщение #7


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Волков О. В. Погружение во тьму. - М. : Мол. гвардия : Т-во рус. худож., 1989. - 460 с. - (Белая книга России ; вып. 4).
http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/a...206&aid=727


Послесловие
Социальные взрывы не проходят в строго определенных временных рамках. События имеют следствия, растягивающиеся на длительный исторический период и затрагивающие судьбы людей, поколений, которые непосредственно в общественной ломке не принимали участия. Октябрьская революция стоит в ряду явлений всемирно-исторического значения не столько потому, что знаменовала кардинальное изменение социально-политического уклада, сколько по последующему развитию русской национальной судьбы и определению места и роли новой государственности во всемирной истории. Такой подход к российской революции дает возможность взвешенно оценить ее саму, не скатываясь на позиции абсолютизации роли февральского заговора буржуазии или собственно вооруженного восстания в Октябре 1917 года. Он позволяет считать, что только розовая или только черная краски не могут быть средством изображения и выражения события мирового значения. Как бы ни был драматически напряжен путь России после Октября, он не вписывается в любую одностороннюю интерпретацию. Следовательно, именно национальная историческая жизнь и ее идеалы только и могут помочь понять судьбоносность для русской и всемирной истории Октября, но, к сожалению и горю нашему, пристрастия еще оказывают определяющее влияние на теоретическое и художественное осмысление этого грандиозного события в истории нашей Родины.
Послесловие Э.Ф.Володина
Понятно, что личные пристрастия необходимо присутствуют в оценках революции и последующих событий у каждого, кто к ним был причастен. Возьмите литературу, эссеистику или воспоминания, созданные в первое послереволюционное десятилетие участниками гражданской войны — нашей национальной трагедии, — и вы увидите, какая категоричность движет пером любого — ив стане победителей, и в рассеянии побежденных. Беда наша в том, что подлинное осмысление гражданской войны как трагедии нации состоялось лишь в эпохальном «Тихом Доне» М. А. Шолохова. Зато потоком валила литература и делалась иная околохудожественная продукция, где красные конники лихо рубили белых и играючи совершали подвиги в стане пьяных и тупых белогвардейцев.

Но была еще и судьба людей, не покинувших страну, не согласившихся с крайностями победителей, понимавших, что причастность к жизни народа сама по себе освобождает от ответственности за социальное происхождение или конфессиональную принадлежность. Противоестественное нагнетание террора после гражданской войны, политическая борьба, использующая репрессивный аппарат, оперирование классовыми категориями в отношении конкретной личности, то есть игнорирование или подавление личности,



- 461 -
результатом имели явно проглядываемый национальный геноцид и культурно-исторический погром, осуществлявшиеся в 20—30-е годы. Об этом трудно писать по прошествии десятилетий, но каково было тем, кто испытал на себе всю немотивированную тяжесть репрессий и не только выжил, но и сохранил в себе человека по высшему и нравственному счету? Думаю, что читатель нашел эти ответы в прочитанной книге воспоминаний Олега Васильевича Волкова.

У каждого остаются свои впечатления от прочитанного. Поделюсь ими и я. Многое, описанное О. В. Волковым, было известно по другим публикациям, опытам обобщения фактов и философским раздумьям соотечественников, где бы они ни проживали. Потому не сами по себе сообщаемые факты, а собственная судьба писателя и мужество русского человека, ставшего на почву православной нравственности, заставляли напряженно следить за коловращением жизни и сопереживать автору воспоминаний. И совсем не ужасы, о которых пишет О. В. Волков, были уроком для меня, так же как не авторские обобщения по поводу нашей истории XX века потрясали при чтении.

Читая «Погружение во тьму», я все время следил за тем, как возвышался, человеческий смысл существования в бесчеловечных условиях бытия. Поражался запасу жизненных сил, позволившему пройти через муки и страдания. И потрясала нравственная чистота, которая сохранила Олега Васильевича там, где нравственность попиралась по существу или походя. И еще размышлял я о том, какую же великую! историю имела моя страна и мой народ, если вырастили они людей, воззвавших из бездны к достоинству человеческому и любви.

Это книга великой надежды. Это рассказ о достоинстве, на котором только и может устроиться национальная история и судьба людей. Но это еще и предупреждение. Упаси нас Бог еще-раз во имя самых немыслимых благ земных пройти через ту бездну, из которой одни выходят очищенными страданием, а другие остаются в ней ее творцами и сопричастниками.

Да минует нас чаша сия.

Э. Ф. Володин,

доктор философских наук
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 26.12.2009, 3:00
Сообщение #8


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Зэковская геология. Репрессированные геологи.


60 лет назад, в конце сентября 1945 года, был создан Центральный геологический музей Колымы. Сегодня он находится в здании СВКНИИ и насчитывает более 10 тысяч экспонатов. Это - осязаемая история Территории. Но кто ее создавал?

Репрессированные геологи. Ведь если обобщить архивные данные, то, кроме молодых выпускников институтов, зэками не были, пожалуй, лишь Билибин и Цареградский...

«Музей» трагедий и разбитых судеб.

В этой публикации мы не будем вспоминать известные фамилии. Об И. Молодых, Ю. Розенфельде, Д. Казанли, Д. Вознесенском, Б. Бруновском, А. Болдыреве и некоторых других написано много.

Подчеркну лишь, что все они были осуждены, считались «врагами народа». Одних расстреляли, другие отрабатывали свое «прощение» на Колыме. Кроме них зэками прибывали в бухту Нагаева или получали сроки в Магадане еще сотни и сотни специалистов: академики, руководители институтов, доктора наук. Встречались даже геологи-иностранцы. А иногда к зэковской геологии имели отношение самые неожиданные фигуры - художники, артисты, музыканты...

Вообще, складывается совершенно четкое определение того, что происходило. Самых непокорных расстреливали. Для примера остальным. Другим же опытным геологам по всей стране специально давали сроки, чтобы они подневольно работали в ГУЛАГе. Не только на Колыме, но и на Чукотке, в Воркуте, Ухте, Норильске - там, где разведывали и добывали золото, платину, олово, уголь, уран.

Так было дешевле и проще. С политической же стороны очень удобно - в основной своей массе геологи, особенно родившиеся до большевистского переворота, не очень-то любили советскую власть. Их, свободолюбивых интеллигентов, обвинить в любых преступлениях оказывалось очень легко.

...Тысячи судеб сломаны. Тысячи жизней завершились трагедией. А ведь без этих людей не было бы сегодняшней Колымы и Чукотки. Поэтому в год 60-летия музея СВКНИИ «Вести города М» попытаются создать свой «музей» - репрессированных и погибших геологов. Сегодня - первая публикация. Мы ждем от читателей откликов, и, если они есть, новых сведений. Вспомнить надо всех репрессированных геологов.
Внук Троцкого и венгр-контрразведчик...

Для удобства список дается в алфавитном порядке. Фамилия, имя, отчество, год рождения (смерти), короткая биография. Некоторые данные могут быть не совсем точными или полными.

Абрамович Борис Аронович. 1909. Геолог. Учился в Германии, затем во Франции, в Тулузе. В 1932-м арестован французскими властями за участие в антифашистской демонстрации. В 1933-м поступил на работу в Военный институт рационализации труда.

С 1935-го по договору с Дальстроем работал в Магадане инженером-геологом, а после организации Северного горнопромышленного управления - начальником отдела труда и заработной платы. Арестован 11 мая 1938-го в Хатыннахе, 9 июня доставлен в Магадан. Ему было предъявлено обвинение во вредительстве, в принадлежности к «антисоветской повстанческой организации», шпионаже. Освобожден в 1941-м. Реабилитирован в 1956-м.

Авраменко Петр Иванович. Прораб-геолог, поисковик, чертежник-картограф. Выслан на Колыму в 1939-м. Работал в геологосъемочных партиях. В конце 50-х - начале 60-х в Тенькинской экспедиции Верхне-Колымского РайГРУ (пос. Усть-Омчуг).

Баженов Иван Кузьмич. 1890-1982. Минералог, геохимик, специалист по рудным месторождениям. Доктор геолого-минералогических наук, профессор. В 20-е годы - сотрудник Сибирского отделения Геолкома. Преподавал в Томском университете, заведовал кафедрой, последние три года перед арестом был деканом. Исследователь Алтае-Саянской горной области, первооткрыватель Тейского железорудного и Горячегорского нефелинового месторождений, консультант по поискам радиоактивного сырья и алмазов.

Арестован в 1949 г. по «красноярскому делу» и постановлением ОСО при МГБ СССР приговорен к 15 годам ИТЛ. Срок отбывал на Колыме, в пос. Дебин; в 1951-1954 годах находился в лагере в Магадане, работал вне зоны в дальстроевской шарашке (Северная КТЭ № 8), занимавшейся урановыми месторождениями Бутугычаг и Северное. Реабилитирован в 1954-м. После реабилитации продолжал работать в Томском университете до 1973 г.

Балушев Александр Николаевич. 1902-1966. Геолог. В 1931-м окончил ЛГИ, где работал в студенческом обществе под руководством А. Бетехтина и открыл одну из разновидностей кобальтсодержащего пирита. После окончания института работал в Казахстане в тресте «Каззолото». В конце 30-х годов руководил геологической службой треста.

Был арестован вместе с группой в 29 человек. Не выдержав пыток, признался, что был шпионом немецкой, а затем японской разведок, никого не оговорил. Получив срок, этапирован на Колыму. Работал в Сеймчанском р-не на лесоповале, лесосплаве, в пекарне, сапожной и портновской мастерских.

В 1945-м был расконвоирован и стал работать геологом на вновь открытом месторождении Омчак (участок «Наталка»). Продолжал активно работать и после случившегося с ним несчастья - обморожения и ампутации кистей рук.

Был ведущим геологом в подсчете запасов Омчакского золоторудного узла и одним из авторов объяснительной записки к нему. За эту работу руководители Верхне-Колымской геологической службы удостоены Сталинской премии, но А. Балушев остался без наград. После реабилитации продолжал участвовать в полевых работах. Уехал с Колымы в начале 60-х годов.

Баниолесси Аркадий Евгеньевич. 1878-1938. После окончания Петербургского военно-топографического училища (1903) служил в царской армии, после 1917 г. - в армии Колчака, затем в Красной Армии - топографом-геодезистом. В 1927-1932 годах работал производителем топогеодезических работ в Геолкоме-ЦНИГРИ, затем в НГРИ в Ленинграде. С 1933-го - на Сахалине и Камчатке, с 1936 - зав. геодезическим справочным бюро Дальст-роя в Магадане. В 1938-м был обвинен в шпионаже в пользу Японии и умер во время следствия. Реабилитирован в 1958-м.

Бачи Золтан Золтанович. 1922. Венгр, родился в Венгрии. Окончил математико-естественный факультет университета г. Сегед. После защиты магистерской диссертации работал в ун-те на кафедре минералогии и петрографии. В 1944-м был призван в венгерскую армию, служил во 2-м отделе Генштаба (контрразведка). 19 сентября 1945 г. был арестован органами «Смерш» и осужден военным трибуналом гарнизона советских войск на 10 лет ИТЛ. В систему лагерей Дальстроя, в Магадан прибыл 3 февраля 1947 г. настолько истощенным, что был помещен в больницу пос. Дебин.

Срок отбывал в Берлаге, работал машинистом электровоза на руднике «Холодный». В 1953-м был определен на поселение в пос. Усть-Таскан, где работал на узкоколейке помощником машиниста, а затем по вызову его направили в Ягодное на должность музыкального руководителя Дома культуры. После реабилитации в 1958-м обратился к министру геологии с просьбой разрешить работать в геологической службе по специальности. Работал в Берелехской экспедиции (пос. Нексикан) ст. техником-геологом, горным мастером на поисковых работах, ст. геологом. В 1970-м приехал в Ленинград, работал в Агрофизическом НИИ. Вышел на пенсию в 1985-м. Реабилитирован в 1993-м.

Бененсон Анна (Дора) Семеновна. 1900. Геолог. Окончила МГРИ. Работала на Колыме начальником прииска Ха-тыннах. Арестована 8 ноября 1938-го. Обвинялась в том, что систематически проводила среди лагерников антисоветскую агитацию, была тесно связана с заключенными, осужденными за контрреволюционную троцкистскую деятельность, поддерживала нелегальную переписку и помогала «врагам народа». На следствии подвергалась пыткам и унижениям. Суд ее оправдал. В ноябре 1941-го покинула Магадан.

Богацкий Вячеслав Вячеславович. 1913-1981. Геолог, геофизик. Доктор геолого-минералогических наук. Специалист по структурам рудных полей- и по применению математической статистики в геологии. Родился в Петербурге. Первый раз был арестован студентом в 1935-м, судим специальной коллегией Западно-Сибирского краевого суда и приговорен к ссылке в Хабаровский край на 5 лет. С 1935-го по 1940-й работал на строительстве железной дороги Волочаевка-Комсомольск.

С 1943-го руководил разведкой Ирбитского железорудного месторождения. Второй раз был арестован в мае 1949-го по «красноярскому делу». Осужден на 15 лет ИТЛ. Срок отбывал в колымских лагерях, работал в «шарашке» -Северной КТЭ № 8 при Первом управлении Дальстроя. Занимался методикой разведки и подсчета запасов, жил в зоне. В 1953-1954 годах был ст. геологом ГРУ. После реабилитации (1954) работал в Красноярском ГУ.

Борзых Михаил Васильевич. 1902. Геолог, выпускник МГРИ. Работал на Колыме гл. инженером прииска «Стахановец». Арестован 30 июня 1938-го. Обвинен в том, что по заданию антисоветской организации укрывал действительные запасы золота, умышленно занижал план золотодобычи и т. д. В июне 1940-го был оправдан и после освобождения покинул Магадан.

Бронштейн Валерий Борисович, 1924. Геофизик, внучатый племянник Л. Троцкого. В 1937-м после расстрела отца и ареста матери был направлен в Даниловский детский приемник, откуда его взяла на воспитание бабушка по материнской линии. В 1941-м поступил в Московский нефтяной институт, в 1942-м призван в армию.
Участник ВОВ, награжден 13 правительственными наградами. После демобилизации (1946) продолжил учебу. Арестован в июне 1948-го как «внук Троцкого» (социально-опасный элемент). Приговорен ОСО МГБ СССР к 5 годам ссылки. Этапирован на Колыму, где работал под руководством Н. Софронова в должности начальника геофизического отряда, затем - партии и группы партий. После реабилитации (1955) - начальник геофизической экспедиции Якутского ГУ. Вернулся в Москву в 1959-м.


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 28.12.2009, 0:47
Сообщение #9


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ЛАГЕРНАЯ СИСТЕМА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕПРЕССИИ (1918-1953)

Л.П.Беляков



В формировании советской лагерной системы, до 1953 включительно, намечаются четыре этапа: 1918-1922, 1923-1929, 1930-1940, 1941-1953. Эти этапы в целом совпадают с основными периодами развития государства: военного коммунизма и гражданской войны, НЭПа и начала индустриализации, построения социализма, войны и послевоенной реконструкции.

Начало формирования лагерной системы относится к апрелю 1918, когда Главное управление мест заключения (ГУМЗ) Наркомюста было преобразовано в Центральный карательный отдел и возникли места заключения при ВЧК, включившие и концлагеря для бывших военнопленных и беженцев периода первой мировой войны. Роль этих лагерей существенно возросла с началом гражданской войны. Создаются и трудовые концлагеря при ЧК и Отделе принудительных работ НКВД. В эти лагеря были направлены и осужденные по делу «Петроградской боевой организации В.Н.Таганцева» (см. статью в книге). К концу 1922 в подчинении ГУМЗ НКВД уже функционировало несколько разновидностей лагерей: лагеря особого назначения, общего типа, для военнопленных, производственные и временные полевые лагеря.

В ведении ГНУ НКВД находилось несколько тюрем, называвшихся политизоляторами, и Управление северных лагерей — знаменитые Соловки. В сознании советских людей слово «Соловки» ассоциируется прежде всего со словом «лагерь», а не с группой островов в Онежском море. В 1922 г. Соловецкий архипелаг вместе со всеми находящимися там монастырями был передан в распоряжение ГНУ [1]. Здесь был создан лагерь, официальное название которого до 1925 г. — Северные лагеря особого назначения [1], или Соловецкий лагерь принудительных работ особого назначения (СЛОН) [2]. Вдохновителем и разработчиком идеи подобного лагеря был Глеб Бокий [З]. Предполагалось создать на изолированных от мира островках концентрационный лагерь для интеллигенции, без каторжного труда. Но за два-три года политизолятор для эсеров, анархистов, эсдеков, бывших белых и царских офицеров превратился в концлагерь для уголовников и политических заключенных, где утверждалась идея принудительного труда и уничтожения людей [4].

К 1929 на Соловках действуют уже десятки промышленных производств, на материке одно за другим возникают новые лаготделения, лагпункты, лесные командировки и подкомандировки. Если в 1923 на Соловках находилось около 4 тыс. заключенных, то в 1927 — уже более 20 тыс., а в начале 30-х годов система Соловецкого лагеря (вместе с отделениями на материке) вмещала более 65 тыс. заключенных, из которых уголовников-рецидивистов было не более 20% [1]. 16 ноября 1931 на базе Соловецкого лагеря был создан Беломорско-Балтийский ИТЛ, численность которого в 1932 составляла 126 тыс. чел. [4]. На Соловках, так же как, вероятно, и в других лагерях, по присылаемым спискам расстреливали меньшевиков, эсеров, троцкистов, правых и т.д. Один из первых массовых расстрелов (300 чел.) произошел в октябре 1929. В лагере была очень высокая смертность из-за непосильного физического труда, недостаточного питания и плохого медицинского обслуживания, а также из-за систематической неподготовленности лагеря к зиме, когда из-за ледостава задерживались поставки продовольствия с материка. Иногда за зиму погибала треть лагерников. Гибли также от избиений и эпидемий. В 1929 почти 20 тыс. умерло от тифа [2]. В разные периоды существования лагеря, начиная с 1924, в числе заключенных в нем находилось несколько десятков человек, профессионально связанных с геологией. Чудовищным эпизодом истории Соловков был массовый расстрел 27 октября-2 ноября 1937 под Медвежьегорском по приговору особой тройки УНКВД более тысячи (1111 чел.) заключенных, среди которых были и геологи.

С образованием ОГПУ (июль 1923) в его ведение перешли все места заключения, в том числе и политизоляторы (Верхнеуральский, Суздальский, Тобольский, Челябинский и Ярославский), подчинявшиеся тюремному отделу ОГПУ. Для увеличения рентабельности мест заключения ВСНХ РСФСР принял постановление от 19 декабря 1926 «Об использовании на лесозаготовках труда заключенных». К 1929 заключенные становятся основными заготовителями леса, продажа которого была существенным источником валютных поступлений. В 1929 появляется и распоряжение об использовании заключенных для «колонизации отдельных районов и эксплуатации их природных богатств». В конце 1929-начале 1930 в системе ОГПУ создаются крупные ИТЛ: Дальневосточный, Сибирский, Казахстанский, Среднеазиатский, позднее (1931) — Ухтпечлаг (развитие Ухтинского нефтеносного и Печорского угленосного районов), Свирский и Темниковский ИТЛ, Белбалтлаг (строительство ББК). В задачу крупных лагерей ОГПУ входили «эксплуатация природных богатств путем применения труда лишенных свободы» людей и их «закрепление» в этих районах после освобождения.

Одним из главных направлений «деятельности» ОГПУ с конца 20-х годов становится борьба с «экономической контрреволюцией», «вредителями» и «шпионами» в среде старых (дореволюционных) специалистов. Характерными для этого периода являются известное «шахтинское дело» 1928 и «дело Геолкома» 1928-1929 (см. статьи в книге), за которыми последовали «дело о вредительстве в золото-платиновой промышленности» 1930, «дело о вредительстве в нефтяной промышленности» 1930-1931, «дело о вредительской и шпионской деятельности контрреволюционных групп в геологоразведочной промышленности» 1932 г. и многие другие.

Управление лагерями, организованное 25 апреля 1930 и получившее менее чем через год статус Главного управления (ГУЛАГ), контролировало не только лагеря. В ведении ГУЛАГа находились также все спецпереселенцы и ссыльные. С началом кампании борьбы с «вредителями» ГУЛАГ получил возможность пользоваться подневольным трудом и специалистов горно-геологического профиля. Стали создаваться соответствующие экспедиции ОГПУ: в 1929 Ухтинская [б], в 1930 Вайгачская [7]. В 1930 были организованы и так называемые «шарашки» (в том числе геологические) — «особые места заключения», полутюрьмы-полуинституты, где осужденные на различные сроки представители научно-технической интеллигенции проводили технические или научно-исследовательские работы по заданию «органов». Задача создания таких мест заключения была сформулирована в циркуляре ОГПУ от 15 мая 1930 «Об использовании на производстве специалистов, осужденных за вредительство». Так в 1930 была организована одна из первых геологических «шарашек»— 0ГБ (Особое геологическое бюро) в Мурманске, где трудились заключенные М.Н.Джаксон, С.В.Константов, В.К.Котульский, С.Ф.Малявкин, А.Ю.Серк, П.Н.Чирвинский. В конце 40-х годов функционировали «шарашки» дальстроевская (Северная комплексная тематическая экспедиция № 8) и красноярская (ОТБ-1 «Енисейстроя», см. статью). В разные годы заключенные геологи работали (не по специальности) и в научно-технических «шарашках», — особых технических бюро ОГПУ и его «наследников» (М.М.Ермолаев, Д.И.Мусатов, С.М.Шейнманн).

В феврале 1930 появилось постановление ЦИК и СНК СССР по раскулачиванию. Поздней осенью 1930 было объявлено о раскрытии работниками ОГПУ новой массовой «вредительско-шпионской организации», в которую входили старые (с дореволюционным стажем) технические специалисты и ученые. С 25 ноября по 7 декабря 1930 в Москве в Доме Союзов специальное присутствие ВС СССР под председательством Вышинского при государственном обвинителе прокуроре РСФСР Крыленко рассмотрело дело о преступной деятельности так называемой «промышленной партии». В обвинительном заключении утверждалось, что за последние два года преступная деятельность «промпартии» выразилась в усилении вредительства в народном хозяйстве, особенно в планировании снабжения топливом, металлом, энергией, текстилем, и в шпионаже по экономике и обороне в пользу Франции. «Промпартия», созданная на базе некоего «Союза инженерных организаций», существовавшего с 1925, ориентировалась на необходимость «вооруженного свержения советской власти и насильственного восстановления капиталистического порядка». В предполагаемом новом правительстве пост премьер-министра должен был занять горный инженер П.И.Пальчинский [8]. «Дело промпартии» по своему содержанию (политической направленности, составу фигурировавших во время следствия обвиняемых) «увязывало» в одну систему дела о «вредительстве» и «Академии наук» 1930-1931 (см. статью).

С 1931 ГУЛАГ из поставщика рабочей силы превращается в производителя работ. В 1931 был создан Дальстрой — Главное управление строительства Дальнего Севера. В подчинении Дальстроя находился организованный в апреле 1932 Северо-Восточный ИТЛ (формально — в ведении полномочного представителя ОГПУ по Дальневосточному краю). Лагерная система Дальстроя постоянно расширялась, число лагерей достигло 26. Непосредственное руководство лагерями осуществлял начальник Дальстроя. Начальники производственных горнопромышленных управлений (по добыче золота, олова, урана, угля и других полезных ископаемых) и управления по дорожному строительству стали начальниками соответствующих лагерей. Количество заключенных в Дальстрое к 1 января 1953 составило 175 тыс. человек [1]. Численность всего «пенитенциарного населения» Дальстроя могла достигать 2-3 млн человек [2]. Через лагеря и тюрьмы Колымы в разные годы прошли десятки репрессированных геологов.

Осенью 1932 для строительства канала Москва-Волга создается Дмитровский ИТЛ, для строительства ж. д. на Востоке — Байкало-Амурский ИТЛ. Единственным объектом, деятельность которого широко освещалась и пропагандировалась в качестве яркого свидетельства торжества политики «перековки» «врагов пролетариата» в сознательных тружеников, был Белбалтлаг. Строительство заключенными Беломорско-Балтий-ского канала имени Сталина, нелегкий труд чекистов нашли отражение в кинофильмах и пьесах, а также в известной книге [9].

Между тем, смертность заключенных возросла: с 4.8% в 1932 до 15% в 1933. На 1 января 1934 в ведении ГУЛАГа находилось 14 ИТЛ, а количество заключенных составляло 510 тыс. человек. Кроме лагерей ГУЛАГа, существовали исправительно-трудовые учреждения (ИТУ), подчиненные Главному управлению ИТУ Наркомюста РСФСР. В конце 1934, когда ИТУ были переданы в ведение ГУЛАГа, в них находилось около 400 тыс. заключенных.

К борьбе с партийной оппозицией, начавшейся в 1927, примыкала акция в 1935 очистки Ленинграда от СОЭ, — «бывших» (см. статью в книге). В 1936-1937 в Москве прошли беспрецедентные по цинизму и жестокости процессы над «троцкистско-бухаринскими извергами»: дела Зиновьева, Каменева и др., Пятакова, Радека и др., Тухачевского, Якира и др., Бухарина, Рыкова и др. В это страшное время прошли массовые аресты ученых, — геофизиков, геологов, астрономов, математиков, «объединенных» НКВД в «фашистскую троцкистско-зиновьевскую террористическую организацию» (см. статью в книге).

Аресты ученых-геологов прошли и непосредственно перед открытием в Москве XVII сессии Международного геологического конгресса. С мая по июль 1937 были арестованы намечаемые участники сессии А.Я.Микей, Г.Н.Фредерике, Д.И.Мушкетов, М.Н.Пухтинский. Фредерикс только что вернулся из лагеря и еще не приступил к работе. Предполагалось, что он станет одним из руководителей Пермской экскурсии. Тогда же был арестован известный партийный деятель, начальник Уральского ГУ Б.В.Дидковский. Он, так же как и Мушкетов, принимал активное участие в организации конгресса. Дидковский, Мушкетов и Фредерикс были расстреляны в феврале 1938.

Пропагандистское значение конгресса было настолько велико, что в число его участников были включены геологи, вернувшиеся из лагерей и ссылок: К.Н.Вендланд, Д.И.Выдрин, И.И.Гинзбург, П.А.Двойченко, М.О.Клер, А.И.Козлов, А.Н.Криштофович, Б.А.Линденер, Н.Ф.Погребов, И.В.Попов, А.М.Фокин. На конгрессе присутствовали и находившиеся в ссылке С.И.Ильин, И.Т.Линдтроп, Б.Ф.Мефферт, В.Г.Хименков. Известно, что некоторые крупные ученые (В.К.Котульский, Н.Н.Тихонович), находившиеся в заключении, также появились на заседаниях конгресса в сопровождении собственного «секретаря» в штатском. Были даже опубликованы тезисы их докладов. Аналогичный эпизод произошел с М.М.Ермолаевым, заключенным Севжелдорлага: в сопровождении сотрудника НКВД в 1942 или 1943 он присутствовал в Москве на международном симпозиуме по строительству на многолетнемерзлых грунтах.

В августе 1937 в стране начались массовые репрессии. Создавались новые лесозаготовительные лагеря (в августе 1937 — семь, в начале 1938 — шесть), было организовано еще 9 лагерей для строительства промышленных объектов. К апрелю 1938 количество заключенных в лагерях и тюрьмах ГУЛАГа превысило 2 млн человек. На конец 1939 число ИТЛ достигло 58. В 1940 были организованы Управления НКВД по ж.-д. и гидротехническому строительству. К концу 1940 в ведении НКВД находилось 70 лагерей.

С началом войны количество действующих строительных объектов ГУЛАГа значительно сократилось, было мобилизовано в армию большое количество заключенных (в 1941 — 420 тыс. человек). Одновременно в лагерях резко увеличилась рабочая нагрузка, ухудшились условия содержания, возросла смертность. В 1942 в лагерях, отдельных лагпунктах и колониях цифра умерших достигла 25% среднегодовой численности. В 1941 ГУЛАГ пополняется и «трудмобилизованными» советскими гражданами, преимущественно немцами. Сведенные в рабочие колонны «трудармейцы» не считались заключенными, но жили в тех же лагерях на казарменном положении и были заняты на тех же работах, что и заключенные. В годы войны в «трудармию» было мобилизовано более 400 тыс. человек.

19 апреля 1943 была введена публичная казнь через повешение и ссылка в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Были созданы специальные лагерные отделения и ИТЛ. В 1944-1945 в лагерях оказалось огромное количество «спецконтингента», — военнопленных, интернированных, мобилизованных в трудовые батальоны, проходящих спецпроверку (фильтраци-онные лагеря). Положение «спецконтингента» мало отличалось от положения заключенных. В течение 1945 и зимы 1946 только в рабочие батальоны было направлено более 600 тыс. репатриантов и около 150 тыс. интернированных немцев. Неласково обошлась Родина с гражданами, бывшими в оккупации, угнанными в фашистскую неволю «остарбайтерами». Бывшие военнопленные в большинстве своем после спецпроверки оказались в лагерях и ссылке, многие были расстреляны (см. статью в книге).

После войны количество лагерей снова стало возрастать и достигло 79 (конец 1948). Всплеск репрессий пришелся на 1948-1949: борьба с «космополитами», «ленинградское дело», «красноярское дело» геологов (см. статью в книге). Несколько геологов (Е.Лаптева, И.А.Михеев и др.), работавших на изысканиях во время строительства Куйбышевской ГЭС, было осуждено в 1949 и по «куйбышевскому делу». Им инкриминировали умышленное вредительство: перенесение оси створа плотины на участок с худшими инженерно-геологическими условиями (устное сообщение С.Д.Нездюрова). В 1949-1950 в лагерях, колониях и тюрьмах находилось уже 2 млн 800 тыс. человек. 21 августа 1948 постановлением Совмина СССР были созданы Особые лагеря и тюрьмы для содержания всех осужденных за «шпионаж, диверсии, террор», а также оставшихся троцкистов, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов. На 1 февраля 1953 в Особлагах содержалось 234 тыс. заключенных.

В послевоенные годы разворачивается строительство железных дорог, горно-металлургических предприятий, гидростанций, каналов. К 1949 число ИТЛ достигает 90, на долю МВД приходится более 10% валовой промышленной продукции страны. На начало 1953 в подчинении МВД находилось 16 производственных главков и управлений, включая ГУЛАГ', а количество лагерей достигло 166. Со смертью Сталина «великие стройки» были прекращены. По амнистии 27 марта 1953 были освобождены все осужденные на срок до 5 лет. Численность заключенных в лагерях резко сократилась: с 2472247 чел. (на 1 января 1953) до 1 044420 (на 1 июля 1953). К концу 1953 количество лагерей уменьшилось до 68. Резко сократилось и количество главков и управлений, подчиненных органам госбезопасности.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 30.12.2009, 2:28
Сообщение #10


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Все ниже изложенное я лично видел, помню и знаю.

Анненков Ю. Кулацкие дети

Село Роговатое

Шаталовского района

Воронежской области

1928—1929 годы



Видел, как на крестьянском подворье моего деда по отцу — Анненкова Алексея Стефановича, 1863 года рождения,— «комбедовды» под руководством военных из ОГПУ металлическими щупами искали спрятанный в земле хлеб. Люди в хромовой одежде на подворье деда Алексея делали набеги систематически, даже и в ночное время. Всякий раз, когда «активисты» и работники ОГПУ ничего не находили, они шли в амбары и выгребали из закромов хлеб до зернышка. Эти «бандиты» никогда ничем не брезговали. В одной пятистенной избе нас проживало 14 человек взрослых и 18 душ детей.



1929 год



Перед Пасхой в с. Роговатое прибыл конный, отряд ЧОН. Моя мама со мной шла в гости к своему отцу — Нечаеву Филиппу. Мы шли к моему деду по дороге, проходящей между храмом и домом священника. Вот что мы увидели: отряд конников оцепил храм. Два работника ОГПУ и трое «комбедовцев» переговорили с двумя лицами, которые подошли к конникам из помещения Роговатовской волости. Потом двое сотрудников ОГПУ и трое «активистов» пошли в дом батюшки. Через 10— 15 минут работники ОГПУ, намотав на руку длинные волосы батюшки, тащили его к церкви. Они требовали, чтобы он открыл им церковную калитку и двери храма. Я слышал, как батюшка им отвечал, что у него нет ключей. Пока мы стояли на обочине дороги возле дома батюшки, за считанные минуты собралась большая толпа роговатовских баб, и они стали галдеть и выть.

Не найдя ключей от храма, военные решили сбить замки и выломать двери. По команде работников ОГПУ четыре — шесть пьяных мужиков побежали искать ломы и бревна. Найдя неподалеку в одном из дворов большие чурбаны, «активисты» стали сбивать замки. Сначала они сбили замок на церковной калитке. Потом один пьяный мужик принес большой молот. Когда поочередно военные и «активисты» сбивали замки с церковных дверей, то священник лишь молился Богу и хватался за свою голову. Из головы батюшки текла по его щекам кровь, так как военные вырвали у него целые пряди волос прямо с кожей. Потом «активисты» связали ему руки и куда-то увели. Все это происходило очень быстро. Через 30—40 минут прямо во дворе церкви уже пылали 3—4 костра. Пьяные мужики, «активисты» и военные выносили из церкви книги, поповские ризы — все в позолоте — и бросали в костры.

Несколько раз толпа воющих баб пыталась приблизиться к храму, однако самых активных баб чоновцы пороли плетками. Тут же откуда-то прибежали еще трое-четверо пьяных мужиков с новыми, длинными веревками. Под руководством сотрудников ОГПУ и партийного руководителя из Воронежа группа мужиков полезла на колокольню. Когда бабы увидели, что на колокольне пьяные мужики делают какие-то приспособления, чтобы спустить вниз колокола, то они еще сильнее завыли, как при татарском набеге. Конные военные строго держали кольцо оцепления. Наконец пьяным мужикам удалось спустить с колокольни несколько малых и средних колоколов. Когда же очередь дошла до главных многопудовых колоколов, то они их не удержали, и большие колокола при падении разбились. Храм в с. Роговатое был каменный, высокий и огромный. Помню, как до коллективизации в дни престольных праздников и в дни многолюдных и богатых роговатовских ярмарок мелодично, звонили колокола этого красивого русского храма.

Однако моя мама до самого конца не смогла пронаблюдать всю эту варварскую картину. Взяв меня за руку, мама стала быстро удаляться от этого страшного места. Так мне на долгие годы запомнился полный разгром храма на моей родине в старинном, некогда богатом и огромном русском селе Роговатое.

Мой дед Алексей и его четверо женатых сыновей — Александр, Василий, Петр, Иван и две дочери-невесты — Екатерина и Прасковья да еще женатый старший внук — Фрол Александрович — вели общее крестьянское подворье. С этого они кормились, одевались и обувались. По окончании Основных крестьянских работ мужики нашего двора, будучи мастеровыми людьми — плотниками, шорниками, кузнецами и т. д., нанимались в соседние села и в город Старый Ос кол на разные работы. Например, мой отец, Василий Алексеевич, работал в Старом Осколе на мельнице, на маслозаводе, а в соседних селах — Городище и Солдатском — рубил людям избы. Я помню, как однажды один наш близкий родственник возил мою маму и меня на повозке на свидание к нашему отцу, который в 1931 году работал у одного крестьянина в селе Солдатское. Когда мы подъехали ко двору этого крестьянина, то увидели нашего отца на высоких козлах — с длинной-предлинной продольной пилой. Когда отец спустился вниз и, подойдя к нам, взял меня на руки, то я увидел, что. вся одежда его была засыпана опилками и древесной пылью.

Так, помимо работы на земле, эти потомственные крестьяне-труженики занимались еще и отхожим промыслом. А на хозяйстве для ухода за скотом оставались лишь старики, женщины и подростки. По окончании крестьянской страды наша бабушка Марья, ее четыре снохи, две дочери да три старшие внучки — Поля, Настя и Фрося, как и их матери и тети, садились с осени до весны за пряхи и ткацкие станки. Они пряли



- 161 -
простые нити и шерстяные. А потом наша мама, тетя Анюта и сама бабушка Марья ткали одновременно на двух ткацких станках. Ткали они шерстяную ткань на зипуны, паневы и сарафаны. А холсты шли на портки, рубахи, рушники и т. д. Мой отец зимой шил хомуты и иную конскую сбрую. Дед Алексей, мой отец и дядя Петя зимой делали телеги, грабли и другой сельхозинвентарь. У нас была своя кузня, а кузнецом в ней работал мой двоюродный брат Фрол. Это ремесло далось ему с 13—14 лет. Фрол ковал подковы, оковывал колеса телег, делал обручи для кадушек. Он умел делать все. При колхозе Фрол работал главным механиком МТС. В Великую Отечественную войну он был командиром тяжелого танка «КВ» и погиб в марте 1942 года под Сталинградом. Если говорить по совести, то наш крестьянский двор мог существовать без вмешательства города.

В день разгрома роговатовского храма нашего деда Алексея даже вблизи церкви не было, так как он работал на другом конце села — делал односельчанину рамы и двери. Однако же по указанию начальника Шаталовского районного ОГПУ кто-то из завистников оклеветал нашего деда, указал будто бы он оказывал сопротивление органам власти при закрытии церкви. В результате наш дед Коллегией ОГПУ СССР от 8/ХII 1929 года был приговорен к трем годам исправительно-трудовых лагерей по статьям 58—10 и 58—11 УК РСФСР. Местом отбывания наказания ему были определены Соловецкие острова в Архангельской области.

Как сегодня, помню прощанье деда Алексея с бабушкой Машей и множеством наших домочадцев. Помню слезы на глазах даже нашего дедушки, не говоря о плаче снох и дочерей и кучи внуков и внучек. Я не могу понять одного, за что же власть так невзлюбила мужика-трудягу, который на своих плечах держал эту власть?

Помню я и те дни, когда еще до колхозов мой отец возами сдавал на станцию Голофеевку свой хлеб, не получая за вывоз хлеба ни копейки. Дважды я с отцом возил сдавать хлеб по продналогу. Скажу честно, что государство этим просто грабило крестьян. Мы ходили во всем самотканом и были почти все голы и босы. Даже трудяги, мои деды, ходили в лаптях и в портках. А власть все требовала и требовала хлеб. Двор моего деда всегда в первую очередь расплачивался с государством, а семья крестьянина существовала лишь за счет остатков.

И по нынешний день я не могу осознать: разве мог наш дед Алексей быть врагом Советской власти, если в дни его ареста его младший сын, Анненков Иван Алексеевич, служил в РККА и охранял советско-турецкую границу, а трое старших сыновей — Александр, Василий н Петр — в годы гражданской войны воевали над стороне красных? То же можно сказать и о моем деде по матери — Нечаеве Филиппе, сыновья которого, Яков и Иван, и при освобождении Воронежа от белых.



1930 год.



Итак, мой дед Алексей, невинно-виноватый, с декабря 1929 года отбывал наказание на Соловках. Однако власти Воронежской области, и в частности ОГПУ Шаталовского района, даже после этого не оставили наш крестьянский двор в покое. Уже летом 1929 года местными властями двор деда был признан «кулацким». Это можно было безошибочно определить хотя бы по тому, что когда осенью 1929 года мои старшие сестры Настя, Шура и Фрося пошли учиться в роговатовскую школу, то им в приеме отказали по причине «принадлежности к кулацкому отродью». Я помню, как девочки пришли домой и обо всем этом рассказали нашей бабушке Мане.

Исходя из того, что жители нашего двора были причислены к кулакам, местная власть по указке из Воронежа и Шаталовки незамедлительно приступила к преследованию сыновей деда Алексея. Все наши мужики и дед Алексей сразу же, первыми подали в 1929 году заявление о приеме в колхоз и дали согласие, что отдают колхозу все постройки двора, скот и инвентарь. Но по причине якобы зажиточности двора наших мужиков в колхоз не приняли.

Мой отец пришел из волости с собрания и об отказе рассказал бабушке Маше. Бабушка, схватившись за голову, заголосила, причитая: «Ох, детушки! Как же мы теперь будем жить?» Помню, что отец стоял возле дверей, а бабушка в это время вынимала из русской печи чугуны. Услышав об отказе, она замахнулась рогачом и разбила висевший на стене портрет Троцкого. Плача, бабушка еще проговорила такие слова: «Ах, Июда ты лживая!» — и в истерике рогачом ударила по портрету. На этой же стене висел портрет Ульянова, но она его не тронула, как и висевший на другой стене портрет Бубнова, где он был в простом картузе.

С отъездом деда Алексея в ссылку и после отказа в приеме в колхоз жизнь нашего рода пошла кувырком. Наш отец и дядя Петя на подворье появлялись редко, ведение хозяйства в корне нарушилось. Две лошади, корова, свинья и шесть овец требовали ухода и корма. Корова, как бы со слезами, просила пойла, голодная, без конца мычала, а овцы блеяли. Бока лошадей стали впалыми. Любая работа у всех валилась из рук.

Из представителей власти днем никто к нам во двор не заходил. Часто ночами на подворье и в избу стали наведываться люди в хромовой одежде, в шлемах с красными звездами и при оружии. Появление ночью этих людей пугало баб, а еще больше нас, детей. Когда эти ночные гости появлялись, то наши бабы думали, что они пришли арестовывать наших отцов, которые по-прежнему работали по соседним селам. Так, в постоянном страхе, жители нашего двора и коротали время, ожидая каких-то непредвиденных событий. Наконец эти события свершились.

В один из морозных предвесенних дней в начале марта 1930 года, когда едва рассвело, к воротам нашего подворья подъехало сразу шесть или восемь санных подвод.



- 162 -


Подъехавшие во двор не заходили, а кого-то ожидали. Наши бабы и мы, дети, смотрим в окно и видим, как в калитку двора одновременно вошли три работника ОГПУ, а вслед за ними — трое или четверо «активистов». Работники ОГПУ приказали им открыть ворота, а сами люди в буденовках и с ними Шарапов Алексей и Зиновьев прямо прошли в избу. Чувствуя что-то неладное, мы сбились в углу избы. Вошедшие, никому ничего не говоря и не предъявляя никаких документов, сразу приступили к делу. Они отобрали у бабушки Мани связку ключей от амбаров. Часть из вошедших стали забирать зипуны, шубы, дерюжки, подушки, холсты, паневы и т. д., а другая часть «бандитов» ходила по двору, забирая все из амбаров и клетей. Все отобранное укладывалось на подводы. Бабушка и все ее невестки голосили, а дети ревели на всю округу.

Как неистово и горько ни голосили наши матери, как ни молилась и ни просила Бога наша бабушка Маня, как ни ревели мы — 18 детских душ, каменные и холодные сердца работников ОГПУ и «активистов» были глухи. Отобрав все до кочерги и лохани, буденовцы разожгли посреди двора костер и чему-то неистово радовались. Уже вечерело. Бабушка Маня упрашивала людей в хромовой одежде разрешить нам переночевать в пустой избе. Ее просьбы были напрасны. Несмотря на то, что уже стало темнеть, подъехали еще подводы, и по указке палачей мужики молча стали разбирать избу. А нас — 18 душ детей — «активисты» просто выбросили на снег. Наступил вечер — угрюмый, холодный, голодный и томительный. За воротами двора в проулке собралась наша многочисленная родня и близкие добрые соседи. Стояла куча баб. Посудили-порядили бабы и разобрали нас, бездомных, по своим дворам. Мужики сочувствовали нам, но подходить боялись.



Февраль 1930 года — ноябрь 1933 года



Не имея ни жилья, ни пищи, голодные, голые и босые, преследуемые и гонимые воронежскими и шаталовскими властями, мы с ранней весны 1930 года и по 22 ноября 1933 года скитались по чужим сенцам и сараям.

Уже после раскулачивания; наш отец за два года заработал 250—300 рублей да родственники одолжили какую-то сумму. На эти деньги в 1932 году он купил избушку у оврага — метров 10—12. Пока отец деньги хозяину не заплатил, сельсовет нас не трогал, но едва мы вселились в этот хлев, тут же председатель Роговатовского сельсовета в паре с начальником ОГПУ Шаталовского района отобрали у нас эту хибару, а деньги забрали у хозяина я пропили.



1933 год



Будучи бесправными, не имея ничего, мы постоянно голодали. Весной и летом мы ели траву — дикий лук и чеснок. Иногда на огородах близких родственников мы собирали прошлогоднюю гнилую картошку, из которой мама пекла нам «оладьи». Голодая, мы побирались по селу, но чужие люди подавать нам милостыню боялись — а вдруг власть заметит! Сочувствие мы встречали лишь у родственников. Помню, как в 1932 и 1933 годах мы с мамой, побираясь, встречали тощих побирушек с Украины. Они выглядели скелетами — еще страшнее нас.

Нас у отца с матерью было восьмеро детей. Помню, что мы ели подорожник — зеленую траву, запаренную в чугуне. На протяжении 1931 —1933 годов наша мама была налита водянкой. Она жалела нас, а сама жила за счет воздуха и воды. С конца лета 1933 года мы жили на окраине села в избе повесившегося односельчанина. Пищи и топлива у нас не было. Раз в неделю топили былками и полынью. Так мы ждали решения своей участи.

В один из поздних ясных осенних дней к избе, где мы жили, подъехала подвода в сопровождении двух конных работников Шаталовского ОГПУ. Один из чекистов, не спешиваясь, сказал нашей матери, чтобы она собрала нас в дальнюю дорогу. Мама и старшие сестры растерялись и не знали, что же с нами будет? Все мы были почти голы и совсем босы. Потом, опомнившись, мать сказала сестрам Поле и Шуре, чтобы они быстро сбегали к маминой младшей сестре, Жильниковой Минодоре Филипповне, и к сестре нашего отца, Плутахиной Прасковье Алексеевне, — сказали, что нашу семью сейчас же увозят в ссылку, но куда именно — маме было неизвестно. Пока Поля и Шура обходили наших родичей, нас — четверых младших — мама одевала в разное тряпье. Ноги наши она обмотала тоже лоскутьями тряпок. На все сборы нашей семье был дан всего, один час времени. Через 20—30 минут к нашей подводе подъехала еще одна телега, на ней сидели жена дяди Пети, тетя Анюта, и ее пятеро детей. Их так же сопровождали двое чекистов из Шаталовского ОГПУ. Через некоторое время прибежали бабушка Маня, две сестры нашего отца я тетя Минодора. Мамин отец — наш дедушка — Нечаев Филипп жил далеко, на другом конце села Роговатое, так что ни маме, ни нам не дали попрощаться даже с родным отцом и дедом. Колхоз села Роговатое нам на дорогу продуктов не дал. Лишь тетя Минодора и моя крестная принесли нам три ковриги хлеба общим весом 6—7 килограммов.

Едва нас, детей обмотали рваными кусками дерюжки, как тут же пошел первый снег. С плачем, криком и ревом наши две семьи повезли в город Старый Ос кол. Но так как стало быстро темнеть, то конвой доставил нас в село Дмитриевку, где мы переночевали в помещении церкви вместе с другими «кулацкими» семьями. На другой день нас доставили в город Старый Оскол и разместили в помещении городской бани. Через полтора-два часа ОГПУ привело в баню нашего отца и его брата — дядю Петю. Даже сегодня я помню, как мой отец разговаривал с начальником ОГПУ. Стоя у огромного зеркала, этот чиновник говорил следующее: «Да, Василий, мы знаем, что вы с братом ни в чем не повинны. Вот при-



- 163 -
едете на место — там разберутся, и ваши семьи вернут на родину».

Поздним вечером 24 или 25 ноября 1933 года, украдкой от жителей Старого Оскала, «кулацкие» семьи посадили на голые нары в телячьи вагоны и в эту же ужасную холодную ночь нас увезли на Север. Куда именно везут, никто из «кулаков» не ведал, везли нас по ночам, а днем наш длинный эшелон простаивал в тупиках. Так, украдкой от глаз рабочих и крестьян, нас везли в неизвестность.

В дороге из вагонов даже за водой никого не выпускали. Конвоиры-дзержинцы пуще всего боялись побегов «кулаков». Так, при трех ковригах хлеба, наша большая семья, голодная и холодная, добралась до станции Званка. Ночью в лютый мороз конвоиры решили сделать «кулакам» санобработку, поскольку в некоторых вагонах были обнаружены тифозные «больные. Была этим недугом поражена и наша многодетная семья. Я и сейчас помню эту ночную баньку, помню, как мой отец нес меня через плотину Волховской ГЭС, сестру Катю несла наша больная мама, а Марину — старшая сестра Поля. Ночь была тихая и звездная, но от мороза даже трескались деревья. По обе стороны Волховской плотины высоко на столбах ярко горели электрические огни, а внизу, падая с высоты плотины, пенилась и кипела вода,— шум ее заставил нас на миг остановиться, но конвоиры сразу подгоняли нас. После бани мы вновь сели в холодные вагоны и на следующую ночь прибыли на полустанок Тунгуда. Это была уже Карельская тайга. Там, прямо ночью, «кулацкие семьи» высадили из эшелона, и мы еще 4 километра шли пешком по бездорожью при ужасающем холоде до бараков на 12-м шлюзе Беломорско-Балтийского канала (ББК).

Мы как раз застали то время, когда зеки в три смены рыли русло канала и строили сами ворота шлюза. На Тунгуде был огромный лагерь — на 25—30 тысяч человек. В помощь «уркам» привезли сюда и «кулаков». Техникой на строительстве ББК были тачка, кирка, лом, лопата и динамит. «Урки» каждый день умирали сотнями от голода и холода. Я дружил с сыном большого начальника НКВД — Калганичем — и, бывая у них дома, слышал об этом от его отца.

Мой друг Калганич носил полную военную форму, хотя ему тогда было всего-навсего восемь-девять лет. Этому мальчику были открыты все дороги. Он шел на стройку шлюза к своему отцу и брал с собой меня. Почти каждый день я видел, как «урки» на тачках по высоким дощатым трапам вывозят мерзлый грунт со дна русла канала. Те, которые были физически здоровы, работали сноровисто и не роняли полную тачку. Но были такие, которые едва передвигали ноги. Часто, поднявшись на среднюю высоту, а то и на самый верх, эти люди теряли равновесие и вместе с тачкой летели вниз. Исход был один — неминуемая смерть. К тому же и конвоиры их постоянно подгоняли. Недавно по советскому телевидению было упомянуто, что при строительстве Суэцкого канала якобы погибло 100 000 рабочих. Я могу смело сказать, что на ББКа эту цифру надо увеличить в 2—3 раза. Всему миру известно, что Беломорско-Балтийский канал имеет 19 шлюзов от поселка Повенец до Беломорска. Прикиньте, что на каждом из шлюзов было не менее одного лагпункта. А те, кто видел северные лагпункты, знают, по скольку тысяч зеков содержалось в каждом из них. Это были целые городки.

Живя в бараке для семей «кулаков» — впритык к забору лагпункта,— я каждый день имел возможность наблюдать жизнь и работу этих «сталинских рабов». Даже в лютые морозы карельской зимы, полярной ночью ни на одну минуту не смолкали стук ломов, кирок и взрывы динамита. На 12-м шлюзе я вместе со своим другом не раз видел С. М. Кирова, который отвечал, за строительство канала.

Хочу сказать несколько слов и о нашей семье. По прибытии на Тунгуду № 1 наши «кулацкие семьи» разместили в двух бревенчатых бараках, освобожденных от зеков. Мы попали жить в барак с двумя ярусами нар. Из-за малых детей нашу семью поместили на первый ярус. Бараки были длиннющими и холодными. Печи топили круглосуточно, благо с дровами в Карелии был полный достаток. Топили и делали уборку в помещении поочередно сами «кулацкие семьи». В нашей семье на работу в лес ходили отец и старшая сестра Поля. Так же было и в семье нашего дяди Пети.

Едва мы прожили в бараке две недели, как всю нашу семью признали тифозной, и положили нас всех в больницу вместе с «урками». Когда наш отец пошел в туалет, то кто-то из больных прямо из-под подушки украл у него валенки. Отец предполагал, что валенки вор передал через форточку. Но что он мог доказать, если все врачи и санитары в этой больнице тоже были из числа зеков, хотя на вид вроде казались культурными.

К концу февраля 1934 года нас вместе с отцом выписали из больницы, а наша мама, болевшая еще в дороге, осталась там. Врачи признали, что, помимо тифа, у нашей мамы еще и дизентерия. После того, как мы чуть-чуть окрепли, мы почти каждый день ходили к маме проведать ее. Время шло к весне. Когда едва засветило солнце и стали таять сосульки, нашей маме стало совсем плохо. 29 марта 1934 года наша тетя Анюта, взяв с собой меня, пошла навестить нашу маму. В этот день я с тетей сидел на топчане напротив мамы — я видел ее худую, бледную и ласковую. Со слезами на глазах она шепотом говорила тете Анюте, чтобы не бросали нас, детей. Где-то в 14—15 часов, прямо на глазах у нас, мама умерла. А была она кроткая, добрая и заботливая. Я и сейчас помню образ своей мамы. После ее смерти мы стали полусиротами, загрустил и наш отец.

Власти НКВД в ссылке «кулаков» не щадили. Наш кормилец-отец получал на всю нашу ораву в день третью часть ведра зелено-бурой баланды, где в мутной жиже плавали 2—3 зеленых помидора или огурца, пара кусочков мороженой картошки да болтались 100—200 крупинок перловки или чечевицы. Отец работал с сестрой Полей и со своим братом на строительстве домов в новом поселке Тунгуда № 2. За работу ему давали 600 граммов хлеба, а сестра получала 400 граммов. Все это делилось поровну на 9 душ нашей семьи. Несмотря на голод и холод, будучи рахитиками, так мы и дожили до сносного северного лета.



- 164 -
Июнь — июль 1934 года



После смерти мамы мы продолжали свое существование на 12-м шлюзе ББКа. Но самое страшное для нас осталось позади. Главное состояло в том, что как наша семья, так и другие «кулацкие семьи» пережили первую северную, страшную для нас зиму, когда все мы думали, что долгой полярной ночи, наверное, никогда не будет конца.

Все работы на строительстве канала зеки выполняли круглосуточно. Постоянно, и днем и ночью, место работ было освещено тусклым электрическим светом. Несмотря на изможденность строителей, работа кипела безостановочно. Если посмотреть сверху, с трапов, на панораму стройки, то тысячи людей копошились, как муравьи на большом муравейнике. Хотя в большинстве они были скорчены и походили на вопросительный знак, однако вывод на работу всегда проходил под бравурные марши духового оркестра, состоявшего тоже из заключенных.

Поскольку на 12-м шлюзе не было никакой школы, то все дети «кулаков», в том числе я и мои сестры, нигде не учились. Две мои сестры-подростка нянчили младших сестер, Катю и Марину, а я, как и прежде, продолжал ходить к своему другу Калганичу. Когда я был в доме, где жил начальник строительства ББКа, то из разговора родителей своего друга услышал, что скоро по каналу пойдут какие-то «пароходы», и когда канал вступит в эксплуатацию, семьи «кулаков» переселят жить в новый поселок — Тунгуду № 2. Этот поселок строили сами «кулаки», в том числе мой отец, дядя Петя, наша старшая сестра Поля и двоюродная сестра Фрося — дочь дяди Пети.

В один из дней начала июля 1934 года мой друг мне сказал: «Слушай, «окора» (так он звал меня), приходи завтра ко мне рано утром, и мы с тобой увидим что-то бесподобно секретное и интересное». Как мы и условились, я пришел к нему чуть свет. Калганич-сын красиво оделся и повел меня к красноармейской казарме — двухэтажному новому дому, построенному в 20—30 шагах от ворот шлюза. Эти военные были не обычными красноармейцами, а военнослужащими НКВД, присланными на охрану шлюза. Когда я с другом подошел почти к камерам ворот шлюза, то меня военные дальше не пустили, но потом мой друг подошел к воротам шлюза со своим отцом и провел меня. У бровки канала шеренгой выстроились красноармейцы. Тут же откуда-то появились военные музыканты с блестевшими золотом и серебром трубами и построились по команде самого начальника строительства.

Из разговоров военных и от Калганича я услышал, что скоро появится какой-то «пароход». Я, плохо одетый, стоял рядом со своим другом и молчал, боясь, что меня заметит начальство и прогонит, так как перед приходом парохода всех заключенных стража позагоняла в бараки. Действительно, через 30-40 минут со стороны озера появилось какое-то огромное чудо, над этим чудом вверх летел то ли дым, то ли туча пыли. Когда же движущийся предмет вплотную подошел к воротам шлюза, то все люди увидели большой белый пароход. Некоторое время он стоял. Когда камера шлюза наполнилась, водой, то ворота со стороны озера открылись, и пароход вошел в шлюз. Потом ворота закрылись, и пароход стал опускаться вниз, пока не оказался вровень с поверхностью воды в канале. Тогда открылись ворота шлюза со стороны канала, пароход вошел в канал и причалил к бровке. Так я и мой друг оказались почти рядом с красавцем-пароходом. Трудно сейчас описать те чувства, которые овладели мной (и не только, мной) в эти минуты. Ведь до этого я не знал, что такое «пароход». И вот передо мной стоял трехпалубный, белый как лебедь, пароход. Из трубы его вылетала струйка дыма. Я читать не умел, но Калганич сказал мне, что пароход называется «Карл Маркс». На верхней палубе стояла цепь военных, и там тоже был духовой оркестр. За цепью военных стояли какие-то высокие чины. Как только пароход причалил к берегу, сразу же грянули два военных оркестра. Я слышал, как военные шепотом про износили фамилии стоявших на пароходе вождей. Вожди тоже стояли цепью. Они были одеты по-летнему, в белые костюмы. Оказывается, на палубе стояли С. М. Киров, И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович и еще кто-то. Постояв у берега 20—30 минут, красавец-пароход «Карл Маркс» дал 2—3 коротких гудка и стал удаляться от 12-го шлюза. Мы с другом и часть военных из охраны НКВД еще долго стояли и глазами провожали уходящий от нас пароход. Когда не стало видно струек дыма на горизонте, мы, как и другие люди, удивляясь такому чуду; пошли в сторону лагпункта, по соседству с которым стоял наш барак, а перед ним — через дорогу — двухэтажный дом моего друга Калганича.

Когда я пришел домой, то рассказал своим сестрам, а позже — отцу и дяде Пете об увиденном мною чуде из чудес... Они внимательно слушали мой рассказ о вождях и все удивлялись, кто же меня так близко пустил к пароходу — ведь я был одет, как оборванец.

В связи с тем, что для семей «кулаков» был построен новый поселок Тунгуда № 2, нас через одну-две недели совсем удалили с 12-го шлюза. Шлюз находится в четырех километрах от полустанка Тунгуда, новый же поселок был выстроен в дикой, девственной тайге на берегу бурной и порожистой реки Тунгуды, которая, несмотря на пороги, и поныне является сплавной. Место для поселка было выбрано довольно удачно — в сухом «основой бору в 200—300 метрах от реки, вода в которой в 30-е годы была кристально чистой. Семьи «кулаков» раскорчевали лес и сделали поля для выращивания турнепса, репы и картофеля. По другую сторону поселка было осушено болото; и там был сделан колхозный огород. Лес вокруг Тунгуды № 2 был богат разными ягодами и грибами. Тут же, в ста метрах от дома, построенного моим отцом, дядей Петей и сестрами, протекал неширокий, но глубокий и чистый ручей. Болота в 50 метрах от дома были богаты клюквой, а в реке Тунгуде и в ручье было множество рыбы, но мы — уроженцы степных мест, и никто даже из взрослых мужиков не имел представления, как и чем рыбу ловить. Мы постоянно голодали, а рядом с нашим жильем было такое богатство... Но я понимаю, что нашим отцам было тогда не до ловли рыбы и не до сбора



- 165 -
грибов, тем более что недавно мы похоронили свою мать.

Неожиданно в нашу семью пришло новое горе: работая на строительстве домов, наш отец поранил себе ногу и получил заражение крови. Отец, обутый в ботинки, тесал бревно, острый топор соскользнул и ударил по голени. В конце лета отец заболел. В сентябре фельдшер отправил его в больницу на 12-й шлюз. Умер он где-то в конце сентября или начале октября 1934 года: О дне смерти отца власти НКВД детей не известили. Как и где его похоронили, мы и по сей день ничего не знаем. Предполагаем, что в братской могиле — вместе с урками. После смерти отца мы, семеро детей, остались круглыми сиротами. Материальной помощи от властей мы не получали. Жили за счет того, что где найдем. Даже зимой, чтобы не умереть, добывали из-под снега кислую клюкву. А с ранней весны я и мои младшие сестренки залезали в ледяную воду ручья и сноровисто хватали «камсу» и «тюльку». Если удавалось эту рыбешку поймать, то тут же, не выходя из ручья, мы съедали ее заживо, без соли. Собирали мы на помойках очистки от картофеля, рыбьи головы и т. д..

Осенью 1934 года я и моя сестра Маша, пошли учиться в Тунгудскую школу. Учителя были в основном ленинградцы; но были и из ссыльных. Учились мы хорошо, хотя начали с большим опозданием и к тому же очень, бедствовали. Помимо того, что мы от голода стали рахитиками, нам еще не во что было одеться и обуться. Помню, что каким-то тряпьем я обмотал себе ноги и в 40-градусный мороз прибежал в школу. Одет я был в чужую маленькую рубашку, так что живот и спина были полуголыми, а на голове ничего не было. Увидев, что я руками ухватился за свои уши, учительница-финка — Меер Анна Ивановна — взяла меня на руки и обмотала своей шалью. Я смотрел на свою учительницу и видел, как у нее из глаз текут слезы. А потом молодые учителя из Ленинграда о чем-то поговорили и купили мне где-то трусы, рубашку и ботинки. Пока был жив брат отца — дядя Петя, у нас была хотя бы моральная поддержка. В 1933 году у него — уже в карельской ссылке — умер младший сын Вася, а следом за ним и сам дядя Петя, хотя ему было в то время лишь 35 лет. Болеть он никогда и ничем не болел, а умер мгновенно.

Такова была жизнь «кулаков». Большим праздником для нас были дни, когда кому-нибудь удавалось видеть проходящий раз в сутки поезд «Полярная стрела». Вагоны этого поезда были синие, и на них были таблички.«Мурманск — Ленинград». На полустанке Тунгуда он никогда не останавливался.

До своей смерти наш отец и дядя Петя успели построить новый бревенчатый дом на две семьи. Но и этот дом в 1945—1946 годах государство забрало и продало в Ростовскую область. А ведь его построили наши отцы.

Но власть умеет делать всякое. Прожив круглыми сиротами с лета 1934-го по июнь 1936 года, мы немного подросли и уже не так боялись голода, холода, леса и болот. Мы привыкли ко всякого рода трудностям. В один из летних дней 1936 года я с двоюродной сестрой Машей и другими «кулацкими» детьми собирал на болоте клюкву, чтобы не умереть с голоду. К этому болоту пришел с нашей сестрой Шурой комендант поселка — молодой, лет 30—35 сотрудник НКВД. На петлицах у него было два «кубика». До этого я с ним непосредственно не сталкивался, только видел его в комендатуре. Так вот, этот симпатичный сотрудник НКВД, маскируясь за кустами ольхи, стал незаметно подкрадываться к нам. Когда я оказался от него поблизости, лейтенант кинулся меня ловить. Болото было топкое, я, легонький, стал от него убегать к озеру, а он, преследуя меня, начал тонуть. На помощь коменданту пришла моя сестра Шура — она стала меня уговаривать, чтобы я не убегал. Когда я остановился, то лейтенант подобрался ко мне и взял меня на руки. Я почувствовал что-то неладное и, плача, стал царапать его лицо. Комендант говорил об отправке меня и моих младших сестер в какой-то приют. Это слово я услышал первый раз в жизни. Когда мы пришли в наш дом, то мои сестры и какие-то женщины уже вместо слова «приют» стали упоминать слово «детдом».

Не особенно церемонясь, комендант приказал сестре Шуре, чтобы она подготовила меня и сестер Машу, Катю и Марину к отъезду. Когда мы успокоились, лейтенант с Шурой усадили нас на телегу и повезли на полустанок Тунгуда, где мы сели в поезд и приехали на станцию Медвежья Гора. Оттуда комендант и Шура привезли нас на машине в детский дом поселка Пиндуши Медвежьегорского района. Это было в июне 1936 года. Так мы, дети одних родителей, очутились кто где: сестра Настя жила в селе Роговатое, сестры Поля и Шура жили и работали в Тунгуде, а мы четверо были определены в детдом.



Июнь 1936 года — 14 октября 1941 года



Когда нас привезли в поселок Пиндуши, детдом наш только организовывался, было в нем в тот день 10—12 человек. Следом за нами приехали сестры Кравченко — Зоя и Люся, потом прибыли Найденковы — старший брат Алексей и три сестры: Мюра, Поля и Тоня. Потом появились братья Ковальчуки — Иван и Тимофей, братья Ефимовы — Вовка и Васька... Так нас, круглых сирот и полусирот, набралось 100—120 человек.

Круглых сирот было, правда, не так много. Большинство детей было из сосланных «кулацких» семей. Но были и бродячие дети, которых в наш детдом привозили со станций железных дорог. Надо сказать, что «кулацкие» дети были более тихими, особых неприятностей дирекции детдома не преподносили. Но были и такие, как братья Сергей и Орест Гарфельд. Отцом их был начальник милиции города Выборг. Когда у них умерла мать, то он женился на молодой женщине, а сыновей отправил в детдом. Оба брата были развитые, так как родились и жили долго в Ленинграде. В детдоме старший, Сергей, был блатным, учиться не хотел, и его детдомовцы водили в школу на веревке. Среди старших ребят .всех в детдоме держал в своих руках Лешка Латышев — из бродячих босяков. Латышев был неплохой, но всех нас, младших, он держал в страхе. Его «слабостью» было выманивание у младших детдомовцев



- 166 -
пышек. Эти пышки пекли нам раз в неделю.

Когда нас привезли в детдом, его директором была молодая женщина — Брук Софья Яковлевна. Мужем ее был комендант поселка Пиндуши, сотрудник НКВД по фамилии Генкин. У них были две дочери — старшая Белла; а имя младшей я не помню. При Софье Яковлевне нас одели в коричневые костюмы на манер гитлер-югенд. Кормили нас очень плохо, хлеб часто был сырой; и в нем попадались толстые белые черви. Кроме ячки, овсянки и сельди, мы практически ничего не видели. Осенью 1936 года Софью Яковлевну и ее мужа признали «врагами народа» и куда-то увезли. Ходил слух, что их расстреляли.

В эту же осень наш детдом переехал на другую улицу. Сначала у нас был один двухэтажный дом, а теперь нам дали два двухэтажных дома. Мальчики занимали восьми-квартирный дом, а девочки — двенадцати-квартирный. Мы с сестрой Машей этой осенью пошли учиться в Пиндушскую начальную школу.

После С. Я. Брук директором Пиндушского детдома стал Довгаленко Денис Иванович — бывший военный. Он был хорошим человеком, но пробыл у нас недолго. Если не ошибаюсь, он был призван на финскую войну.

После него директором к нам прибыла Дудка-Белая Елена Федоровна. По своим деловым качествам она была самой хозяйственной и самой требовательной из всех директоров. Мужа у Елены Федоровны не было, она жила со своей дочерью Аввой. Дочь ее была отличницей и была в хороших отношениях с детдомовцами. В это время жизнь наша детдомовская резко изменилась в лучшую сторону. Благодаря своей деловитости Елена Федоровна завела для нужд детдома корову, свиней, лошадь, двух коз, кроликов. Если раньше у нас не было молока, то при Елене Федоровне дети, попавшие по болезни в изолятор, получали молоко. При ней детдом построил сараи для скота, овощехранилище, мы раскорчевали себе огород. Летом мы заготавливали веники для пищи животным. Кормить нас при Елене Федоровне стали лучше, а самых слабых детей она направляла в детский санаторий на Медвежью гору. Весной и осенью нам выдавали обновки. Почти все мы ходили чистыми и аккуратно- одетыми. Нас стали возить на экскурсии в Повенец, в Медвежьегорск, в Пушсовхрз и т. д.

При Дудке-Белрй нас разбили на пионерские отряды, в штате детдома появились пионервожатая, физрук, шесть воспитателей. Все наши воспитатели были комсомольцы. В основном мы с ними всегда были в ладах, хотя Филоненко Григорий Васильевич мог дать хулиганам и по шее, но мы на него не обижались. Появилась у, нас художественная самодеятельность, а также кружки по сдаче норм на значок «ПВХО» и «ГСО». Во время летних каникул мы под руководством физруков Алябьева П. Ф. и Короткова ходили купаться на Онежское озеро, а с воспитателями мы бывали на экскурсиях на кож-заводе, на аэродроме и т. д. Летом и зимой у нас проводились военные игры, все мы умели ходить на лыжах. Когда началась война с Финляндией, мы видели, что наши военные не умеют ходить на лыжах и, мучаясь, едва не плача, носят свои лыжи на плечах. Все зимы в Карелии до начала войны 1941 года были многоснежными и суровыми, на зима с 1939-го на 1940 год была особенно лютая. Я в 1939 году лежал в Пиндушской больнице вместе с ранеными и сам видел и слышал, сколько пострадало наших красноармейцев из-за неумения ходить на лыжах.

В 1939 году состоялся первый выпуск из детдома. Старших ребят и девочек отправляли учиться на разные курсы. В 1939-1940-м и первой половине 1941 года мы стали жить по-человечески, окрепли. Кормили нас ни досыта, но и голодать мы не голодали. Раньше нам даже на праздники подарков не давали, а при Дудке-Белой мы стали получать подарки и в школе и в детском доме.

У нас жили дети разных национальностей — русские, украинцы, поляки, немцы, молдаване, карелы, вепсы, китайцы и другие. Мы никогда между собой не враждовали. В детдоме не было ни единого случая оскорбления друг друга из-за национального происхождения.

Еще до наступления 22 июня 1941 года мы чувствовали, что вот-вот разразится страшная война. И наши воспитатели почти постоянно морально нас готовили к этой страшной године. Над нашим детдомом шефствовал какой-то краснознаменный полк, стоявший то ли в Мурманске, то ли в городе Кемь. У нас жили 6—7 мальчиков из музвзвода этого полка. В один из весенних дней 1941 года приехали двое военных и увезли с собой наших воспитанников — П. Гардимастера, А. Пузикова, Н. Тупицина, И. Красикова, Н. Тинина и еще кого-то. Когда мы прощались с этими ребятами, то чутье нам подсказывало, что война уже на носу. Если мы, дети, догадывались, что войны с Германией не избежать, то как же мог не думать об этом наш «Великий Вождь»? Ведь он же слыл дальновидным и мудрым. Мог ли он не знать об этом? Не знаю, как где, но в Карелии все знали, что война близко. Так оно и случилось.

С первых же часов начала войны появились слухи, что немцы и финны сбрасывают десанты, отравляют колодцы и т. д. Власти НКВД сразу же стали эвакуировать из Карелии ссыльных «кулаков», немцев, русских, поляков... Эвакуировали ссыльных и из поселка Пиндуши. Самыми устойчивыми из ссыльных оказались мы, дети «кулаков». До 14 октября 1941 года все население поселка было вывезено, эвакуация была быстрой и скрытной.

Когда все ссыльные из Пиндуш и других поселков были, вывезены на восток, то через 2—3 недели над окрестным лесом и над озерами почти ежедневно на большой высоте стали летать чьи-то самолеты. Вероятнее всего было предполагать, что немецкие или финские. В Пиндушах было два батальона народного ополчения. Они вели наблюдение за воздухом, и если с самолетов сбрасывали, над лесом парашютистов, то ополченцы сразу же выезжали их ловить.

После отъезда из Пиндуш переселенцев военное начальство сразу выставило по окраинам поселка посты. Хотя нам было запрещено уходить с территории детдома, однако, мы (особенно подростки) нарушали этот запрет и убегали за поселок — то покупаться в ручье, то просто побегать на лугу и на опушках леса вблизи шоссе, идущего из Медвежьегорска на Повенец. Лежа в кустах вблизи дороги, мы следили, кто же теперь будет по



- 167 -
ней ездить. С мая до конца сентября чаще всего ездили военные из НКВД. В 1940-м и 1941-м годах по ней конвоировали пленных поляков. Колонны пленных были в количестве рот и полурот. Все поляки были молодые, белобрысые и сильные. Одеты они были в свою военную форму. На ногах — военные ботинки, на головах — конфедератки. Шли поляки средним военным шагом, привалов не делали. Каждую такую колонну конвоировали 10— . 12 красноармейцев с винтовками, а иногда — с ручным пулеметом, и всегда были. 3—4 немецкие овчарки. Со стороны поляки выглядели физически более здоровыми, чем наши красноармейцы. Я ни разу не заметил, чтобы в колонне кто-нибудь переговаривался. Гнали их в сторону Пушсовхоза и поселка Повенец.

В начале сентября 1941 года мы по просьбе военных обходили пустующие дома и собирали бутылки под горючую смесь для поджигания немецких танков. Помню такой случай: мы трое забежали в ближний от шоссе дом, где ранее жили ссыльные немцы и поляки. В одной из квартир я услышал разговор мужчин. Один немец говорил кому-то, что пленных поляков или расстреляют в лесу или посадят на баржи и утопят в Онежском озере. Не удержавшись, мы заскочили, в двери квартиры напротив и едва забрали несколько пустых бутылок, как из той квартиры вышел высокий немец и пригрозил нам топором. Как сейчас помню, что в крайнем доме жил немец, который был дядей двух наших детдомовцев по фамилии Бейм. А через дом от этого ранее жили двое моих одноклассников — Чернятевич Казимир и Улинская Ванда, они были сосланы в Карелию из Житомирской области. У Ванды была старшая сестра Ядвига, а у Казимира старший брат Адольф.

За 3—4 дня до Эвакуации детдома из Пиндуш я с одним детдомовцем ездил в Медвежьегорск к своей сестре Маше, которая работала поваром в столовой ББКа № 2. Когда мы с Колей возвращались из Медвежьегорска в Пиндуши, то, проходя мимо лагпункта, который стоял на высотке по .правую сторону шоссе, заметили, как военные из НКВД переодевали урок из черной одежды в Одежду цвета хаки. Переодетым уркам военные тут же выдавали винтовки и патронташи. Идя по дороге в детдом, мы с Колей говорили — и вряд ли ошибались в своих рассуждениях,— что бывших урок власти НКВД простили и сейчас готовят их на войну с немцами.

Когда я пришел проститься со своей сестрой Машей, то не только она вышла к нам, но вышли и высокие ББКовские начальники. Один толстый чиновник подозвал Машу и что-то ей тихо сказал. Потом меня и моего друга сестра хорошо накормила, а когда мы уходили, то вынесла мне сумку. В ней была толстая вкусная колбаса, прессованное монпансье в пачках по 400 граммов, много кускового сахара (сейчас такого нет) и несколько свежих сдобных булочек. Все подарки я принес в детдом и там угощал своих младших сестер Катю и Марину и других ребят. А часть пачек монпансье и кусковой сахар еще остались про запас.

Через 2—3 дня, когда чуть подморозило, к нашему детдому подъехало несколько грузовых машин. Красноармейцы посадили нас в кузова и повезли на железнодорожный разъезд Вичка. В тупике уже стояло несколько телячьих вагонов с нарами. Когда нас рассаживали по вагонам, подъехали машины с воспитанниками Повенецкого дошкольного детдома. Рассаживали нас дотемна. Тут вдруг повалил хлопьями снег. Через какое-то время наш поезд зашипел и повез нас в неизвестность. После Вички были остановки Вандозеро, Масельгская и т. д. Ночью наш поезд остановился на какой-то станции. Я и Савицкий Бронислав вышли из вагона и спросили у железнодорожника, что за станция? Он нам ответил: «Станция называется Обозерская и находится в Архангельской области». Ехали мы в вагоне без печки и сильно мерзли. На Обозерской поезд стоял долго, и мы с Брониславом, выйдя из вагона, топтались, чтобы согреться. Шел снег, было 14 или 15 октября 1941 года. Через некоторое время мы увидели другого железнодорожника и спросили у него, сколько градусов сейчас мороза? Он ответил, что 18 градусов.

Загрузившись дровами, наш эшелон двинулся дальше. Подолгу стояли мы на станциях Няндома и Коноша, почему — мы не знали. Рано утром на следующий день мы притащились в Вологду. Стояли долго — часов 6 или 8, был сильный мороз, и мы без конца ругали машиниста. Потом наш «тихоход» двинулся и примерно через сутки приволок нас на станцию Буй.

Рано утром—17 или 18 октября — мы вышли из вагонов и увидели самую большую станцию из всех, что были раньше. Здесь стояло много разных эшелонов, большинство — товарных. Делать нам было нечего, и мы, старшие детдомовцы, насчитали 18-железнодорожных путей. Ходя по территории станции, мы также узнали, что находимся в Ярославской области. Нам надо было чем-то отапливаться, так что все найденное для этого ребята несли в свои вагоны.

Через Буй проходило много эшелонов с военными, которых везли с Дальнего Востока на оборону Москвы. Две недели мучительной стоянки здесь нашего поезда довели нас до истощения. Первое время нас кормили один раз в день ячневой или овсяной кашей, которую давали по 3—4 ложки на брата в обед. Утром и вечером — по стакану чуть сладкого чая и по 50 граммов мерзлого хлеба. Когда продуктов стало мало, дирекция детдома во главе с Чевтаевым Емельяном Васильевичем (последним директором Пиндушского детдома) сократила наш рацион: кашу и хлеб нам выдавать совсем перестали, а поили два раза в день чуть сладким чаем. В результате многие ребята стали ходить по помойкам в поисках съестного. Самые смелые и находчивые стали подходить к воинским эшелонам, и красноармейцы давали им то сухарь, то кусок селедки, то кусочек сахара. Выброшенные объедки тоже бывали иной раз приличными — большие необглоданные кости, большие рыбьи головы. Собирали мы н мерзлую картофельную шелуху, иногда, попадались и картофелины. Все найденное приносили в вагоны и на печках-буржуйках варили себе «ДП».

Больше всех бедствовали младшие дети, особенно девочки. В вагонах было холодно, по углам висели сосульки, а мы почти все были в ботиночках ни фланелевой одежде. Самые тихие и маленькие пообморозили руки и ноги. Обморозила ноги и моя младшая сестра



- 168 -
Марина, воспитанница Повенецкого дошкольного детдома, ехавшего в нашем эшелоне.

Следующими нашими остановками были Галич, Мантурово, Шарья, Киров, Зуевка, Глазов, Верещагине, Кунгур и наконец - Свердловск. На многих станциях вагоны с детдомами составители цепляли к разным эшелонам. Часто нас прицепляли к военным составам. По-настоящему местом дислокации наших детдомов был определен город в Татарии. Но на какой-то из больших станций составители ошиблись и на вагонах детдомов написали так: «Урал — Свердловск — Цветметобработка». Потому мы примерно 15—20 декабря 1941 года очутились в Свердловске.

Рано утром двери нашего вагона открыли какие-то важные чины с папками в руках. Оказалось, что это члены комиссии Государственного Комитета Обороны пришли принимать цветной металлолом на переплавку, а вместо металла увидели тощих детей. К тому же выяснилось, что на какой-то станции тайком от нас смылся наш директор Чевтаев Е.В., прихватив свою красавицу жену и еще кое-что. Вместо себя он оставил учителя истории из Пиндушской школы Андреева.

Членам комиссии ГКО было испорчено настроение, однако, посудив-порядив, они ре шили оставить наши детдома в Свердловской области. Через 3—4 часа мы в сопровождении своих воспитательниц, взяв ведра, пошли на эвакопункт и получили полные ведра густого пшенного кулеша и к нему много буханок пшеничного уральского хлеба. Однако есть досыта нам воспитатели не разрешили, пугай нас каким-то заворотом кишок. После того как мы поели, нам сделали санобработку. Потом мы, старшие подростки, пошли с учителем Андреевым и одной воспитательницей в Свердловское облоно Наркомпроса. На каких-то складах мы получили посуду для детдома и рулоны ткани.

Наш поезд переформировали, и повезли нас дальше. К началу ночи мы прибыли на станцию Ирбит. Там нас вывели из вагонов, построили, пересчитали и повели на привокзальную площадь, где стояло множество санных подвод. Нёс подводили к саням и усаживали по 4—б человек. На многих санях была войлочная ткань, которой нас укрывали с головой. Сидеть было тесно, даже пошевелить ногами было невозможно. Так нас повезли в деревню Харлово Краснополянского района Свердловской области.

Сани соединили цепочкой — к первым привязали лошадь вторых и так далее, и мы поехали. Весь санный поезд сопровождали всего двое возниц: дед и его внук. Стоял лютейший мороз, температура была ниже 51 градуса. Перед тем, как сесть в плетеный кошель, я обратил внимание, что крепкий бородатый дед (лет 65—70) был одет в шубу, поверх которой был еще тулуп. На голове меховая шапка, на руках «мохнашки» из собачьей шкуры, на ногах валенки выше колен. Борода, усы и брови деда были в сосульках. Внук был одет так же, но тулуп у него был нараспашку. Дед шел впереди, за ним тянулся весь наш обоз, внук же замыкал колонну, но очень часто бегал от одних саней к другим. Из-под кошмы иногда раздавался писк младших детей. Я и еще кое-кто из подростков ухитрялись изредка чуть-чуть открыть кошму и вдохнуть чистого морозного воздуха.

Везли нас не по главной, наезженной дороге, а кратчайшим путем, через лес. Первый привал сделали в 14—18 километрах от Ирбита. Деревня, где мы остановились для обогрева, стояла на холме и называлась Новгородово. Подвезли нас к новогородскому «Пождепо», было 2—3 часа ночи. Помещение было огромное, там стояли конные «пожмашины». Когда мы вошли в депо, там топились две металлические печки из бочек, раскаленные докрасна. На огромных столах, накрытых скатертями, бурлили кипящие самовары, стояли блюда с разной пищей и корчажки с молоком. А на тарелках стопками лежали шаньги. Мы еще не расселись, младшие дети были сонные, но уральские женщины уже наливали нам горячий чай, горячее молоко и потчевали всем, что было. Многие из женщин плакали и брали самых маленьких детей на руки.

Обогревшись в течение полутора-двух часов, мы поехали дальше. Ночь была звездная, лунная, холод стоял такой, что в лесу трещали деревья. Дорога шла через угрюмый уральский лес, и мне приходили на ум мысли: «Что будет, если на наш обоз нападет стая волков?» Ближе к утру стало тихо и жутко. Внук деда уже так быстро не бегал, да и кони тащились, похрапывая, медленно-медленно. Уральские лошади невысокие, но выносливые. Я просто не знаю, как они выдержали эти сутки, пройдя 45 километре от деревни до Ирбита и столько же обратно. К месту своего постоянного жительства мы прибыли утром 21 или 22 декабря 1941 года. Наши возницы-проводники подогнали обоз к новому бревенчатому зданию школы, освобожденному под детдом. Выгрузились мы быстро. Тех, кто спал, занесли в помещение спящими. Здание было, наверное, освобождено заблаговременно, так как в нем стоял холод, как на улице. Мебели и коек не имелось. Кто хотел с холоду и усталости подремать, те в одежде ложились прямо на дощатый пол и тут же замертво засыпали. Мы, человек шесть старших, спать не стали, а принялись искать какие-либо дрова. Нашли немного дров, но не было ни пилы, ни топора. Тогда мы набрались храбрости и попросили топор и пилу у Стихиных, живших напротив детдома через дорогу. Затопили печь дело пошло веселее.

Повенецкий дошкольный детский дом был определен в деревню Ляпунове того же Краснополянского района, находившуюся в 95 километрах от Ирбита. Можно себе представить, что выпало на долю самых маленьких детдомовцев, в том числе и моей сестры Марины, которая на заболевание ног от обморожения стала жаловаться уже с детских лет. Наша эвакуация из Карелии на Урал отразилась почти на каждом из ребят.

Колхоз в деревне Харлово был богатый. Да и весь Краснополянский район являлся одним из самых богатых сельскохозяйственный районов области. В деревне Харлово имелась конеферма, где выращивали лошадей для конницы Красной Армии. Мой друг Талька Стихии и его отец — коренные уральцы — говорили, что эта конеферма занимает второе место в СССР. Много мужчин из деревни было призвано в армию. До войны колхозники жили здесь очень богато, держали много коров и особенно овец, ведь на Урале без мяса и теплой одежды жить невозможно.



- 169 -
Первое время по приезде нас кормили в колхозной чайной. К весне 1942 года у нас появилась своя столовая, но в чайной кормили лучше. Учились мы в старой двухэтажной теплой школе в две смены. Занимаясь, во вторую смену, мы поздно вечером выходили с директором школы Михайловым на крыльцо и слушали вой волчьей стаи, от которого волосы на голове становились дыбом.

Старшие дети (14—15 лет) сами ездили в лес и там пилили для детдома дрова, которых требовалось немало. В помещении у нас не было туалета, и директор детдома попросил меня и Савицкого Броньку выкопать яму для туалета. Земля на Урале зимой промерзает до двух метров. За эту работу каждому из нас причиталось по 120 рублей. Но заработанные деньги мы не получили — директор сказал, чтобы мы их сдали на строительство танковой колонны «Уральский рабочий». Поэтому я и Броник вместо денег только расписались.

В Харлове я жил и учился до июля 1942 года. Летом в райбюро загса Краснополянского района я получил свидетельство о рождении и через 7—10 дней уехал из детдома в город Реж этой же области, где был принят в школу ФЗО № 28. В Реже мы построили завод по выпуску боеприпасов для Красной Армии.

Потом я разыскал свою старшую сестру Машу, которая была эвакуирована, из Медвежьегорска в деревню Кибер-Спасск Калачинского района Омской области. В 1943 году я и Маша забрали из Свердловска младшую сестру Катю, и мы трое вновь попали в Карелию. Сначала все работали в воинской части 26-й Действующей Армии на Карельском фронте. Из города Кемь мы вышли на Кестеньгское направление и дошли с войсками до финской границы. Когда в Карелии окончились военные действия, я пошел на учебу в Архангельское военно-пулеметное училище. Сестры Маша и Катя в составе войск попали в Румынию, Венгрию и Австрию, а потом принимали участие в войне с Японией. После войны они, выйдя замуж, прожили 10 лет в Монголии.

Старшие наши сестры, Поля и Шура, работали в другой воинской части Карельского фронта. Из Карелии они попали на Украину, а когда кончилась воина, остались жить в Киеве.

Сестра наша Настя во время войны жила к и работала в селе Роговатое по месту своего рождения, а Марина в войну и после училась и работала на Урале и в Сибири.

Правительством СССР мы признаны участниками Великой Отечественной войны. Мои четыре сестры и я награждены орденом Отечественной войны 2-й степени и медалью «За победу над Германией», а Маша и Катя — еще и медалью «За победу над Японией». Вот такие оказались мы — «кулацкие» дети из рода Анненковых.


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
патриот
сообщение 30.12.2009, 8:29
Сообщение #11


Активный участник
***

Группа: Пользователи
Сообщений: 881
Регистрация: 3.9.2009
Пользователь №: 308



Цитата(Игорь Львович @ 30.12.2009, 2:28) *
Правительством СССР мы признаны участниками Великой Отечественной войны. Мои четыре сестры и я награждены орденом Отечественной войны 2-й степени и медалью «За победу над Германией», а Маша и Катя — еще и медалью «За победу над Японией». Вот такие оказались мы — «кулацкие» дети из рода Анненковых.


Ээээээх, и не знаешь, куда выведет кривая судьбы...

ПС. Интересные темы.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 4.1.2010, 3:21
Сообщение #12


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413




Священномученик Андроник, Архиепископ Пермский
Житие
Архиепископ Андроник [1] (в миру Владимир Никольский) родился 1 августа 1870 года в семье диакона Ярославской епархии. Первоначальное образование получил в Ярославской Духовной семинарии, где принял иноческий постриг. Случай в те времена нечастый, свидетельствующий о большой решимости и твердости характера юноши. По окончании семинарии поступил в Московскую Духовную академию; на втором курсе в день своего рождения, 1 августа, был пострижен в монашество с именем Андроник. По окончании в 1895 году академии рукоположен в сан иеромонаха и назначен помощником инспектора в Кутаисскую Духовную семинарию. Через год иеромонах Андроник был назначен преподавателем, а затем инспектором Александровской миссионерской семинарии. Семинария находилась в местечке Ардон на Северном Кавказе в Осетии. Усердием ее основателей и устроителей она скоро приобрела твердую положительную репутацию среди крестьян-осетин. В 1896 году желающих учиться в ней было во много раз больше, чем она могла принять [ Везде, где русские основывали православные семинарии, — в Осетии, на Алтае или в Японии, они становились подлинными очагами просвещения местного края. Нигде, ни в чем русский народ в лице лучших своих представителей не находил большего удовлетворения и пользы, чем помогать другим ]. Безусловное доверие крестьян к миссионерам, жажда христианского просвещения, повседневное общение с этими простыми людьми на их родине среди цветущих лугов и пастбищ — все это доставляло молодому преподавателю огромную радость. Великое счастье понести труд апостольский среди жаждущего христианского просвещения народа. Здесь обозначилось ясно, что надо бескорыстно давать, и простое сердце само отзовется на призыв слова Божия. Общение с крестьянами действовало на молодого пастыря вдохновляюще. Среди детей он сам становился ребенком. И виделось: прожить в этом месте всю жизнь, трудясь на ниве народного просвещения. Он уже готовился ко второму учебному году, когда в сентябре 1897 года получил телеграмму с назначением его миссионером в Японию. Попрощавшись с преподавателями и учениками, о. Андроник выехал в Санкт-Петербург. После улаживания всех формальностей, связанных с назначением, он поехал навестить родных, а затем побывал в Москве и Казани, попрощался с друзьями и знакомыми. (Знакомых о. Андроник имел множество, обладая веселым и общительным характером) .

Путешествие в Японию заняло несколько месяцев. Плыли вдвоем с архимандритом Сергием (Страгородским), также назначенным в миссию в Японию [ Архимандрит Сергий, зная близко о. Андроника, и выпросил его миссионером в Японию ]. Ехали через Италию, Грецию и Северную Америку. На о. Андроника это путешествие произвело огромное впечатление. Везде, где приходилось останавливаться, они посещали древние христианские святыни, катакомбы и гробницы мучеников, молились у мощей святителя Николая Мирликийского, побывали в развалинах древнего колизея, прославленного множеством замученных в нем христиан. И везде знакомились с современным состоянием христианства, в Италии - католицизма, в Греции - православия. Удивила и поразила его прекрасная постановка дела преподавания у католиков, и в особенности у иезуитов, и невежество и нищета у греков. Удивило, как много католики трудятся, сколько вкладывают усилий в свои мероприятия, и все это не ради Христа, а ради католической идеи. Поразило несоответствие великих христианских святынь, въяве свидетельствующих о безраздельном служении древних христиан Единому Богу, и современного католического мира, который только по названию еще оставался христианским, все свои усилия прилагая на служение и угождение человеку. Вся выдающаяся деятельность современных проповедников, звучащая в храмах музыка органов и даже целых оркестров, все это делалось в потворство страстям современного человека, чтобы дать ему почти те же развлечения, что и безбожный мир, но только бесплатно. В проповедях христианство звучало всего лишь как тема, взятая проповедником для того, чтобы показать свои ораторские способности. Проповедники наперебой спешили услужить своей пастве. Таинство исповеди превращалось в средство удержания паствы в лоне католицизма.

Молитва на камнях колизея, политых мученической кровью, у гробниц первомучеников-христиан, сравнение их жизни с жизнью вокруг и собственной, всегда недостойной, вдохновляли на подвиг, на верность своей Матери Церкви, пронзительно сияющей среди всеобщего разрушения. «Все мы, христиане, - писал о. Андроник, вспоминая подвиг мучеников, - должны позаботиться, чтобы общее церковное сознание для всех было изменено и стало как свое, чтобы церковное начало жизни было святым и полным началом для всех нас. И чем крепче и сильнее будем мы сознавать себя живущими в Церкви, тем непобедимее явимся для всяких ухищрений сатаны. Вот это дело и есть опять дело крови христиан». Тогда еще не предчувствовалось, что всего через двадцать лет кровь христиан польется ручьями.

Стоя в катакомбах у гробов мучеников, приникая душой к этим святыням, как было и самому не вдохновиться на подвиг. «Здесь, на костях мучеников, создалась и окрепла церковная жизнь; здесь, среди скорбей и страданий изгнанников, проявилась вся сила веры Христовой; здесь исповедники веры создали непреодолимую стену и победили гордый мир славной победой духа над плотию... Поучительно проходить по этим местам минувшей сильнейшей скорби для первых исповедников веры Христовой, ничего не имевших за собой, кроме этой самой веры... Чувствуется, что вот отсеки человек самоволие и угождение себе, заботу о себе помимо Бога, поверь и скажи себе раз навсегда: «Бог нам прибежище и сила» , скажи так, чтобы навсегда хранить в сердце это слово, - и начнется иная жизнь: жизнь ясная, жизнь хождения по ясным путям Божьим».

Он и сам давно уже жил этой верой, положив свое упование в Боге. И упование не посрамляло. Радостью духовной насыщено было для него это время, радостны были встречи с людьми, в особенности с православными, с теми, кто все земное оставил ради Христа, подобно архиепископу Николаю [ Архиепископ Николай (в миру Иван Дмитриевич Касаткин; годы жизни 1836 - 1912); канонизирован Русской Православной Церковью в 1970 году ], под чье начало о. Андроник поступил, прибыв в Японию. Удивительно ему было видеть среди японской паствы результаты благодатных трудов одного человека. Помощь Божия тут была явная.

По приезде о. Андроник сразу окунулся в миссионерскую деятельность. Со временем он близко познакомился с православными общинами, которые были немногочисленны, но основаны прочно, живя полной христианской жизнью среди многомиллионного народа, поклоняющегося идолам. Японцы поразили его простотой восприятия учения Христова и глубиной веры. Они сами испытали на себе дивные знамения и чудеса, а также исцеления, о которых просили с детской верой, - и получали их. Как непреложному внимали они словам Господним: просите и дастся вам, ищите и обрящете... Они просили и получали, искали и находили. Прожить год среди такого народа, хотя бы и в непрестанных трудах, было большим счастьем, и впоследствии он с благодарностью вспоминал время, проведенное в Японии.

5 ноября 1906 года о. Андроник был хиротонисан во епископа Киотского и назначен помощником архиепископа Николая (Касаткина).

Приехав в город Осака, он нашел православную общину в плачевном положении. В храм ходило не более десяти человек, на клиросе читал и пел один псаломщик. Христиане, казалось, были рассеяны и невидимы в этом огромном языческом городе. Продолжаться так дальше не может, решил владыка Андроник, надо самому идти к пастве. И в будние дни каждый вечер с пяти часов он начинал обход домов христиан. В это время люди заканчивали свои работы и были свободны. Епископ знакомился со всей семьей. Расспрашивал, где и при каких обстоятельствах они приняли христианство, кем и когда крещены дети. Если это были не коренные жители, то он расспрашивал, где они жили до переселения, какая причина побудила их переехать на новое место, какую жизнь проводили они на старом месте, исправно ли посещают церковь и так далее. И постепенно владыка уяснял себе всю картину их жизни, всего семейного и хозяйственного уклада, насколько они тверды в вере и как велико их благочестие. Беседа шла за столом, хозяева подавали чай, и разговор от предметов житейских переходил к предметам религиозным. Темы непринужденной беседы сами давали повод для слова назидания, ободрения, а иногда и обличения, и вразумления. Бывало , что кто-то поплачет, и епископ вместе с ним и поплачет, и посетует. Разговор переходил на историю Церкви. Владыка рассказывал о жизни первых христиан, об их ревности и благочестии. Он рассказывал о святых, о молитве и как нужно молиться, о христианских правилах и обычаях, которые должно соблюдать в жизни. И вместе со своими слушателями радовался и утешался духовной беседой. Так за вечер, часов до десяти, он успевал побывать в трех-четырех домах. За два года епископ узнал своих прихожан, их нужды и положение каждого. И постепенно храм наполнился, и уже не один псаломщик пел на клиросе, а большой смешанный хор. И это при том, что в Японии не признаются православные праздники и православным японцам приходится совмещать их с работой.

Через два года, в 1908 году, Синод отозвал владыку Андроника в Россию и назначил его епископом Тихвинским, викарием Новгородской епархии. Приехав в Тихвин, он сразу принялся за объезд всех церквей, входящих в Тихвинское викариатство. За один только сентябрь он проехал по Крестецкому, Боровичскому и Валдайскому уездам, посетив двадцать два сельских храма, входя в церковные нужды общин, лично знакомясь с людьми, входя в нужды каждого прихожанина. С места ночлега трогались часов в шесть-семь утра, чтобы пораньше поспеть в ближайший приход, и так путешествовали от церкви к церкви, останавливаясь в попутных деревнях. Места здесь глухие и дорога настолько плохая, что его часто предупреждали, что он может и не проехать, но владыка все равно ехал. В каждом селе и деревне, где он останавливался, епископ проповедовал, что ежедневно вместе с беседами занимало не меньше шести часов. Спать в этих поездках приходилось не более шести часов, а весной, с наступлением ранних рассветов, и того меньше. По целым дням приходилось пребывать в физическом напряжении, но владыка любил эти путешествия, обновляющие душу и тело. С каким благоговением встречал его народ «со крестом и хоругвями в своем приходском храме, увлекая с собой и всех детей своих! - вспоминал святитель. - Все набожно крестятся, многие плачут от благоговейной радости; многие и таясь и открыто просят совета, молитв, готовы тут же исповедать всю свою душу, умоляют принять от них - кто полотенце, кто деньги, кто даже иконку или еще что-либо от святого места принесенное... И все это до глубины души трогает, настраивая ее на благоговейный и торжественный тон от сознания раскрывающегося перед тобою благодатного Царства Божия из глубины смиренного, простого, по видимости грубого, а на деле нежного и мягкого народа русского».

Это - Церковь. Но не весь народ посещает храмы, некоторые забыли, когда и были там. Епископ смотрел и видел, как в едином охвате, Русскую Православную Церковь и угасающий дух русского народа, захваченного самыми низменными страстями, погружающегося в откровенное безбожие. Владыка писал: «Отсутствие... отпечатка набожности грустно отражается и в жизни народной. Общая теперь жалоба на народное пьянство, на безобразное даже, со смертоубийствами и непременно с драками, провождение деревенских праздников, разгул особенно молодежи, деревенские посиделки, часто толкающие молодежь на беспутство, падение семейных нравов и почтительной покорности младших старшим, тем более родителям, франтовство, бесчестность, озорство и хулиганство, мстительность и жестокость, вероломство и лживость до лжесвидетельства под присягой, что говорит уже об утрате и самой веры, ибо верующий побоится нарушать присягу. Молодое поколение и даже дети растут без всяких положительных и строгих правил жизни: какое-то одичание духовное отпечатлевается и на их лицах. А что с ними будет впоследствии, когда и сама жестокая жизнь наложит на них свой немилосердный отпечаток, особенно если принять в соображение ту погоню за материальным или лучше сказать - животным довольством, которое сделалось характерным признаком и духом последнего времени, освободившись от духовных высоких начал жизни. Это все более чем безотрадные, зловещие признаки, при виде которых жутко становится за будущее нашей народной жизни».

В 1913 году епископ был назначен в Омск, а через год переведен на кафедру Пермскую и Соликамскую. То доброе, что было заведено здесь его предшественником епископом Палладием (Добронравовым), - пастырско-миссионерская школа, сельские церковно-приходские школы, где ставилась специально задача воспитания детей в христианском духе и где дети обучались ремеслам, - все это епископ поддержал и развил, но при нем в Пермской епархии было начато и много нового. Строились храмы: на батальонном дворе была построена церковь во имя Сергия Радонежского на средства военнослужащих Троицко-Сергиевского полка; было закончено строительство великолепного соборного храма в Белогорском монастыре.

На обрыве тысячелетней христианской истории России на Пермскую кафедру взошел подвижник и архипастырь-миссионер, подобный святому Стефану Пермскому. Его жизнь была образцом древнего благочестия. Это был подвижник, молитвенник и нестяжатель, всякое материальное благополучие и богатство вменявший ни во что. После его мученической кончины большевики пришли с обыском в его дом, рассчитывая найти скрытые сокровища, но нашли всего лишь несколько рублей. Все средства владыка жертвовал на помощь беднякам. Одевался он просто, никогда не носил шелковых ряс; и хотя был награжден многими орденами, но наград никогда не надевал. Святитель был ревностным исполнителем иноческих правил и церковных обрядов. Он строго постился: в постные дни питался одними овощами, в скоромные - обходился малым количеством пищи, а в последние дни страстной седмицы употреблял в пищу только просфору и чай. Накануне дня, когда ему должно было совершать литургию, владыка почти не спал, всю ночь простаивая на молитве.

Владыка был среднего роста, худощавый, темно-русый с чуть заметной проседью в бороде, с зоркими, внимательными глазами; у него был мягкий тенор, быстрая походка.

Многократно епископ объезжал храмы епархии; совершая поездки, брал с собой только протодиакона, ключаря и двух иподиаконов. Архиерейской каретой никогда не пользовался, лошади архиерейские были отданы собору, на них соборное духовенство ездило по требам. В будни владыка служил в крестовой церкви и тогда надевал простую священническую ризу и малый омофор. Когда был в Москве во время Поместного Собора 1917/18 годов, то чаще всего служил в маленькой церкви Спаса-на-Бору у раки святителя Стефана Пермского. Служил один, без диакона, а пели его спутники - пермяки - архимандрит Матфей [ Расстрелян в 1918 году ], Андрей Гаврилович Куляшев и Николай Иванович Знамеровский [ Впоследствии принял монашество с именем Стефан. Хиротонисан в сан епископа в 1924 году. Находясь в лагере, 17 ноября 1941 года был приговорен к расстрелу и расстрелян ].

Время служения святителя было временем расцвета духовной жизни в Пермской епархии; устраивались лекции, беседы, собрания духовенства и мирян; в аудитории при Стефановской часовне начались занятия миссионерского и народно-певческого кружков; составилась хорошая библиотека, из которой желающим выдавались книги на дом; во всех храмах города служились акафисты, после которых проводились беседы. Пермь отличалась в то время прекрасными проповедниками, в подготовке которых епископ много потрудился.

При одном из храмов было организовано «попечительство о бедных», оно имело свою столовую, где обеды давались по самой дешевой цене всем желающим, а нуждающимся, по запискам попечительства, бесплатно. При свечном заводе и на подворье Белогорского монастыря открылись книжные лавки. При храме училища слепых и в женском монастыре были устроены детские приюты. Воскресенская церковь содержала на свой счет богадельню, в которой жили около пятидесяти стариков и старух. При кафедральном соборе организовалось общество хоругвеносцев, насчитывавшее несколько десятков человек, а в 1917 году была создана дружина по охране собора и архиерейского дома.

Владыка высоко ценил духовную культуру русского народа, тот духовно-нравственный идеал, который был им выстрадан в течение тысячелетия и который для многих к началу XX столетия стал блекнуть и теряться. Желая поделиться своим богатым духовным опытом и многими наблюдениями на многотрудном пути, владыка издал книгу «Письма архиерея к иереям». Книга быстро разошлась, и он переиздал ее, дополнив новыми главами. В этой книге епископ писал: «Для всякого внимательного к народной жизни наблюдателя с несомненностию очевидна особенность народной русской культуры. Наша народная культура есть исключительно культура духа. Во всем укладе жизни, в обычаях, в душевных исканиях, в народном и даже литературном творчестве непременно есть искание нравственной ценности жизни, отношение к ней именно с этой стороны. Все прочее, чисто внешнее, имеет уже второстепенный и попутный смысл и значение, обусловливаемое нравственными основами, как это и должно быть всюду и всегда... Для нее (культуры. - Сост.) и самая жизнь не имеет ценности без ценностей духа, без ценностей нравственных. Только с нравственной стороны расценивается и самая жизнь человека со всеми его поступками и намерениями. Не будет этих нравственных оснований - не будет смысла и в самых высоких и полезных делах человека».

Но обращаясь взглядом от высокого идеала, от того, что имело еще живое проявление в душах людей, с грустью владыка наблюдал современную религиозную жизнь, характерную исключительно внешним благочестием. «Сплошь и рядом при расспросах как взрослых, так и малых, - отмечал он, - приходится видеть, что именующиеся христианами не знают не только утренних и вечерних молитв, но и самых общеупотребительных и простых. Очевидно, и не молятся исправно, а в семье молиться не учат и молитвам не учат. В школах кой-каким молитвам научат. Но не влагают, очевидно, потребности молиться, не воспитывают святого чувства молитвы, как приближения нашего к Богу, как нашей с Ним беседы. Без этого же самого главного одно заучивание молитв для ответа ровно ничего не значит, и молитвы улетучиваются немедленно после оставления учащимися самой школы только лишь на летние месяцы. Очевидно, у самих родителей нет уже вовсе никакой заботы о том - молятся или нет их дети. Они и сами не научили тому детей своих, да и не наблюдают за тем, соблюдают ли строго то, чему их в школе научили... Одинаковое незнание народом и житий святых замечается, не знают даже жития своего святого и даже дня памяти его. Следовательно, даже к своему святому не имеют никакого личного отношения, кроме того, что именем называются. И это даже у учившихся в школе. Очевидно , от современного поколения далеки все высокие примеры христианской добродетельной жизни, которые без слов способны научить тому же... На житиях святых да на прологах и воспитывались старинные русские люди, и даже не по книжкам, а со слов других. Рассказы о святых были самыми любимыми рассказами, захватывавшими все внимание слушателей и отпечатлевавшими слышанное глубоко в душах слушателей. Люди привыкали в своих размышлениях ходить по примерам святых и даже как бы в их близком присутствии... К глубокому сожалению, теперь такого примерного научения христианству и христианской жизни на житиях святых нет, а потому нет и того святого воодушевления, которое может дать всякий светлый пример действительной добродетели. Веры своей не знают, закона христианского отчетливо не представляют, светлых образцов веры и добродетели не испытывают. И редко-редко кто сумел бы вразумительно, ясно и отчетливо рассказать свою веру вопрошающему о ней. И это при всеобщей почти грамотности, при общедоступности дешевого книжного рынка, при всяких полезных книгоиздательствах! Невольно напрашивается смущающий вопрос: да что же в таких людях и христианского осталось? Даже по внешним-то приемам и обычаям иногда трудно узнать христианина. Ибо многие креститься не умеют как должно, отмахиваясь рукой вместо истового крестного знамения. Не знают православного обычая принятия благословения Божия от священника или архиерея, - отвыкли и от этого. Следовательно, верующим сердцем не понимают истинного значения и силы крестного знамения, которым, как Крестом Христовым, демонов прогоняем от себя; не понимают и силы благословения священнического, которым благословение Божие призывается. Что же после этого говорить о духовной жизни, о благодати Божией и о прочих таинствах нашей веры спасительной?»

Пастырям Пермской епархии епископ настоятельно советовал не ограничиваться богослужением в храме, но служить и в поселках, «чтобы все имели возможность помолиться. Смотря по местным условиям, можно в одном поселке совершить с вечера бдение, а в селе с утра другое бдение и обедню. Вечером же съездить в другой поселок и совершить там вечерню или акафист с беседою... Конечно, все это нужно заблаговременно наметить, оповестить население, чтобы все знали и готовились». Он советовал приходским священникам завести в храмах общенародное пение. Начать со всем известных молитв и кончить тем, чтобы всё богослужение вместе с канонархом исполнялось самими прихожанами. «Таким путем и в жизнь пойдут церковные песнопения, в старину заполнявшие жизнь народную; и теперь они вытеснят собою все грязные, расплодившиеся в народе, песни мирские; научат и благоговению в самом поведении». Он советовал пастырям не ограничиваться проповедью за литургией, но проповедовать и за другими богослужениями «хоть краткое слово назидания от Евангелия предлагать молящимся, питать их душу хлебом Божиим. Кроме того, непременно нужны внебогослужебные чтения и беседы в храме, в школе... На них уместно и следует завести пение хоровое и общенародное. Тут будет и чтение от божественного, и рассказ из жизни святых или из истории поучительной. На сих чтениях удобно может исполняться и самая катехизация народа».

Большое значение епископ придавал кружкам ревнителей благочестия. «Несомненно, во всяком приходе, даже в самом распропагандированном, найдется много таких, которые скучают и скорбят о всем нехорошем в жизни. Вот с них-то и пусть священник начнет дело церковной миссии. Пусть он соберет около себя таких ревнителей благочестия, христианского научения и книжного доброго чтения. Из них можно составить постепенно как бы миссионерский кружок или кружок ревнителей. Собирая их по временам вместе, беседовать о вере и жизни, читать Слово Божие и о божественном, возбуждать в них самих ревность о том, чтобы и других привлечь к своему содружеству, научать их - как действовать на других и на кого именно с какой стороны, и что предлагать другим ко вниманию, чтобы возбудить жажду духовной жизни».

На своем личном миссионерском опыте, своими глазами видел он, сколь велико и положительно влияние разного рода паломничеств и экскурсий. «Кончились полевые работы у крестьян, - вспоминал владыка, - и поднимается деревня в путь из разных концов Японии. Путешествуют и одиночно, но больше партиями для удобства и дешевизны. И крестьяне, и крестьянки, и старые, и малые посетят все достопримечательности в том или другом городе или округе страны, побывают у всех своих заветных языческих мест и храмов, все высмотрят, все заметят, чему можно поучиться у других, и домой возвращаются довольные путешествием, богатые воспоминаниями и впечатлениями, приносят с собой или редкости, или полезные вещи и т. п.» В бытность своего служения в Новгородской епархии епископ видел, какую великую пользу могут принести паломничества и крестные ходы ко святыням. «Влияние на народ таких народных торжественных богомолений весьма велико и несомненно. Особенно если такие богомоления устраиваются вовремя, с предварительной подготовкой, с личным воодушевлением священника. Нужно пользоваться всяким удобным случаем, чтобы вызвать народ на это. Засуха, ненастье затяжное, мор скота, червь напал на хлеб и т. п., все это дает священнику повод обратиться к душе своих прихожан, чтобы возбудить в них дух сокрушения, искание Божьего заступления, желание молиться Ему или Его угодникам. Концом этого и будет нарочитое богомоление, поднятие икон в деревне, крестный ход вокруг села или на поле и т. п. Тут и место проповеди, и общенародному пению, и обещание на трезвость, и усердие на общее доброе дело и т. п. Вовремя устроенное, все это будет иметь весьма важное значение и надолго сохранится с благоговением в народной памяти. Такое же значение имеют и путешествия по святым местам. Издревле это было весьма воспитывающим средством на Святой Руси. К народным святыням нес наш народ и горе, и радость. У народных же святынь он заполучал и выносил в жизнь все высокое и святое».

Владыка понимал, что не социальные, экономические или политические реформы грядут в мир, а новое язычество. И это «новое язычество в разных самых благовидных и культурных формах посягает на самые основы веры в Христа Спаса. Оно стремится заменить собою христианскую закваску жизни христианских народов. Для сего оно с особым расчетом покровительствует временно всякому иному исповеданию, всякому сектантству, всякой иной вере, только бы в России развалить господствующее православие... в уверенности, что после того ему со всеми иными верованиями и толками и считаться уже не придется... Время пришло такое, что уже нельзя благодушно выжидать, что приедет миссионер и своими беседами всех уговорит остаться в православии. Нет, пусть всякий священник на месте сам постарается все прежде сделать для христианского просвещения пасомых, для наставления их на жизнь по Евангелию, для уврачевания ослабевших в исполнении христианского долга, для вразумления смущаемых и уклоняющихся от Церкви, а следовательно, и от Христа Жизнодавца».

Епископ много способствовал народному просвещению и проведению миссионерской деятельности в жизнь. В губернии было много старообрядцев, и в конце концов стали возникать единоверческие приходы. Причем по причине недостатка пастырей многие приходы подолгу оставались без священников. Стараниями епископа в Перми были учреждены пастырские курсы, созданные специально для подготовки единоверческих священнослужителей. Обучение заканчивалось торжественным богослужением. Литургию в единоверческом храме совершал по служебнику XVI века сам епископ.

Пермская епархия была одной из немногих, где архиерей и некоторые пастыри, особенно из числа миссионеров, с тревогой смотрели на стремительное распространение нового безбожия, на этот раз под видом научного социализма и марксизма. Причем учение это для народа явилось поначалу внешней, даже весьма благообразной стороной, как бы заимствованной из христианского учения, толкующее о справедливости; внутри полное отрицания всех нравственных ценностей, яда морального анархизма, оно смертельно поражало душу всякого вверившегося ему. На просторы мировой истории вышла новая секта безбожников, обладавшая динамичностью и энергией древних еретических сект, сотрясавших христианский мир в течение столетий и нередко и ранее захватывавших государственную власть. В 1916 году в Пермской епархии были созданы миссионерские курсы по обличению неверия и социализма, проводившиеся под руководством пермского епархиального миссионера Андрея Гавриловича Куляшева. Курсы знакомили слушателей со средствами борьбы с неверием, которое уже не ограничивалось «интеллигентным» населением городов, но широко разливалось по селам и деревням среди крестьян. Слушателям сообщались сведения о современном состоянии неверия за границей и в России с научной постановкой вопросов о Боге, мире и человеке, причем обращалось особенное внимание на те положения в вопросах веры, которые оспаривались современными безбожниками.

Во время занятий слушатели проводили миссионерские беседы с богомольцами, произносили по праздникам и воскресным дням в храмах проповеди, которые затем служили предметом разбора на лекциях.

Во все время служения в Перми епископа Андроника за каждой воскресной и праздничной обедней всегда говорилось две проповеди. Первую говорил епископ после Евангелия, вторую - после литургии кто-нибудь из священников по назначению; проповеди говорились не с амвона, а с архиерейской кафедры.

Наблюдая почти всеобщее государственно-правовое невежество и упадок веры в России, владыка считал, что невозможен переход от монархии к иной форме правления без разрушения российской государственности, однако, это не мешало ему говорить Императору правду, архипастырски высказывая свои соображения, что считал для самого Государя и для страны неполезным. Епископ резко отрицательно относился к Григорию Распутину, тот знал это и боялся владыку. Проезжая из Петербурга в Тобольск, Григорий обыкновенно останавливался на два дня в Перми. Ходил в собор, но становился подальше от архиерейской кафедры, рядом с церковным старостой, около конторки, тогда как при предшественнике Андроника епископе Палладии стоял всегда впереди у правого клироса. В 1916 году владыка ездил в ставку Верховного Главнокомандующего с депутацией от Пермской губернии. Находившийся ранее в Перми Троицко-Сергиевский пехотный полк получил в этом году название «Пермский», и пермяки поднесли полку новое знамя. После торжественной церемонии пермская депутация была принята Государем. На другой день епископ Андроник служил литургию в походной церкви при штабе главнокомандующего в присутствии Государя и офицеров ставки. Когда Государь приложился ко кресту, владыка попросил у него позволения поговорить с ним наедине. Государь согласился и пригласил его в здание штаба. Во время свидания епископ стал увещевать Государя, говоря ему, что Григорий Распутин личность недостойная, что о нем много говорят грязного, нехорошего, и близость его к царской семье порождает множество сплетен и компрометирует Государя.

Молча выслушал Государь святителя, и когда тот кончил, встал с кресла и позвонил в колокольчик.

- Граф, проводите владыку! - сказал Государь вошедшему министру двора графу Фредериксу. И сам пошел к выходу. В дверях он обернулся и сказал:

- До свидания, владыка, советую вам не верить всякому вздору.

Император был задет этим выговором. Но святитель не мог не сказать того, в чем был убежден, ища не своей выгоды, а пользы Государя и народа. Ответ Государя и невозможность откровенного разговора с ним были весьма прискорбны ему.

В отличие от многих архиереев и пастырей, равнодушно смотревших на жизнь современного им государства, епископ считал это равнодушие пастырей к политической жизни страны весьма предосудительным, причину его видел в лени и нежелании потрудиться и вникнуть в существо происходящих событий. Уж кто-кто, а пастырь обязан видеть и знать действительность многогранно, понимать ее духовный смысл и уметь ясно и неразладно с Христовой правдой и сердцем человеческим растолковать его своей пастве - хотя бы для того, чтобы оградить ее от губительных для души лжеучений. Уж кому и видеть окружающее ясно, как не пастырю, в чьем сердце зажжен благодатный свет всепросвещающего учения Христова, перед умом которого нелицеприятное евангельское мерило. Политики часто бывают похожи на слепцов, увлекающих других слепцов в яму. И пастырь обязан наставить свою паству, пробудить в сердце приходящих к Христу жажду истинного просвещения, которое милосердием Христовым и заступничеством Матери Божией не даст погибнуть ни в этой жизни, ни в будущей.

Владыку уже давно удивляли в нарождающемся в России думском парламентаризме почти полное отсутствие созидательного начала, безудержное буйство разрушающих государственные основы страстей. «В конституционных странах, - писал он, - главная энергия идет у всех и каждого на партийную борьбу... Забывается все - вера, отечество, семья, дело - лишь бы восторжествовала партия, которой кто принадлежит. Лишь только за три года этой конституционной встряски ведь не узнать нашу страну - и к худшему, а не к лучшему: и вера, и нравы ослабели и оскудели до того, что безбожное, бесстыдное распутство, пьянство, попрошайничество сделались поразительными по своей очевидности и откровенности, не говоря... о грабежах, разбоях... Вся эта партийная и выборная агитация - это сплошной угар, которому люди предаются всецело, забывая все прочее.

Дело веры заброшено настолько, что даже в вероисповедную комиссию [ Аналог комитета по делам религий в условиях думской демократии ] были выбраны, кроме неверующих и маловерующих, евреи, поляки и мусульмане. И это в стране, где господствующее население русское, православное и верующее?!»

Все годы мировой войны епископ принимал деятельное участие в жизни народа. С октября 1915 года пермский лазарет стал заполняться прибывающими в город ранеными. Владыка сам посещал их. Он предписал ввести во всех монастырях Пермской епархии «неусыпаемое круглосуточное чтение акафистов Господу, Божией Матери и святым»; благословил после прочтения акафиста прочитывать молитву о даровании победы и молитву об упокоении воинов, отдавших свою жизнь за веру, царя и отечество. Он благословил всем женским монастырям епархии выделить по два человека для сбора пожертвований по селам и деревням на нужды воинов, на содержание лазаретов и на пасхальные подарки.

Для того, чтобы пробудить спящих, просветить невежественных и обратиться к народу со словом увещания, владыка использовал любую возможность. Печалило архипастыря, что к событиям русской истории многие стали совершенно равнодушны. И он устраивал крестные ходы не только в дни церковных праздников, но и в дни памятных исторических событий. По его благословению десятки тысяч православных со множеством крестных ходов собирались в монастырь на Белой Горе в память избавления от пугачевских разбойников.

Ему было прискорбно, что значительные исторические события народ воспринимает как малозначащие. То, чем другие народы восхищались бы, сделали бы предметом национальной гордости, поминали бы каждогодно, что придает национальной культуре историческую форму, всем этим мы совершенно пренебрегаем, и у нас никогда не находится достаточного числа образованных и толковых людей, чтобы ясно объяснить наше прошлое. «На этой масленичной неделе, - писал епископ, обращаясь к пермской пастве, - в пятницу исполняется годовщина великого дня освобождения от крепостной зависимости блаженной памяти царем Освободителем и мучеником Александром II. Между тем, к сожалению, освобожденные и их дети и внуки не памятуют должным порядком этого великого дела милости царской... Благодарности благоговейной не проявляют... Пусть все храмы полны будут молящимися. В Перми и особый храм в память освобождения крестьян есть - это Воскресенская церковь. Там в этот день будет совершено торжественное богослужение. Вместо гулянья бестолкового на морозе да вознесем в храмах молитвы и благодарения ко Господу Богу...»

Произошла февральская революция. Сведения о совершившемся государственном перевороте достигли Перми 3 марта. На следующий день было получено известие об отречении Императора Николая II от престола. 5 марта в Спасо-Преображенском кафедральном соборе при огромном стечении народа на литургии после чтения Евангелия епископ сказал: «Вы ждете от меня слова... Что же могу сказать вам я, многогрешный... Не стало у нас Царя... Царь, беззаветно любящий народ и беззаветно желавший ему только одного блага, сложил с себя царскую корону; он отрекся от наследственного родового престола... Бесчестные царские советники и слуги в своих расчетах скрывали правду от сердца царева и делали все, чтобы разъединить Царя с народом и добились своего, но, добившись, они первые же и оставили Царя одного, отказавшись далее служить ему. И так не стало у нас Царя... и Церковь не смеет провозгласить эту святыню русского народа, всех объединяющую во единого соборного человека. Около Царя русские люди объединялись, как дети возле отца. Довели бесчестные царские советники до этого тяжкого испытания; они забрызгали грязью драгоценную царскую порфиру и вынесли для поругания на улицу, смешавши царское имя с пошлостью, своим бесчестием унижая русский дух и святыню русского народа... Не стало у нас Царя... Как триста лет тому назад, в лихолетье, разворовали Отечество подлые людишки и ввергли его в погибель, так и ныне до этого довели бесчестные царские слуги.. . Пусть будет Господь им судья и в сем и в будущем веке...

Что же нам делать среди этих тяжких испытаний? Народ осиротел... смута будет продолжаться и может расстроить многое; да не воспользуется враг этим нашим расстройством и да не сделает свое коварное дело, намеченное им за много лет раньше... Что же нам делать среди таких испытаний? Прежде всего мы будем проявлять полное подчинение Временному правительству, как власти законной, которая не без воли Божией взяла бразды правления, всякая душа властем предержащим да повинуется; несть бо власть аще не от Бога; сущий же власти от Бога учинены суть; тем же потреба повиноватися не токмо за страх, но и за совесть... Пусть не разжигаются страсти и не проявляются обострения между русскими людьми, ибо сия вражда может в корне подорвать нашу жизнь и обратить нас в тот навоз, каким нас считают немцы, желая им воспользоваться для своей якобы культурной и просвещенной жизни. Да не будет между нами разделений. Все, как один человек, в эту грозную пору устоим в ровности духа и далее со Христом единодушно, согласно и мирно да пребываем все в это трудное время, возложенное на нас как испытание. Пусть всякий знает: Отечество в опасности; оно потрясено в своих основах. Не предадимся печали, но исполним свой долг, принесем подвижничество в труде, к чему призывает нас Отечество... Пусть никто не брезгует никаким трудом, направленным для блага Отечества. Не время безделью и развлечениям. Нашей бесчестностью и постыдством да не осквернится лицо земли Русской.

Писал я дерзновенно свои слезницы два месяца назад к нашей высшей духовной власти; охарактеризовав всю тяжесть переживаемого момента и уверенно, безбоязненно указывая на угрожавшую нам опасность, я умолял войти в Совет Министров, в Государственную Думу, в Государственный Совет и к самому Царю, умолял прекратить эти увеселения, этот пир во время чумы, чтобы начата была беспощадная борьба с ложью, бездеятельностью, неправдою, злоупотреблениями, изменою, дабы не разверзлись на нас небеса Божьего гнева за эту пляску в крови братской. Люди пляшут, смеются, купаясь в этой крови, радуясь, как брызжет она, сверкая на солнце в своих каплях. Ведь это преступление пред братскою кровью нашей многострадальной армии. Но на это свое моление я не получил и ответа; вероятно, только улыбнулись на него, как на пустую затею не в меру ревнующего человека, видящего опасность там, где нет ее. И доулыбались... а мы довели себя до такого тяжкого состояния. Вот горе и плач... и неведомо, когда прекратятся они.

И вот еще мое последнее слово о том, о чем я так часто взывал ко всем. Мы тяжко согрешили, отступили от Бога. Покаемся. Оставим это бесстыдство. Сейчас время благоприятное, пост идет, да обратятся все как один к Господу Богу, дабы Он увидел, что признаем мы себя греховными пред Ним. Отечество в опасности, оно потрясено, близко к погибели. Только один Всемогущий Бог может извести нас из этого тяжкого положения и только Он один может спасти и устроить порядок, дать силу духа и извести людей мудрых и сильных, которые бы наш корабль народный смело и верно провели к тихой пристани, передавши нам Россию полную духовных и вещественных благ.

Молю всех вас, передайте от меня слышанное всем близким и соседям вашим, воодушевляйте друг друга, в спокойствии подчиняясь Господу Богу, дабы всем нам собраться воедино. Ты же, Милосердный Господи Боже наш, ведь это Ты в древности из рассеяния собрал русский народ и устроил нашу Родину, освободив ее от ига татарского. Это Ты во время лихолетья триста лет тому назад восставил Россию в крепости, изведя мужей мудрых и сильных на дело спасения Отечества. Ты, Господи, тогда из разрухи извел Русскую землю, поставил над нами царем боярина Михаила Феодоровича. Это Ты сто лет назад, когда Наполеон уже сидел в сердце России, в Москве, тогда Ты же из огня и пламени спас Россию, изгнав самих супостатов. И нас, Боже, возведи в силу и славу, когда увидишь наше покаяние, когда люди, как дети, прострут к Тебе руки, имея Тебя своим помощником и покровителем... Ты, Господи Боже, возврати нас к Себе, объедини и примири всех нас, да все едиными устами, как один человек, восхвалят Тя. Вонми молитве нашей. Изведи нам мужа благодатного, да приведет нас к полному единству и покою, да не посмеется враг нашей взаимной распре. Да поверят в Тебя все русские люди, да не погибнет немощный брат наш. Знаем, Господи, Ты не дашь нам вместо хлеба камень и вместо рыбы змею. От Тебя мы все примем и понесем с терпением. Так молитесь Господу сами, учите так молиться детей и других к тому призывайте. Устремляйтесь не в театры и кинематографы, а в церковь Божию; здесь припадите к Владычице мира, да со всеми святыми умолит Она о нас разгневанного Господа, и Господь Бог призрит на наше это моление и проявит к нам Свое всепрощение и милость. Тогда минует разруха жизни, минует опасность для Отечества, и Господь, как нашим предкам, изведет нам мужа мудра и добра...»

В марте Пермский исполнительный комитет отправил телеграмму обер-прокурору Святейшего Синода с требованием уволить епископа Андроника от управления епархией «как опасного для общественной безопасности и как препятствующего духовенству в его праве соорганизоваться».

Узнав об этом, епископ отправил обер-прокурору протест. Он писал: «Моя опасная для общественной безопасности деятельность, очевидно, заключается... в том, что лично присутствуя на мною же открытых собраниях града - пермского и мотовилихинского духовенства и давая всем возможность высказаться, однако считаю нужным обнаруживать задор и неосновательность некоторых ораторов, очевидно и поспешивших пожаловаться о том комитету, а вероятнее всего - самому совету рабочих и солдатских депутатов, всем заправляющему по указке немецких и еврейских провокаторов, как и по всей России. Теперь же я разрешил духовенству собираться и обсуждать все волнующие их вопросы без моего личного присутствия, с докладом мне о предметах предстоящих суждений и о самих состоявшихся суждениях, протоколы которых представляются мне на прочтение. Теперь об одном только посожалею: если будут несуразные выступления на собраниях, то духовенство само себя унизит в глазах паствы, ждущей именно от своих духовных отцов поддержки и ободрения среди тяжких событий времени, угрожающих полною анархиею... Докладывая о сем, в случае возникновения вопроса о моем увольнении на покой, прошу Вас не отказать в назначении строгого и всестороннего суда моей опасной деятельности, чтобы не давать дела в руки террора, хотя бы и признано было за лучшее уволить меня на покой».

Митрополиту Московскому Тихону, будущему Патриарху, владыка писал: «Чем ближе присматриваюсь к растущей подлости, тем больше решаюсь отрясти прах от ног и уйти на покой...

В Предсоборном Совете представляю и Вас. Но не верю я ни в какие съезды и собрания - так испошлились люди... Тяжко видеть разруху Церкви и Отечества. Уже не близок ли и последний противник Христа?..»

Вскоре начал работу Поместный Собор, и епископ уехал в Москву. На Соборе был избран Священный Синод из шести человек, а на случай смерти членов Синода было избрано шесть заместителей и среди них и епископ Андроник. На Соборе он вошел в состав издательского отдела и был одним из энергичнейших его деятелей. «Огнь пылающий» - звали его на Поместном Соборе. Всё большие трудности возникали у издательского отдела после захвата власти большевиками и захвата ими всех типографий. Епископ делал все возможное, чтобы документы Собора и послания продолжали печататься. Голосу Поместного Собора он придавал огромное значение. В декабре 1917 года владыка был в Перми. То, что он увидел в епархии, весьма опечалило его, и он обратился к пастве с воззванием, которое просил читать не только в храмах, но и при всяком удобном случае: «...Волна не только государственной разрухи, но и безбожно-антихристианского восстания на Церковь Божию докатилась и до нашей пермской земли. Развратившие народ враги Церкви теперь толкают ее же сынов - православных христиан, ругаться над Церковью, над верой и над священством... Посему от скорби великой и туги сердца своего объявляю всем православным христианам, еще не забывшим, что они православные. Пусть все знают, что всех, посягающих на церковное имущество, всех, насилие и надругательство причиняющих духовенству, всех таковых предаю строгому суду Всевидящего Бога, Который лучше всякого начальства знает, кто в чем виноват, и рассудит таковых по Своей правде. А правда эта вот какая: в одной епархии жители одной деревни выкосили у соседней женской обители покос и высушили, поехали домой с сеном; но каково же им было увидеть, что деревня их пылает в огне, они сами сознались, что это Господь их наказывает за монастырский покос; поворотили они своих лошадей и все сено привезли в монастырь. Не боящиеся начальства и закона человеческого пусть убоятся этого суда Божия... Дорогие братья, православные христиане! Или еще мало вам, что идет разбой и грабеж всюду среди бела дня? Что происходит страшная братоубийственная бойня в земле нашей, расхищаемой со всех сторон русскими же людьми? Умоляю всякого русского, кто еще хоть малость сохранил веру в Бога и любовь к многострадальной и погибающей Родине, умоляю всякого встать на защиту Церкви и России. Собирайтесь , православные, по приходам около храмов ваших под руководством ваших отцов духовных и прочих благомыслящих людей. А вы, отцы духовные, заклинаю вас вашей иерейской клятвой пред Богом, - встаньте истинными, добрыми и ревностными руководителями своих духовных пасомых христиан. Собирайте их, учите, воодушевляйте на правое дело стояния за веру и отчизну родимую».

В январе 1918 года епископ обратился с нарочитым посланием к пастырям Пермской епархии: «...Отцы и братие. Тяжко было доселе всем в России. Но уже настал час еще большей и страшной тяготы, решающий судьбу нашего Отечества. Уже открывается почти явное гонение на святую нашу веру. Уже выкрикивают отщепенцы от веры, что надо отобрать церкви и монастыри и обратить их в театры и подобное. По меньшей мере - посягают отобрать церковное имущество и драгоценности - святые жертвы отцов и дедов наших. Предполагать отсюда можно и еще худшие посягновения на святую Церковь. Время страшное, время если не антихристово, то весьма предшествующее ему по своим признакам. А мы будем бездействовать?! Да не будет сего осуждения на нас... Будем строго помнить, что на страже народа Божия мы поставлены и должны будем ответ дать за всякую погибшую овцу. Если мы не явимся руководителями народной совести в такое страшное время, как теперь, то мы окажемся совершенно не имеющими никакого смысла и назначения для народа. Бог всем нам на помощь. Но вместе с тем поставьте себе в непременную обязанность пастырскую озаботиться безотлагательной организацией прихода, хотя бы в лице тех благомыслящих, какие найдутся во всяком приходе и на которых вы можете опираться во всяком добром деле. Помните, об образовании кружков и братств ревнителей я вам писал с самого начала моего вступления на Пермскую кафедру. Если бы вы меня тогда послушали, то во всяком приходе было бы готовое зерно возрождающегося твердого благочестия, а может быть, через такие кружки собрался бы весь приход. Но не многие этот мой совет исполнили. Вот и дожили мы до полной разрухи нашей жизни, в которой не находим нигде поддержки...»

После краткого пребывания в Перми епископ вернулся в Москву. В начале 1918 года он был возведен в сан архиепископа.

С февраля, после опубликования декрета об отделении Церкви от государства, открылась широкая дорога бесчинствам большевиков. Закрывались храмы, отбирались и ограблялись духовные учебные заведения, в некоторых храмах были устроены танцевальные залы.

В феврале большевики совершили нападение на женский монастырь и подворье Белогорского монастыря. Были зверски убитые. Начались расстрелы защитников православия.

Не дожидаясь приезда архиепископа, пермское духовенство приняло решение собраться в аудитории при часовне святого Стефана для составления протеста против насилия над верой. Сразу же после этого несколько священников были арестованы. С насмешками их вели в тюрьму. Один из арестованных предложил дорогой петь церковные песнопения, но красноармейцы закричали:

- Иди, иди, долговолосый, пока цел, а запоешь - живо отправишься на тот свет!

В тюрьме их продержали ночь, у некоторых взяли подписку, что они не будут организовывать крестные ходы и не будут агитировать против советской власти. Некоторые священники на следующий день были освобождены, другие оставлены в качестве заложников.

Архиепископу сообщили в Москву обо всем происшедшем, но он смог прибыть в Пермь только 15 апреля. Сразу по приезде владыка стал готовить духовенство и народ к предстоящему 9 мая крестному ходу с проповедями в разных частях города.

29 апреля у архиепископа был произведен обыск. Во время обыска один из обыскивающих, Гилев, спросил его:

- Кого вы в своих посланиях разумеете под разбойниками?

Святитель ответил:

- Всех, кто захватывает церковное достояние, пожертвованное Господу Богу; так я верую.

- Значит этим воззванием вы призвали темные массы к вооруженному сопротивлению советской власти?

- Читайте документ, - ответил владыка, - о чем он говорит. Моя вера и церковные законы повелевают мне стоять на страже веры, Церкви Христовой и ее достояния. Если этого не буду исполнять, то я перестаю быть не только архиереем, но и христианином. Посему вы можете меня сейчас же повесить, но я вам гроша церковного не выдам, вы через труп мой пойдете и захватите, а живой я вам ничего церковного не дам. Так я сам верую и поступаю, призываю и православный народ даже до смерти стоять за веру, Церковь и церковное достояние; к этому и буду призывать - это мой долг архиерейский.

На следующий день архиепископ отправил в Пермский исполком письмо. «Поставленный на страже охранения всего верующего народа и церковного имущества от расхищения и захвата и, пребывая в полном согласии с верующим полуторамиллионным народом епархии, - писал он, - заявляю исполнительному комитету: примите безотлагательные меры к прекращению подобных посягновений на свободу Церкви и на церковное достояние; примите меры против грозного по своим возможным последствиям оскорбления верующего народа через обыски, беззаконные штрафы, контрибуции и аресты священно-церковно-служителей. Против подобных проявлений насилия я не имею физической силы, но вынужден буду прибегнуть к самым решительным в моем распоряжении мерам иного, духовного порядка, и тогда будете поставлены в неизбежную необходимость иметь дело с самим возглавляемым и представительствуемым мною верующим народом».

Местные газеты начали печатать клевету о владыке, предчувствовалось, что власти вскоре его арестуют; близкие уговаривали его скрыться, но архиепископ ответил, что до тех пор, пока он стоит на страже веры и Церкви Христовой, он готов ко всему, готов принять смерть за Христа, но паствы не оставит.

Ожидая ареста, вверив свою судьбу Промыслу Божию, владыка был безмятежен, ежедневно исповедовался и приобщался святых Тайн, и светлое настроение не покидало его. Со всеми он был обходителен и ласков. На случай ареста он оставил следующее распоряжение: «Арестованный pa боче-крестьянским правительством, запрещаю священно-церковно-служителям города Перми и Мотовилихи совершение богослужений, кроме напутствия умирающих и крещения младенцев».

9 мая состоялся торжественный общегородской крестный ход во главе со святителем. В нем участвовали тысячи людей. Развевались многочисленные хоругви, всем народом пелись пасхальные ирмосы, священники призывали к объединению верующих у креста распятого Христа. Это было подлинное торжество православия. Архиепископ, напутствуя расходящиеся по своим храмам приходские крестные ходы, говорил, что враги христианства восстали на Церковь Христову, а в Церкви - наши устои, сохраняющие от развала и уничтожения нашу нацию. Враги Церкви посягают на церковное имущество, собранное в течение веков верующим народом, и он, преемственно получивши власть, данную Христом апостолам «вязать и решать грехи людские», отлучает от Церкви посягающих на храм Господень, доколе они не исправятся. А если ему и смерть придется принять, то он готов умереть.

За всеми церковными службами он обличал новоявленные советские власти за алчность, за бесстыдный обман народа, за все то беззаконие и нравственную гибель, которые они принесли России. Тысячи людей, даже совершенно неверующих, шли послушать мужественное слово святителя. Сразу же после захвата власти большевиками разлились по России потоки лжи и вымыслов, но сердце человеческое искало правды и, желая слышать ее, многие люди шли в храм.

В ответ на декрет о национализации церковного имущества, осуществление которого вылилось в грабежи церквей, архиепископ в своей проповеди с амвона, обращаясь к прятавшимся среди верующих агентам власти, сказал:

- Идите и передайте вашим главарям, что к дверям храмов и ризниц они подойдут, только перешагнув через мой труп, а при мне и гроша ломаного церковного не получат.

Через два дня после крестного хода архиепископ писал Патриарху Тихону: «Что-то ужасное назревает всюду и у нас. Я пока на свободе, но, вероятно, скоро буду арестован. Признаки полной анархии. На случай ареста оставлю распоряжение о закрытии всех градо-Пермских церквей. Пусть считаются с самим народом. Н.А.Р. [ Николай Александрович Романов - император Николай II ] в Екатеринбурге. М.А.Р. [ Михаил Александрович Романов - великий князь ] здесь на свободе. Да хранит Вас Бог. Благодарю Вас за пожалование сана архиепископа. На отосланные мною открытки многим архиереям ответа не получил ни одного. А надо нам знать друг о друге...»

Епархиальная жизнь шла своим чередом, но происходившее в государстве уже касалось каждого прихода, каждого храма. Один из благочинных прислал донесение владыке о том, «что в ночь на 5 мая перед звоном к пасхальной заутрене в селе Григорьевском крестьянин этого села Николай Гуляев произвел выстрел из старинной пушки с целью, как он сам выразился, «подстрелить Христа». Пушку разорвало, убило на месте бывшего с ним рядом молодого парня, а самому Гуляеву оторвало ногу. Он был отвезен в пермскую больницу, где через двое суток умер в страшных мучениях». Как отмечалось в донесении, «Гуляев в церковь никогда не ходил, христианского долга исповеди и таинства причащения не исполнял».

Резолюция владыки: «Так страшно идти против Бога, против Церкви и благодатного священства! Да образумятся все ослепленные дьяволом ругатели святой веры нашей и да обратятся в смирении и раскаянии к Милостивому Богу. Все же искренно верующие да примиряют с Богом ругателей веры нашей. Отпечатать в Епархиальных Ведомостях для непременного оповещения всех христиан».

14 июня власти приказали архиепископу явиться для ответа на вопросы обвинения. Народ, узнав об этом, стал скапливаться на соборной площади. Приказ пришлось отменить, и чтобы народ совершенно успокоить, владыке прислали допросный лист на дом. Он ответил на все вопросы, и власти для успокоения населения города ответили многочисленным депутациям (одна из них была мусульманская), что они совершенно удовлетворены ответами владыки. Люди, доверившись заверениям властей, расходились и успокаивали других.

Власти обвиняли святителя в том, что он: 1) отлучал от Церкви всех, кто посягал на церковное имущество, и отпечатал о том воззвание в количестве 550 экземпляров; 2) призывал православных к защите церквей и монастырей и отпечатал этот призыв в 550 экземплярах; 3) разослал эти воззвания по благочинным Пермской епархии; 4) что он, «не довольствуясь произведенным у него обыском... позволил себе 30 апреля сего года послать отношение губернскому исполнительному комитету... в котором указывает на якобы беззаконные действия чрезвычайного комитета, а также местного исполнительного комитета»; 5) «что он, Андроник, 26 мая сего года с амвона кафедрального собора после чтения Евангелия о пяти прокаженных говорил проповедь явно контрреволюционного содержания, в которой, между прочим, заметил, что русское государство за грехи наказано Богом; наказанием же является существующая власть, которая под видом свободы, равенства вводит насилие, притеснения и гонения...»

Власти постановили: «Привлечь архиепископа Андроника к ответу в качестве обвиняемого... обвиняя в том, что он... 1) изданным декретам... не подчинялся, 2) ...организовал сопротивление темных несознательных масс населения... 3) старался противодействовать существующей власти...»

В ответной объяснительной записке архиепископ Андроник писал: «Мои воззвания составлены в полном согласии и даже во исполнение постановлений о сем Всероссийского Церковного Собора, в своем составе представительствующего в числе трех четвертей всех членов мирян со всей России. Следовательно, суд надо мною есть суд над Всероссийским Церковным Собором и над всем церковным народом. А посему осуждающие меня, Церковный Собор и верующий народ оказываются в противоречии и во вражде со всем верующим народом. Таковые, если они православные христиане, должны знать, что по 121 правилу Церковного Номоканона они суть «анафема и да изгнаны будут из Церкви, отлучены бо суть от Святой Троицы и посланы будут во Иудино место».

Сказанное мною поучение в кафедральном соборе в Неделю о расслабленном в действительности несколько разнится от записи агента сыска. Сказавши, что евангельский расслабленный это вся Россия, весь русский народ, у которого за богохульство и клятвопреступничество отнял Господь разум и волю, и уподобивши его, народ, древним строителям Вавилонской башни против Божьего о них промышления и за это переставшим, вместо объединения, даже понимать друг друга и потому разошедшимся во вражде и злобе в разные стороны мира, я говорил: «И ныне захотели люди без Бога и даже из вражды на Бога устроить рай на земле, в котором все были бы одинаково счастливы и блаженны. Но об этом безбожном рае теперь уже не может быть двух мнений: слишком тошно в нем живется. Прежде наших предупреждений об этом рае не слушали, считая их мракобесными, отсталыми, нас же за это называя врагами народа, призывали и рассчитываться как с таковыми. А теперь уже без наших слов, уговора все на самом деле познали все горькие сладости райской жизни без Бога, чтобы подобно прародителям - Адаму и Еве, за богоборчество изгнанным из рая Божия, горько оплакивать свое лишение и все переживаемые беды. К довершению всего теперь нам в этом раю угрожает уже и голодная смерть, ибо уже у нас нет хлеба и мы обречены на голод. Но не смейте просить этого самого хлеба. Если вы, не желая умирать с голода, и малым детям своим запросите хлеба, то вас обвинят провокаторами, саботажниками, контрреволюционерами, а с такими расчет всем известный... Но смотрите, как и ныне смешал Господь языки современных строителей безбожного рая. Святые слова и начала жизни объявлены теперь людьми - равенство и братство всех без Бога. Но вместо того на деле видим лишь отчаянную злобу, сатанинскую вражду и братоубийство под флагом свободы. Все уже знают гнусный обман и подмену, но парализованы, как у расслабленного, силы и воля, и ничего не могут поделать для разоблачения обмана, для уврачевания жизни. Ежедневно православные крестьяне и отдельно, и группами жалуются мне на кучки насильников по селам отбирающих уже народную собственность - причтовые дома, запрещающих крестить детей, венчать и погребать в церкви.

Это при объявленной свободе совести и верований! Какое глумление темных, несознательных и одураченных людей. Но духовно парализованные люди ничего не могут поделать с таким наглым глумлением насильников. Так богоотступники и клятвопреступники сами в себе наказываются, чтобы на деле познали, как можно жить без Бога и против Бога. Скажу прямо: то, что теперь мы переживаем как порядки новой жизни народной, это грандиознейшая контрреволюция. Искренно желая полного возрождения народной жизни, желаю, чтобы это совершилось не путем внешнего переворота, а путем внутреннего переворота, путем глубокого возрождения души народной. А для сего горячо желаю, чтобы господствующий теперь режим и еще поцарствовал некоторое время. Захотели люди рай на земле устроить без Бога, так пусть в полноте и избытке насладятся его бесчисленными благами, пусть до самого дна выпьют всю сладость современного безбожного райского блаженства, чтобы потом все сознательно проклинали на всех перекрестках это отчаянное безбожие. И когда люди дойдут до этого сознания, когда в один дух раскаются перед Богом, тогда Господь и возвратит всему народу разум и волю. Тогда-то и познают истинное равенство и братство всех свободных перед Богом. И теперь уже есть начало раскаяния, но пока еще слабого и не общенародного характера. А должно оно быть таким же общим, каково было народное безумие год тому назад. К этому и ведет всех нас Господь; и, кажется, приведет наконец, тем голодом и мором, что уже начались почти по всей России и скоро, вероятно, сделаются единственной властью над жизнью и смертью человечества. И вижу своим мысленным взором, каются все безумствующие теперь и в ослеплении разрушающие родную жизнь. Вижу, как они в полном отрезвлении будут припадать к оплеванному ими теперь подножию креста Христова с воплем о помощи Божественной. Вижу, как все образованные, развратившие темный народ, толкнувшие его на безбожие и бунт, но теперь смирившиеся переживаемыми скорбями, воодушевятся на святую народную работу пред Богом, неся сюда свой высокий разум и богатые духовные силы. Да возвратятся же к нам от Бога разум и сила, как к исцеленному евангельскому расслабленному. Да соберется русская народная душа к Богу, чтобы сбросить ей с себя весь дурман нашего времени и осмысленно идти к жизни... В проповеди я не «призываю народ обратиться, подобно расслабленному (а не прокаженным, как ошибочно сказано в копии постановления) к Богу, чтобы все возвратилось к старому». Напротив, я указываю, что богоотступничество наше в старом и привело нас к современной разрухе в безбожном раю, где так трудно всем живется среди общей злобы и вражды до братоубийства. Посему и призываю народ обратиться к Богу в покаянии и утверждаю, что только тогда, у Бога, и сознают все себя на деле, а не на словах, равными и братьями, как свободные чада Божий. Для суда надо мною... необходимо... отменить декрет от 22 января сего года о свободе совести, узаконяющий мою личную свободу «исповедовать любую религию...» До тех же пор я буду даже до смерти исполнять законы и правила исповедуемой мною религии православной. К тому же твердому даже до смерти стоянию за веру, за Церковь и за церковное достояние призываю и буду призывать свою паству - верующий народ. Это мой архипастырский долг, повелевающий мне бесстрашно ставить выше всего волю Божию и закон Церкви. И всегда буду поступать так, как поступали арестуемые гонителями святые апостолы. Об апостолах же Петре и Иоанне в книге Деяний святых апостолов... рассказывается, что тогдашние власти, «призвавши их, приказали им отнюдь не говорить и не учить об имени Иисуса. Но Петр и Иоанн сказали им в ответ: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога. Мы не можем не говорить того, что видели и слышали». Они же, пригрозивши, отпустили их, не находя возможности наказать их, по причине народа», то есть боясь народа.

...Никакого «активного сопротивления темных несознательных масс населения противодействовать распоряжению рабоче-крестьянского правительства» я не организовывал... Мой долг не расшатывать, а укреплять веру в народе. Это я делал и делаю, и буду делать, пока Господь удерживает меня на страже церковной. Кроме того, считаю недопустимым оскорблением верующего народа, когда следственная комиссия революционного трибунала народного суда называет этот руководимый мною верующий народ «темными несознательными массами населения». Громко заявляю и заявлю на суде свой решительный протест против такого тяжкого оскорбления верующего народа со стороны именующих себя представителями народной власти. Помимо всего прочего, таковые представители власти, если не лично, то через агентов своего сыска, всегда могут убедиться, что меня слушают и от меня слышимое принимают к руководству и исполнению верующие всех сословий и всякого образования. К моему архиерейскому голосу прислушивающиеся верующие люди, несомненно, в делах веры и Церкви просвещены гораздо более не только всех «сознательных товарищей», восстающих на Церковь, но и агентов сыска, не могущих различить евангельского чтения о расслабленном от евангельского чтения о десяти прокаженных...

Вторично во всеуслышание народного суда протестую против нетерпимо оскорбительного наименования верующего народа «несознательными слоями населения», утверждаю, что ни одного слова никогда не сказавши не только о «возврате старого строя», но и о самом этом «старом строе», я по долгу архиерейства стоял и стою, и буду до смерти стоять на страже веры возглавляемого и руководимого мною верующего народа, состоящего из лиц и самых просвещенных, и мало просвещенных.

Посему не благословлял, не благословляю и никогда никого не благословлю унижать святую веру и святую Церковь или расточать церковное достояние - свободную жертву только верующего, а не всякого народа. Жертва такого верующего народа или отдельных людей, как жертва Богу, составляет неотъемлемое достояние всей Церкви, то есть самого верующего народа. Посему открыто объявлял, объявляю и буду объявлять, и народному суду в услышание всего народа объявлю, что все завладевающие храмами Божиими или захватывающие что-либо церковное и священное для мирского употребления и объявляющие то достоянием и неверующего народа, по непреложным и божественным правилам церковным отлучаются от Церкви и надежды на вечное спасение, осуждаются на вечную погибель и вчиняются идеже червь не умирает и огонь не угасает».

14 июня губисполком получил прошение исполнительного Комитета Союза Пермской епархии разрешить архиепископу Андронику выезд в Москву по делам Союза. Власти отказали. В ЧК собрались представители властей и решили арестовать архиепископа и немедленно расстрелять [ В собрании среди прочих участвовали председатель Пермской ЧК Малков, Иванченко [2] , Сорокин, Окулов, Жужгов [3]] . Обсуждали, как произвести арест. Постановили объявить город на военном положении и привести в состояние боевой готовности все имеющиеся войска. Начальнику конной городской милиции приказали поставить по два конных милиционера против окон всех городских церковных сторожек на тот случай, если кто-нибудь из звонарей захочет подняться на колокольню; если звонарь не послушается приказа, велено было стрелять. Для ареста святителя было поднято до полутора тысяч войск.

Далеко за полночь 17 июня отряд чекистов подошел к собору. Выставили вокруг соборной площади караулы, приготовили лошадей, ждал кучер. Условились, что как только Жужгов выведет архиепископа, тут же подадут пролетку, чтобы как можно быстрее увезти святителя из города. В темноте отряд подошел к архиерейскому дому, наружная дверь была заперта, чекисты быстро сорвали ее и вошли внутрь. Другая дверь. На стук вышел привратник.

- Где живет Андроник?

- Наверху.

Вооруженного конвоира оставили у наружных дверей, а Малков, Иванченко и Жужгов поднялись наверх в покои владыки. Владыка вместе с двумя священниками бодрствовал.

- Который из вас архиепископ Андроник? - спросил предводитель.

- Это я , - спокойно ответил святитель.

Ворвавшиеся объявили, что им надо произвести обыск. С соборной колокольни раздался набат и понесся над площадью; но тут же несколькими выстрелами звон был прекращен. Владыке приказали немедленно спускаться вниз. В рясе, с панагией на груди, в клобуке, с посохом в руке вышел святитель к ожидавшей его пролетке. Жужгов сел рядом с архипастырем, кто-то из чекистов взгромоздился на козлы, и пролетка быстро покатила в сторону Мотовилихи. Оставшиеся чекисты арестовали находившихся в доме священников.

Заехав во двор мотовилихинской милиции, решили поменять лошадей. На это время владыку поместили в канцелярии. Позвонил Мясников [4] и просил отложить расстрел архиепископа до его приезда. Меж тем начало рассветать, по улицам скоро должно было начаться движение, и ехать дальше убийцы побоялись. Приехавший Мясников заявил, что расстрел решено отменить. Владыка не поверил.

- Я знаю, что меня расстреляют, - уверенно сказал он.

При наступлении дня архиепископа завели в помещение бани и приставили к дверям конвоира с приказом никого не впускать. Жужгов предложил:

- Вы, может быть, хотите супа?

Суп был сварен на милицейской кухне - мясной. Архиепископ отказался. Тогда Жужгов принес хлеба и молока, а сам уехал в Пермь узнать, почему решили не расстреливать. Ему не терпелось как можно скорее казнить святителя - он опасался, как бы кто не отменил приговор. В ЧК снова созвали совещание и подтвердили расстрел.

Тем временем в городе узнали, что архиепископ и бывшие с ним священники арестованы и владыка находится в Мотовилихе. Перед зданием милиции стал собираться народ, требуя освобождения архипастыря. Жужгов приказал разойтись, но люди не расходились, и тогда он сказал:

- Им нужен Андроник, посадите их с Андроником.

Были арестованы две женщины, остальных разогнали. Тем временем стало известно, что священники городских церквей и Мотовилихи отказались служить. Жужгов пришел к архиепископу узнать причину. Владыка сказал:

- У нас постановлено, что если кого-нибудь из священнослужителей арестуют, то мы все служить не будем.

Вечером 18 июня в мотовилихинскую милицию снова прибыл Мясников. Жужгов отдал распоряжение готовить лошадей, чтобы везти архиепископа на расстрел. Но Мясников стал противиться расстрелу владыки; Жужгов спорил. Тогда Мясников настоял, чтобы узника увезли в Пермскую ЧК. Здесь снова спорили о судьбе святителя; наконец Мясников согласился, но ночь была уже на исходе, и расстрел пришлось отложить.

Этой ночью власти арестовали тринадцать священников и диакона. В ЧК с них потребовали расписку, что они обязуются никогда не вести агитацию против советской власти и молчать по поводу ареста архиепископа Андроника.

Весь день 19 июня архиепископ провел в камере Пермской ЧК. Палачи уже сами начинали бояться святителя и, опасаясь его влияния на стражу, подобрали таких конвоиров, которые находили удовольствие в издевательствах и насмешках над ним. Так прошел день. Власти решили участь святителя, но объявить ему об этом боялись. Вечером председатель Пермской ЧК Малков, зная интерес своего приятеля Сивкова к архиепископу Андронику, пригласил его присутствовать при допросе.

Архиепископ Андроник молча занял одно из кресел у письменного стола. Он долго не отвечал ни на один вопрос, а потом, будто решившись на что-то, снял панагию, завернул ее в большой шелковый лиловый платок, положил перед собой на письменный стол и, обращаясь к ним, сказал примерно так:

- Мы враги открытые, примирения между нами не может быть. Если бы не был я архипастырем и была необходимость решать вашу участь, то я, приняв грех на себя, приказал бы вас повесить немедленно. Больше нам разговаривать не о чем.

Сказав это, он неспешно развернул платок, надел панагию, спокойно поправил ее на груди и, весь погрузившись в молитву, не проронил более ни слова.

Расстреливать святителя поехали чекисты Уваров, Платунов и трое латышей. В первом часу ночи 20 июня Уваров въехал во двор ЧК и велел выводить архипастыря. В простой рясе, в клобуке, с панагией на груди, с посохом в руке вышел святитель. Из подвала выбежал Жужгов и попросил Платунова, чтобы и его взяли присутствовать «на похоронах Андроника». Платунов велел ему сесть рядом с архиепископом в фаэтон. И они поехали. Дорогой святитель добродушно заметил, что ему в мотовилихинской милиции было лучше сидеть, по крайней мере, там над ним не смеялись.

В ответ Жужгов злобно потребовал:

- Снимите постановление о забастовке.

Архиепископ ответил:

- Нет, не сниму, я знаю, что вы меня везете расстреливать.

Ехали по Сибирскому тракту, миновали пятую версту и повернули налево к лесу. Проехав сажен сто, остановили лошадей . Жужгов отвязал от пролетки лопаты, одну протянул архипастырю и велел копать могилу. По немощи святитель копал медленно, и палачи ему помогали. Когда закончили, Жужгов приказал:

- Давай ложись.

Но могила оказалась коротка, святитель подрыл в ногах, лег второй раз, но и тогда она оказалась короткой, и он снова копал, удлиняя ее. Наконец, когда могила была закончена, владыка попросил помолиться. Палачи разрешили. Архиепископ молился минут десять, затем повернулся ко всем четырем сторонам - благословляя ли, молясь ли за всю пермскую паству, - палачи того понять не могли, и сказал:

- Я готов.

- Я расстреливать не буду, а живым буду закапывать, пока не снимешь постановления, - сказал Жужгов.

Архиепископ ответил, что никогда не сделает этого. И палачи стали забрасывать его землей. Жужгов несколько раз выстрелил. Тело святителя было неподвижно. Платунов выстрелил еще два раза. Жужгов один раз - в голову, и начали закапывать.

После казни палачи поделили оставшиеся от архипастыря вещи. Чугунные часы, панагию и позолоченную цепочку.

Незадолго перед арестом архиепископа один священник обратился к нему с просьбой о вразумлении: «Как спасти паству от губящих ее волков и самому не впасть в уныние от озверения в народе и предстоящего поругания святынь?»

Владыка ответил: «Поверьте, отче, все это безбожие и разбой есть вражеское наваждение, скверный налет на русскую добрую и богобоязненную душу. За клятвопреступничество отнял Бог у народа разум и волю, пока не раскаются... а когда раскаются, то сначала постепенно, а потом целиком прозрят все духовно, почувствуют и силу, и как Илья Муромец - сбросят тот ужас, который окутал страну нашу. Вот и будем своим твердым, ясным, уверенным словом раскрывать людям правильное отношение к жизни и прежде всего к покаянию, после которого всё от Бога нам возвратится с лихвою... Может быть, меня на свете не будет, но не покидает меня надежда и уверенность, что Россия воскреснет со своим возвращением к Богу. Ободряйте всех и примиряйте озлобленных с жизнью, вливайте в них начала светлой жизни по Евангелию Христа. Наше дело - собирать стадо Христово, организовать живые церковно-народные силы по приходам, чтобы разочаровавшиеся во всяких партиях люди, здесь, в Церкви, и среди верующих, нашли живую пристань и добрый покой. Воскреснет душа народная - воскреснет и тело ее - наша здоровая государственность. Да помогает Вам Премудрый Господь. Просите и молитесь о призывающем Божие благословение грешном архиепископе Андронике».



Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 7.1.2010, 3:40
Сообщение #13


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



«ШАХТИНСКОЕ ДЕЛО»
Л.П.Беляков
«Шахтинское дело» 1928 года широко известно. Оно являлось «образцовым» в последующей череде «дел», связанных с развернувшейся в СССР кампанией борьбы с «вредителями-спецами». Материалы открытого судебного процесса над «шахтинцами» были опубликованы [1]. В многочисленных статьях и книгах разъяснялась актуальность «шахтинского дела», из него «извлекали уроки» [2-4], укоренился термин «вредительство» [5].

Взгляды на «шахтинское дело», противоречащие официальной точке зрения, естественно, рассматривались как антисоветские. Они нашли отражение лишь в работах диссидентов (Авторханов, Солженицын). Конкретное изучение материалов следствия по этому «делу», как и широкого круга ранее недоступных документов тех лет, касающихся деятельности партийно-государственных органов, стало возможным лишь с конца 80-х-начала 90-х годов. На основе этого изучения появились работы, проливающие свет на подоплеку и истинные обстоятельства «шахтинского дела» [6, 7].1

«Шахтинское дело» было инспирировано полномочным представителем ОГПУ по Северному Кавказу Е.Г.Евдокимовым. «Правильную оценку» фактам дал и начальник экономического отдела Северо-Кавказского управления ОГПУ К.И.Зонов. «Выйдя» непосредственно на Сталина, Евдокимов представил аварии, часто случающиеся на шахтах треста «Донуголь», как результат деятельности нелегальной контрреволюционной вредительской организации, состоящей из старых (дореволюционных) технических специалистов. После рассмотрения вопроса прошли массовые аресты.

Разработкой дела занялась группа следователей (Курский, Федотов и др.), перед которой была поставлена задача любой ценой добиться от обвиняемых «чистосердечных признаний» и придать делу общегосударственный характер2. Применение физического воздействия (лишение сна до 3 суток и более), использование «метода» беспрерывно повторяющегося чтения обвиняемому его будущих показаний на суде о якобы совершенных им преступлениях, запугивание и угрозы репрессий в отношении семьи, — все это приводило арестованных в состояние крайнего физического и нервного истощения. «Обработанные» таким способом, они признавались на следствии в якобы совершенных ими преступлениях3.

Такими методами были добыты признания в умышленном вредительстве, в получении от заграничных руководителей крупных денежных вознаграждений, о планах переброски из-за границы оружия для членов контрреволюционной организации и повстанческих отрядов в казачьих районах. Вещественных доказательств суду представлено не было. Зато обвинительное заключение обрисовало многоуровенную систему вредительства, направляемого из-за границы «Торгпромом»4. Вредители действовали в руководстве угольной отраслью в ВСНХ (Москва), в руководстве треста «Донуголь» (Харьков), в рудоуправлениях и на шахтах.

Среди обвиняемых большинство (35 человек) были горными инженерами, окончившими, в основном до революции, ПГИ и Екатеринославский горный институт, имевшими большой опыт работы на шахтах Донбасса (П.И.Антонов, А.Б.Башкин, Н.Н.Березовский, Н.А.Бояринов, С.П.Братановский, А.К.Валиковский, В.В.Владимирский, Н.Н.Горлецкий, А.В.Деттер, С.Г.Именитов, А.И.Казаринов, П.Э.Калнин, Н.К.Кржижановский, Л.Б.Кузьма, В.В.Люри, Ю.Н.Матов, Л.Н.Мешков, И.И.Некрасов, М.А.Овчарек, В.К.Одров, Э.Э.Отто — германский подданный, В.Ф.Петров, Г.П.Потемкин, Л.Г.Рабинович, В.С.Ржепецкий, П.И.Скорутто, В.О.Соколов, И.К.Стояновский, Д.М.Сущевский, С.Е.Чернокнижников, Н.А.Чинокал, Г.А.Шадлун, В.Э.Штельбринк, А.Я.Элиадзе, А.Я.Юсевич). В число обвиняемых попали также горные техники, электротехники, механики, наладчики машин (С.А.Бабенко, В.И.Бадштибер — германский подданный, В.И.Беленко, Н.П.Бояршинов, С.3.Будный, Ф.Т.Васильев, И.Г.Горлов, Н.Е.Калганов, А.К.Колодуб, Е.К.Колодуб, В.М.Кувалдин, М.К.Майер — германский подданный, В.Н.Нашивочников, А.Е.Некрасов, М.Е.Никишин, В.Н.Самойлов, П.И.Семенченко, П.М.Файерман). ОГПУ пыталось связать с «шахтинским делом» и таких крупных горных специалистов, как П.И.Пальчинский и И.И.Федорович, арестованных в апреле 1928.

Более чем за два месяца до завершения следствия и начала суда развернулась пропагандистская подготовка показательного процесса. В передовых статьях «Правды» и «Известий», в выступлении Сталина на собрании партактива Москвы существование «контрреволюционной организации», «тайной группы» «буржуазных спецов» преподносилось как доказанный факт. Эти выступления воспринимались как директивы5.

Специальное присутствие ВС СССР под председательством ректора МГУ Вышинского открыло судебные заседания в колонном зале Дома Союзов 18 мая 1928. Заседания продолжались 41 день. Кроме государственных обвинителей (Крыленко и Рогинский) в заседаниях принимали участие 42 общественных обвинителя. Обвиняемых защищали 15 адвокатов. В зале присутствовали делегации трудящихся, мимо здания проходили тысячи демонстрантов с лозунгами, требуя сурового наказания преступников.

Несмотря на проведенную следователями подготовку, 23 из 53 обвиняемых отказались признать себя виновными, 10 признали свою вину лишь частично. Из одиннадцати приговоренных к расстрелу для шестерых ВМН была заменена 10 годами заключения (горные инженеры Н.Н.Березовский — виновным себя не признал, С.П.Братановский, А.И.Казаринов, Ю.Н.Матов и Г.А.Шадлун, горный техник Н.П.Бояршинов). 9 июля 1928 были расстреляны горный инженер Н.Н.Горлецкий как лидер «организации» (виновным себя не признал) и обвиненные во вредительстве и шпионаже С.3.Будный, горные инженеры Н.А.Бояринов, Н.К.Кржижановский и А.Я.Юсевич (виновным себя не признал). Решением суда четверо обвиняемых (в том числе два германских подданных) были освобождены и четверо (в том числе один германский подданный) приговорены к условным срокам наказания. Остальные — к лишению свободы сроком от 1 до 10 лет с поражением в правах на срок от 3 до 5 лет.

После завершения «шахтинского дела» наступление на техническую интеллигенцию продолжилось с еще большим размахом. Под ударом оказались и остававшиеся относительно независимыми научно-технические общественные организации. Так, 27 августа 1929 была упразднена Всероссийская ассоциация инженеров (ВАИ)6, обвиненная в «пособничестве вредительству», корпоративности и элитарности, оторванности от рабочих и техников.



ПРИМЕЧАНИЯ

* Вплоть до 80-х годов оставалась в силе официальная «каноническая» трактовка «шахтинского дела», четко сформулированная и одобренная ЦК ВКП(б) в 1938 в известной работе «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс»: «В этом же <1928> году была раскрыта крупная вредительская организация буржуазных специалистов в Шахтинском районе Донбасса. Шахтинские вредители были тесно связаны с бывшими собственниками предприятий — русскими и иностранными капиталистами, с иностранной военной разведкой. Они ставили целью сорвать рост социалистической промышленности и облегчить восстановление капитализма в СССР. Вредители неправильно вели разработку шахт, чтобы уменьшить добычу угля. Они портили машины, вентиляцию, устраивали обвалы, взрывы и поджоги шахт, заводов, электростанций. Вредители сознательно задерживали улучшение материального положения рабочих, нарушали советские законы об охране труда. Вредители были привлечены к ответственности. Они получили от суда должную кару.» — Прим. ред.

2 По обнародованной незадолго до этого «юридической норме» под вредительством как уголовным преступлением понимался любой ущерб, нанесенный как невольно, так и с умыслом. Грань между умыслом и оплошностью (халатностью) в степени ответственности перед законом оказалась размытой. Но при этом доказательство умышленности вредительства отвечало известным «потребностям» исторического момента. — Прим. ред.

3 Самообвинение становилось в практике (и теории) советского судопроизводства «царицей доказательств». Вещественные доказательства и свидетельские показания отходили на второй план или становились ненужными. — Прим. ред.

4 «Торгпром», или «Российский торгово-промышленный и (финансовый союз», был основан за границей эмигрантами, в том числе и бывшими владельцами шахт, горными инженерами. — Прим. ред.

5 Такая практика, конечно, нарушала юридическую процедуру следствия и принцип презумпции невиновности. Пропагандистская кампания, направленная против специалистов-инженеров, вызвала их массовый уход с шахт. — Прим. ред.

6 Членом президиума ВАИ был П.И.Пальчинский (расстрелян в мае 1929). В 1927-1929 под давлением властей прекратили свое существование также другие независимые общественные организации, во главе которых стоял Пальчинский: старейшее Русское техническое общество и Клуб горных деятелей. — Прим. ред.



Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 9.1.2010, 1:55
Сообщение #14


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Из воспоминаний Ивана Владимировича Гренадерова


Это было 12 июня 1945 г. Прошел месяц с окончания войны. Утро выпало теплое, ясное. Я тогда был студентом второго курса Московского института инженеров железнодорожного транспорта. Мне было 19 лет. У нас началась зачетно-экзаменационная сессия. Я готовился к математике. Был один в комнате (нас вообще-то жило трое). Но товарищи были в институте, я — один. Постучали в дверь, заходят два молодых мужчины. Одному лет 25, второму -32. Вместе с комендантом. Спросили: я - такой-то? - Да. Коменданту говорят: спекулянт. Меня это возмутило: «Вы пришли в общежитие да еще вдруг такими словами бросаетесь!» — «Ладно, ничего, не сердитесь, пойдемте в институт с нами». — «Пойдемте».

Пришли в институт в кабинет начальника гражданской обороны. Щетинкин был, помню, такой. Он писал диплом в то время и одновременно такую должность там занимал. Думаю, Щетинкин сыграл не последнюю роль в нашей судьбе. Подождали. Потом один зашел, говорит: «Машина прибыла». Вышли — народу полно: студенты, как раз сессия. Подошла «Победа», сели и поехали в центральную тюрьму. Я несколько раз проходил мимо этого здания, на полтора этажа мраморными плитами выложенного. У меня почему-то такое мнение сложилось: почтамт, что ли, какой-то. Вот открываются двери этого «почтамта» — и меня туда завезли. Сначала посадили в бокс: такая каморка, примерно метр на метр.

Насколько же я был тогда неосведомлен и глуп! Я о Пугачеве когда-то фильм смотрел. Его везли в металлической клетке. Так у меня такая мысль появилась: сейчас такие камеры, как у меня, появились, чтобы человеку не было так оскорбительно. Его не в металлической клетке держат, а в такой вот камере. Меня там до вечера подержали. Потом перевели в камеру. А на следующий день меня вызвали на допрос. Следователь-майор говорит: «Признавайтесь в своей антисоветской деятельности. Вы обвиняетесь по статье 58-10, часть II». Месяц меня в этой тюрьме мурыжили. Побывал я и в камере на троих, и в одиночке, и в карцере...

Какие обвинения мне предъявляли? Во-первых, клевета на советскую действительность. Вспоминали такой случай. Был я в деревне в отпуске, видел, как плохо там живут, рассказывал ребятам. Вот это — клевета. Во-вторых, клевета на вождя. Я читал книгу Тарле «Наполеон». Читаю такую историю. Когда Наполеон собирался форсировать Ла-Манш, он получил сразу два известия: о том, что его эскадра потерпела поражение, и о том, что Австрия выступила против Франции и ее войска направились на Париж. Наполеон сказал, что если Австрии удобнее, чтобы ее на материке били, мы так и поступим. Свернул свой лагерь и расколотил Австрию. А незадолго до того, как я это прочитал, корреспонденты обратились к Сталину с вопросом, как он расценивает форсирование Ла-Манша союзниками. Сталин высказался примерно так: Наполеон позорно провалился с форсированием Ла-Манша, а вот союзники форсировали его удачно. Я оторвался от книги и говорю: как же так он говорит, что Наполеон позорно провалился? Во всяком случае, в описании этого события Тарле нет ничего позорного. Если бы он форсировал Ла-Манш, а Австрия захватила бы Францию, вот это был бы позор. Это — клевета на вождя, в том, что он не знает историю.

Наконец, восхваление врагов народа. По-видимому, один из жителей нашей комнаты был завербован и доносил о моих словах. И вот для проверки этого к нам и послали упомянутого Щетинкина. Он придет, поиграет на гитаре, споет. Нам лестно: мы еще второкурсники, а он уже диплом пишет и к нам заходит. Начинает он вести такие разговоры, что, дескать, сейчас рабочим тяжело, неделями не выходят из цехов. А что колхозникам, на трудодни они получили, зимой делать нечего: сидят на печке, поплевывают в потолок. А я-то только что оттуда, я-то знаю, как они «поплевывают в потолок»! А клевета-то на советскую действительность подтверждается. Он же спрашивает: «А знаешь, кто считается самым лучшим оратором двадцатого века?» — «Черт его знает!» Он говорит: «Троцкий». Я говорю: «Я тоже слышал, что он хорошим оратором был». Это уже восхваление врагов народа.

Еще один момент. Как-то я читал выступление Мехлиса. Он говорит о Сталине в его присутствии: любимый, дорогой, великий и т. д. Я газету в сторону отложил и говорю: «Неужели ему не стыдно! Ведь это же явная лесть!» Это — клевета на руководителей партии и правительства, что они льстят вождю. Вот уже сколько грехов получается.

Вот следователь из меня выколачивал признание. А мне в чем признаваться? Никакой деятельностью не занимался... Но поскольку я вел себя, если так можно выразиться, гордо, он меня в карцер и определял. Потому что дважды были такие случаи, что я говорю одно, а следователь пишет совсем другое и подсовывает мне подписывать. Я дважды рвал протокол. И, наверное, за это мне дали восемь лет, а моим подельникам по пять.

Вызвали меня из общей камеры. Захожу в кабинет. Капитан спрашивает: «Фамилия? Имя? Отчество? За антисоветскую агитацию и пропаганду приговаривается к восьми годам лишения свободы». Говорю: «И за это спасибо!» — «Распишитесь». На этом все кончилось. Это было Особое совещание. Никакого суда не было.

Оттуда меня отправили в Ульяновск. С месяц в совхозе картошку убирали. Потом - в Соликамск. Это было в декабре месяце. А тогда морозы были не в пример нынешним, за сорок градусов. А везли нас в грузовых вагонах. У нас была печка-буржуйка. И давали нам ведро угля на сутки. А нары были сделаны из сплавных досок. Только после сплава, обледеневших. На мне были надеты какой-то немыслимый бушлат, совсем драный, какого-нибудь третьего срока носки, шапка и тряпичные ботинки. Чтобы там нам не замерзнуть окончательно, нары эти почти что все сожгли. Остались на нарах только урки. А мы, все остальные, на полу. Прижмемся друг к другу, прикроемся чем могли...

Помню случай. Пересчитывали нас в дороге. Стоим мы. А конвоир одному из нас: «Что глаза вылупил?!» И как ему по лицу даст! А у него был скрученный из проволоки жгут. Тот сразу кровью залился...

Вот нас пригнали в Соликамск. Сначала я попал на командировку «Долгая». О ней ходили такие разговоры: «Командировка — Долгая, а жизнь на ней — короткая». На самом деле люди мёрли... Каждый день увозили. (Это зима 1945/46 г.) И побеги были. Но, если кто-то сбежал, утром он лежал около проходной, чтобы все видели, что это бесполезно.

Меня сразу определили на повал. Помню, было нас три человека: кроме меня, сын учителя сельского, десятилетку закончил, не работал и работать не хотел, и один парень, татарин. А нас предупредили: вот вам две недели на то, чтобы освоиться и специализироваться, половину нормы давать, а через две недели вы должны давать полную норму. А я глупыш был. Думаю, надо мускулатуру подготавливать, чтобы полную норму давать. Я пилю поперечной пилой с сыном учителя. Мы валим, я сучья обрубаю. А этот самый татарин целый день задом кверху: дует, никак костер не разожжет. Раз прошел, второй раз прошел с мастером. Потом вечером слышу про себя: этого парня надо убрать из этого звена, а то недолга будет его жизнь.

Вечером объявляют: кто хочет давать по шесть кубометров, дадим такого сучкоруба, что успевай только валить.

Там снегу очень много было. К каждому дереву нужно было подойти. Потом нужно было его окопать и валить. Это был очень тяжелый труд, неблагодарный. А весь контингент заключенных делился по категориям. Первая категория — это люди, которые могли выполнять любые работы. Вторая категория — это люди, которые могли работать на лесоповале. А третья - на подсобных работах (на дорожных и других). Четвертая группа - это уже доходяги. Мне дали третью категорию. И определили меня в дорожную бригаду. А я поначалу не захотел даже идти. Что мне — в эту бригаду, я уже тут как-то освоился. Бригадир мне говорит: я тебя не гоню, не неволю, как хочешь.

На следующий день пошел в эту бригаду - снег чистить с УЖД. Так я, когда пошел, понял: и здесь по-разному можно работать. И здесь работают не все одинаково. Так вот, меня направили в бригаду дорожных строителей. Я, наверное, месяца три там был. Но почему-то, когда весна подходила, я поплыл, поплыл, как говорится, — похудел здорово. А тут как-то еще поднялся утром. Позавтракали. Прилег до развода. И чувствую: у меня голова кружится и как будто температура. Я пошел к врачу. Смерили — 39 градусов. Меня от работы освободили. Говорит: «Вечером приди». А я ни подняться не могу, ни дышать: вся грудь болит. Пришел вечером в медпункт. А врач был тоже заключенный. Мы с ним разговорились, я ему рассказал свою историю. Э, говорит, у нас с тобой судьбы одинаковые. Он тоже был студентом медицинского института, с четвертого курса ушел добровольцем на фронт. Он всю войну был в полевом лазарете. А когда война кончилась, его тоже по 58-й статье. Говорит: пока я жив, ты не умрешь! Он меня положил в стационар. Я был такой худой и неделю не мог ничего есть. У меня тогда определили дистрофию четвертой степени. А это такое истощение, когда уже происходят необратимые процессы в организме. На мое счастье, этот процесс не был слишком долгим.

Нас, доходяг, собрали и с этой Долгой отправили на 21-й километр. Нас врач встретил и говорит: кого вы привели, их надо в стационар класть, а вы на работу привели.

Когда я был на командировке «21-й километр», меня определили коновозчиком. А потом обратно — с 21-го на Долгую. Там я был бригадиром дорожной бригады, потом комплексной бригады (валили и вывозили лес). Я сделал таким образом: один день только два человека на вывозку, а все остальные - на лесоповале. Мы за этот день валили на три дня. Потом три дня вывозили, сколько полагалось по плану, но не больше, и получали пайку. А потом через три дня — та же история.

Раз меня придавило...

Тут в Соликамске организовали курсы мастеров лесозаготовок. Меня послали на эти курсы. Расконвоировали. На них я оказался самым грамотным человеком. У нас, правда, был один юрист. Но он в технике ничего не понимал. А я все-таки два курса института закончил.

На этих курсах я подружился с преподавателем. Старший инженер-транспортник Александр Васильевич Триппель, немец. Тогда немцы были на правах интернированных. Умница был. Он у нас транспортное освоение вел и основы геодезии. А я геодезию в институте прошел, практика у нас была. Я ему понравился.

Меня вначале отправили на Сим. А Александр Васильевич в это время был в отпуске. Он написал мне две бумажки. Одну начальнику Симского НТО. Это был друг его, немец. Он написал: «Эрвин, если помнишь своего Сашу, то сделай для этого человека все, что он будет просить». Вторую — инженеру-транспортнику: «Эргард, если хочешь уехать оттуда, готовь этого человека на свое место».

Когда я туда приехал, они меня назначили помощником технорука. А я в то время в лесе так здорово стал разбираться, что, стоило мне только посмотреть на дерево, я мог сразу сказать, какая кубатура, какие можно будет бревна выпилить, какие у дерева пороки. Всю древесину знал назубок. Все Госты знал назубок: на пиловочник, на авиационную древесину, на фанеру и т. д. А там все надо было подбирать достаточно строго. Я организовал технический кабинет, вел занятия с мастерами и бригадирами. Я пробыл там, наверное, месяца полтора. А потом пришла телефонограмма о моей отправке в Соликамск, для того чтобы отправить на Мысью инженером-транспортником. А Мысья был режимным лагпунктом. Строгий режим. Там были самые отпетые. Их запирали на ночь. А Александр Васильевич говорит: «Что тебе делать на Мысье, поедешь в Кушмангорт». Дал мне денег на дорогу. Он знал каждого из руководства отделения. Каждому дал характеристику. Объяснил, как с каждым надо будет поступать, как себя вести. И эти его характеристики, как я убедился, были просто отличные. А это очень много значило...

Приехал я вечером, переночевал, пошел к начальнику отделения. Файерштейн был, Павел Евсеевич. Еврей. Но умнейший еврей. Младший лейтенант. Я ему отдал бумаги. Посмотрел он на них без особого интереса: мальчишка, 58-я статья. Звонит Александру Васильевичу, говорит:«Ну, удружил ты мне! Что я с ним делать-то буду? С этим мальчишкой?» А тот ему так сказал: «Во-первых, у меня других нет. А во-вторых, я все-таки отвечаю с Вами наравне за транспортное освоение. А в-третьих, подождите, еще хвалить будете».

А я хоть и курсы закончил, хоть в геодезии разбирался, но не сказать, что уже был в этих делах специалистом. Поэтому я днем в лесу пропадал, а ночью я сидел над книжками. Я назубок выучил все технические условия. Люди потом удивлялись: откуда он все это знает?..

По совету Александра Васильевича, я, когда приезжал в отделение, всегда заходил к Файерштейну и ему докладывал: в этой делянке леса остается столько, этого леса хватит до такого-то числа, переходить будут в такую-то делянку, надо будет все готовить...

При мне сократилось дорожное строительство в два с половиной раза. Я делал таким образом. Я считал, сколько там есть. Знал, что все равно выпрашивать будут, поэтому я немного меньше указывал. Когда приезжал на лагпункт, мастера ко мне: Ваня, паршивый лес, надо будет дорогу подновить. Хорошо, я пишу: лимит увеличивается на столько-то. Принимали мои бумаги без всяких разговоров...

Однажды там было так называемое Кровавое воскресенье. Это было в день пуска канала «Волга-Дон». Наверное, 1951 г. Тогда объявили рекордным днем. Вечером с нижнего склада ведут людей под конвоем на головную командировку (КОЛП, Кушмангорт). А перед командировкой был загончик, огражденный колючей проволокой. Через этот коридор проходят, а их в это время обыскивают. Но люди-то стараются побыстрей пройти, около коридора много их столпилось. Команда: «Отойти отсюда!» Но это не один человек, сразу не отойти. И дали команду стрелять. Прямо по людям начали палить с вышки... Одного насмерть убили, а второго ранили. Тут, конечно, заключенные взбеленились. Раненого сразу забрали в стационар. А убитого не отдают: «Не подходи, не дадим, пусть едет сюда начальник лагеря». Тогда Тарасюк, по-моему, был. И, наверное, часа три с половиной не подпускали никого к трупу. Там собралось все кушмангортское начальство. Только благодаря оперуполномоченному Пономареву (его уважали) удалось труп унести. За ночь прилетел сюда заместитель начальника Усоллага подполковник Хорошев. Он когда-то был в кремлевской охране. В чем-то там провинился, и его сюда, в Усоллаг, заместителем начальника. Утром всех вывели на площадь. Он сказал, что меры будут приняты, разберемся, виновные будут наказаны. Правда, троим из охранников, вроде, по году дали. Но как раз амнистия была, и их освободили.

И так я был там до апреля 1953 г. Срок закончился. Все восемь лет отсидел за минусом пятидесяти трех дней. Это у меня зачеты были. Зачеты практиковались два раза,как-то кусочками было. А в основном не было этих зачетов...

Я там пришел к убеждению, что одно из преступлений Сталина — это создание лагерных охранников. Это было целое племя. Которые на людей смотрели, как, например, я сейчас смотрю на дерево. Может, даже мне срубить дерево сложнее, чем ему убить человека. Тогда такая была психология, что они передовой отряд. Гордились, что туда не любых ставят, а только передовых и лучших...

Те, кто режим соблюдал и работал, тем еще ничего... Но если кто работать не хотел, тех в карцер сажали. Там и били в карцере. Все было.

На Долгой каждый день люди мёрли. А в мои обязанности, когда был статистиком у нарядчика, входило составлять акт, когда люди умирали. Причем в шести экземплярах акт составлялся. И на этих актах должны быть его пальцы. Человек умрет, ко мне бегут: идите, смотрите. Я вначале на самом деле их пальцы печатал. Но они же костенеют, и я свои туда! Проходило!

Я остался жить только благодаря добрым людям. Я мог высчитать день своей смерти с математической точностью. Но благодаря людям я все-таки остался жить. Первый был Иван Иванович Дураков, мастер железной дороги. Он оказался моим земляком. Когда он узнал, что я земляк да еще в железнодорожном институте учился, он стал меня выделять. В мои обязанности входило приготовить обед, который сухим пайком давали на бригаду, и поддерживать огонь в кострах у охранников и у него. Второй Александр Александрович Ерошкин. Это врач. Если бы не он, я бы давно на том свете был. Александр Васильевич Триппель. Жаль, он умер, 54 года ему было. Кандидат наук. Когда я освободился, сразу к нему пришел. Он заблаговременно договорился, что я приду в Гидроспецлес инженером-изыскателем. В Соликамске. Сами жили они в никудышных условиях. Да я еще жил у них, дней, наверное, десять. Да и он же меня направил инженером-транспортником в такое место.

Осужденным по политическим и бытовым статьям поначалу очень трудно было сосуществовать с блатными. Потому что все были доходягами. Потом люди стали немножко поправляться. Года через полтора после войны стали чуть получше кормить. Вместо гнилой брюквы стали крупу, лапшу готовить. Люди стали немного силу чувствовать. А то отнимали. Если посылку кому пришлют, отнимут. Одежду отнимали. У меня тоже костюмишко был серый — отняли. Да еще с боем отняли. Их собралось человек пять. Я к стенке спиной прислонился: не подходите, говорю, загрызу! Набросились, избили, отобрали. А когда люди почувствовали силу, они стали давать им отпор. Первыми были такими чеченцы. Их было человек 12—14 на командировке. Дружные были. Как-то один получил посылку, у него отобрали блатные. Они возмутились и пошли шерстить урок. Их поддержали остальные. Они тогда в один барак заскочили, забаррикадировались. Им говорят; выходите, а то или барак подожжем, или крышу обрушим, но вам уже не жить. Тут сразу охрана прибежала. Сделали им коридор, и они по одному из барака выходили. Их на другие командировки отправили. После этого стало получше, поспокойнее.

Когда люди были на грани жизни и смерти, урки особо безжалостны были. Это была главная опора надзирателей. Они им делали поблажки. Надзиратели им приносили еду, даже водку. Урки поддерживали дисциплину. Сами они не работали, а работающие записывали на них норму...

Наша зона была чисто мужская, а были и женские. 21-я командировка была женская. И была еще командировка Восточная. Там лес не валили. Там было подсобное хозяйство.

У начальства поселок был при командировках, несколько поодаль. Жили они с семьями. Правда, у охранников жизнь тоже не сахар была. Они тоже такие же, можно сказать, заключенные.

Постельных принадлежностей поначалу не было. Спали так. Я стелил то, что на мне было, и бушлатом накрывался. А ботинки - под голову. Чтоб не украли. Да и подушек-то не было. Потом, когда я был уже инженером-транспортником, я спал уже в постели, у нас были и матрасы, и одеяла были, и подушки были...

А вот еще была какая история. На одной командировке не стало врача. В чем-то провинился, его перевели на другую. Самым старшим медицинским работником остался санинструктор, в обязанности которого входило следить за чистотой бараков и т.п. И вот он ведет прием. Но ведь черт его знает, какое лекарство надо давать! Он был летчик по специальности. Так он кирпичом лечил! Кирпич натрет немного, настоит. Сам кирпич убирал, а воду эту давал. И был при нем такой случай: одному урки пырнули в живот. Привезли его с распластанным животом. Что делать? Так он все кишки в живот сложил и ниткой зашил. Потом отправили беднягу в отделение, где он и умер...


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 11.1.2010, 18:31
Сообщение #15


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ФЛОРЕНСКИЙ ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ
«…И МОИ МЫСЛИ ПУСТЬ РАЗВИВАЮТСЯ В ВАС…»



Последние пять лет земного пути П. А. Флоренского—священника, «не снявшего с себя сана», — это мученический, крестный путь христианина, напоминающий крестный путь и Деяния его Небесного Покровителя—Апостола Павла.

Более четырех лет перед казнью Апостол провел в тюрьмах и пересылках, откуда направлял Послания, ставите частью Священного Писания. В них есть приветствия и благие пожелания общим знакомым, радость Апостола за успехи учеников, забота об их здоровье, телесном и душевном: «Доколе не приду, занимайся чтением, наставлением, учением» (1 Тим. 4,13). «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов» (1 Тим. 5,23). Между строк — беспокойство о книгах: «Когда пойдешь, принеси фелонь, который я оставил в Троаде у Карпа, и книги, особенно кожаные» (2 Тим. 4,12).

«Павел, узник Иисуса Христа...» — начинает Апостол послание к Филимону (Фил. 1,1). «Узниками Иисуса Христа» были совсем недавно и наполнившие тюрьмы и лагеря десятки тысяч мирян, тысячи священников и сотни архиереев. Кроме писем и протоколов допросов подследственный Флоренский П. А. написал в тюрьме труд «Предполагаемое государственное устройство в будущем» *, напоминающий «Город Солнца» Кампанеллы, также созданный в застенке после пыток.

П. А. Флоренского репрессировали по «Делу № 2886 о к.-р. националистической фашистской организации», якобы именовавшей себя «Партия возрождения России». В деле, в судебном заключении, П. А. Флоренский стоит первым:

«Флоренский Павел Александрович, профессор богословия, служитель культа (поп), выходец из знатной дворянской семьи, по политубеждениям крайне правый монархист, автор печатных трудов по богословию, в которых откровенно выражены его монархические убеждения («Защита божества», «Столп и утверждение Истины» и т. д.). В 1928 г. арестовывался ОГПУ и осужден как активный участник церковно-монархической организации на 3 г. С 1928 г. научный работник ВЭИ. Идеолог и руководитель центра к.-р. организации, в прошлом состоял членом к.-р. «Платоновской организации»».
--------------------------------------------------------------------------------

* Священник Павел Флоренский. Соч.: В 4т. М., 1966. Т. 2. С. 647—681

- 6 -
В приведенной «объективке» правильно многое, кроме существования к.-р. организации и знатного дворянства. В «Партию возрождения России» ГПУ включило людей, даже не знакомых друг с другом. Тем не менее факт существования организации признали все подследственные. Действительной же причиной ареста было «неснятие с себя сана». Высшей Волей, как условно называл Флоренский в подцензурных письмах Бога, было предрешено, что он сана не снял и не отрекся. В отличие от многих других мучеников за веру он не был поставлен перед таким выбором. Задолго до ареста, 11 апреля 1919г., в Сергиевом Посаде на него легла ответственность тайного служения Церкви.

Если умозрительно соединить места, где побывал П. А. Флоренский: Германия, куда ездил в детстве, Дальний Восток — начало крестного пути, Закавказье, где родился и обратился к Богу, и, наконец, Соловецкий лагерь особого назначения, то получится крест. И если мысленно поднять его, опирая на основание—Дальний Восток, то как бы обозначится место упокоения христианина, лицом к востоку, чтобы, встав в день Страшного Суда, увидеть крест как знак Воскресения и крест — отпечаток земной жизни. А в месте пересечения линий, где сердце, окажется Сергиев Посад—место подвига.

Рассчитывая по закону Золотого сечения годы жизни П. А. Флоренского, получим первую особую точку (термин П. А. Флоренского.— Ред.): 1900 г. — рубеж веков. Главная особая точка—1918/1919 г.: мученическая кончина Государя, конец России старой. Итак, схождение главного узла во времени и главной точки в пространстве — Сергиев Посад, 1918/1919 г.

Вскоре после победы Октябрьской революции началась кампания безбожников по «раскрытию мощей» Угодников Божиих: святые мощи многих были уничтожены. Было необходимо сохранить хотя бы малую их часть от надругательства и гибели как основу будущего храмостроительства. Было объявлено и об открытии мощей Преподобного Сергия Радонежского 11 апреля 1919 г., в канун Лазаревой субботы, перед Страстной неделей. Поэтому по благословению наместника Троице-Сергиевой Лавры архимандрита Кронида члены Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры— священник Павел Флоренский и граф Юрий Александрович Олсуфьев, Сергей Павлович Мансуров и Михаил Владимирович Шик (ставшие позже священниками), возможно, также граф Владимир Алексеевич Комаровский тайно прошли в Троицкий собор, вскрыли раку с мощами и благоговейно взяли Главу Преподобного, положив на ее место главу погребенного в Лавре князя Трубецкого. К Главе Преподобного прирос позвонок, и его отделили богослужебным предметом — копием. След от копия и от приросшего позвонка — свидетельство происходившего. Участники связали себя обетом молчания и тайну строго сохраняли десятилетия.

Святыня вначале находилась в ризнице Троице-Сергиевой Лавры. Декретом Совнаркома РСФСР от 20 апреля 1920 г. Лавра была закрыта. Поэтому Главу из ризницы перенес к себе в дом на улицу Валовую Ю. А. Олсуфьев, а оставшиеся мощи находились в экспозиции музея до конца Великой Отечественной войны... Весной 1928 г. в Сергиевом Посаде происходили массовые аресты «бывших», когда были арестованы и П. А. Флоренский, и племянница Ю. А. Олсуфьева Е. П. Васильчикова. Главу в дубовом ларце закопали в саду дома Олсуфьевых. В 1937 г. началась новая волна арестов, и Олсуфьевы выехали из Сергиева Посада. Главу перенес в окрестности Николо-Угрешского монастыря, около станции Люберцы, Павел Александрович Голубцов (позже архиепископ Новгородский и Старорусский Сергий). После демобилизации он перенес Главу в Москву, в дом Екатерины Павловны Васильчиковой, племянницы Ю. А. Олсуфьева. 21 апреля 1946 г., на Пасху, состоялось открытие Троице-Сергиевой Лавры. Когда мощи Преподобного Сергия из музея были возвращены Церкви, Е. П. Васильчикова вернула и Главу. По благословению Святейшего Патриарха Алексия I святыня была возложена на место.

«Я принимал... удары за вас, так хотел и так просил Высшую Волю», — писал П. А. Флоренский жене и детям (18.111.1934). Но он нес страдания и за сохранение Тайны. Он оберегал одну из немногих неоскверненных святынь России. Быть может, в этом и состояло церковное служение, возложенное на него в главном месте и в главный момент его земного пути. Возможно, это и давало силы переносить происходившее и. внутреннее право внешне отойти от церковных дел в науку и технику, смириться, с одной стороны, с осуждавшими его за этот отход, а с другой— с приписывавшими ему участие в к.-р. организации: он действительно нарушал требования власти, оберегая святыню. В свете рассказанного становятся более понятными поступки П. А. Флоренского, особенно в последние годы жизни.

В тюремно-лагерном Зазеркалье священник Павел Флоренский провел 57 с половиной месяцев—с 26 февраля 1933 г. по 8 декабря 1937 г. Эти сроки (срока по-лагерному) делятся особыми точками Золотого сечения. Первая особая точка — самое счастливое и в то же время одно из самых тяжелых событий в лагерной биографии: приезд в июле—августе 1934 г. Анны Михайловны с тремя младшими детьми—Олей, Микой и Тикой—в Сковородино, последняя встреча и по сути дела прощание с семьей. В канун их отъезда з/к Флоренский был под конвоем вывезен в Свободный, а потом по этапу 1 сентября 1934 г. отправлен на Соловки. Главная особая точка крестного пути — 7 июня 1936 г. — реальный знак продолжения рода, рождение первого внука, названного его именем, первого из двенадцати. Возможно, П. А. Флоренский знал и об ожидании второго — Ивана, родившегося 30 ноября 1937 г.

Письма из лагерей представляют собой на редкость цельное и завершенное произведение. В композиционном плане, как литературное произведение, они имеют выраженную завязку, медленно развивающийся сюжет и трагический финал. Однако классическое литературное произведение по определению есть вещь в себе, со своим пространством-временем, ни к кому не обращенным, никому не предназначенным, которое живет само по себе, имеет четкие границы, оно начинается и кончается. Переписка—часть реальной жизни, в жизненном пространстве и времени, которые не имеют ни конца, ни начала, ни границ.

Когда со времени написания последнего письма прошло 60 лет, незаметна специфичность пространства-времени писем и их инородность в реальности. Однако мерцающей неустойчивостью переписка производит впечатление живого организма, что свойственно истинным произведениям искусства. А отсутствие контуров делает ее похожей не на один организм, а на биосферу или кусочек ее—биотоп, стацию—лес, океан, саванну со стадами, рой пчел или муравейник. Подобное сопоставление не случайно: сам П. А. Флоренский называл свое мышление органическим или круглым и, пожалуй, наиболее подробно обрисовал его специфику во вступлении «Пути и средоточья» к своему фундаментальному труду «У водоразделов мысли»: «Строение такой мысленной ткани—не линейное, не цепью, а сетчатое, с бесчисленными узлами отдельных мыслей попарно, так что из любой исходной точки этой сети, совершив тот или иной круговой обход и захватив на пути любую комбинацию из числа прочих мыслей, притом, в любой или почти любой последовательности, мы возвращаемся к ней же»*.

Понимание единства и завершенного совершенства переписки стало особенно явным на последних этапах подготовки писем к печати. До сих пор мы публиковали по нескольку писем и видели, что они не становились отрывками, кусками из текста, а, наоборот, организовывали удивительно гармоничную композицию: одно, три, пять—и каждый раз публикация оставляла ощущение завершенного материала.

Переписка без купюр и сокращений производит особенное впечатление'. Целостность и в стиле, и в развитии от письма к письму отдельных сюжетов, вплоть до фенологических наблюдений, и даже в единстве, как в классической драматургии, места, времени и действия. Целостность ее и в сложной системе

-------------------------------------------------------------------------------

* Флоренский П. А. Избр. произв.: В 2 т. М., 1990 2. С. 27

- 9 -
упоминаний людей и понятий, что так заметно при составлении примечаний и указателя. А сходные или одни и те же мысли, повторенные разным адресатам, в разное время и в разном контексте, придают тексту гетерофоническую структуру, характерную для многоголосия русской народной песни. Это «полная свобода всех голосов, «сочинение» их друг с другом в противоположность подчинению». «Не отношение к ближайшим предшествующим и непосредственно последующим высказываниям мотивирует данное, но отношение этого последнего к целому, как это вообще бывает во всем живом, тогда как свойство механизма—иметь части, зависящие только от ближайших смежных, прямо к ней подсоединенных»*.

Переписка подобна ткани, основу которой составляют семь нитей-адресатов: мать, жена и пятеро детей, а на основу ложится вьющийся из челнока непрерывно, как пряжа Парки, уток— нить, переходящая из одного письма в другое, от адресата к адресату. Ее толщина меняется, разнообразна расцветка, и ткань оказывается то плотнее, то реже, окрашиваясь разным смыслом и содержанием. Из ткани переписки можно вытянуть фрагменты. Так, отпрепарированы поэма «Оро» и водорослевая проблема. И они композиционно оказались стройными конструкциями, но имеют прочное начало—фундамент, структуру и естественное, но формально не завершенное окончание. Однако в целом в переписке есть трагическое завершение вплоть до подведения итогов и болезненного стремления успеть в оставшихся страничках передать детям как можно больше.

Столь пристальное внимание к композиции писем не случайно. В письмах своим детям П. А. Флоренский подчеркивал, что понять произведение можно, лишь открыв закон его композиции.

Текст, расчлененный на отдельные фрагменты, связанные созвучиями и перекликами тем, вообще характерен для Флоренского. Так построены, например, работа «У водоразделов мысли» и знаменитый «Столп и утверждение Истины». В последнем случае в подзаголовке дается примечательное уточнение — «Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах»**. Иногда письма, доработанные о. Павлом, превращались в главы его трудов. Например, вступление «На Маковце» к труду «У водоразделов мысли» выросло из письма В. В. Розанову***.

Многие работы о. Павла по сути своей письма, они наполнены интимным внутренним светом, играющим на гранях
-------------------------------------------------------------------------------

* Там же. С. 30—31.

** Священник Павел Флоренский. Столп и утверждение Истины: Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах. М., 1914. Репринт в кн.: Флоренский П. А. Избр. произв.: В 2 т. Т. 1.

*** Флоренский П. А. Избр. произв.: В 2 т. Т. 2. С. 370.

- 10 -
композиции, и обращены к читателю-другу. Слово Флоренского—символ, т. е. оно всегда еще что-то. Это «что-то» должно быть раскрыто, и раскрыто тем, кто в той или иной степени сродствен автору по мироощущению,—отсюда обращенность к личности, лицу, а не к среднестатистическому индивиду, абстрактной публике. Поэтому можно ожидать, что центральный символ того или иного периода жизни, оформляющий его специфическую глубинную интуицию, в переписке будет нащупываться не сразу и лишь впоследствии оформляться, сопрягаясь с прошлым и настоящим опытом, насыщаясь многообразием перекликающихся, дополняющих друг друга смыслов.

О последнем периоде творчества П. А. Флоренского можно судить только по письмам из лагерей. Поэтому особенности композиции переписки, с одной стороны, и сети важнейших символов, характерных для этого этапа творчества,—с другой, столь важны для понимания всей жизни Флоренского.

В 30-х годах Флоренский существовал в человекодробящем пространстве-времени ГУЛАГа, где остаться самим собой означало сохранить и упрочить свое внутреннее пространство-время, противостоящее разрушению.

Еще раньше, в воспоминаниях, обращенных к детям, П. А. Флоренский писал, что с детства думал над проблемой символа*. Поэтому внутренние, глубоко скрытые особенности переписки можно уловить, выявив символы, в которых предельно фокусировался опыт Флоренского, и пути к их оформлению в его сознании.

Пребывание на Дальнем Востоке—один из самых ярких, трагически счастливых периодов в жизни П. А. Флоренского. «Вообще же за последнее время я от Москвы так устал и работа шла так судорожно, что если бы не постоянное безпокойство за вас, я пожалуй ничего не возражал бы против пребывания здесь»,—писал о. Павел жене (12—16.Х1.33 г.).

По прибытии на сковородинскую Опытную Мерзлотную станцию Флоренский сумел свои предположения, опыт прежней работы по материаловедению и электротехнике использовать для раскрытия феномена вечной мерзлоты. Самое главное, оказалось возможным прикоснуться вплотную к мерзлоте и в лабораторных экспериментах, и во время наблюдений в природе. Открылась вечная мерзлота как тайна—влекущая, захватывающая, волнующая. Именно это ощущение тайны Флоренский больше всего ценил. Оно свидетельствовало о точности попадания в то или иное средоточие сходящихся и рас-
-------------------------------------------------------------------------------

* Священник Павел Флоренский. Детям моим. Воспоминания прошлых дней. Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М., 1992. С. 157—159.

- 11 -
ходящихся путей и тем самым давало опору его мысли, отзывалось ей.

За короткий срок сделано было очень много: эксперименты, статьи, доклады, экспедиции. Поражает обилие планов Флоренского, так и не осуществившихся. Творческий подъем был столь велик, что после многолетнего перерыва он вновь заговорил стихами. Здесь родилась поэма «Оро», которую о. Павел посвятил младшему сыну Мику*. Впрочем, по письмам того времени чувствуется, сколь близко еще было многое, связанное с Москвой, с работой в ВЭИ—Всесоюзном электротехническом институте. Флоренский передает распоряжения для бывших сотрудников по институту, заботится о публикациях. Он еще не выпал из гущи московских дел и забот, из суетливого «московского» пространства. На Дальнем Востоке он как бы отчасти вернулся после трагического перерыва к той же деятельности, что и в столице.

Когда после тягот этапа Флоренский получает возможность заняться исследованиями, в первом письме, где о. Павел упоминает о мерзлоте, говорится о «чрезвычайной важности» изучения ее «для всех областей народного хозяйства и для общего миропонимания»: «Уже и в настоящий момент, хотя я работать и не начинал, мне мерещатся некоторые практические последствия этой работы, применение мерзлоты в области электропромышленности, что м. б. весьма важно с предстоящей электрификацией края», (28.Х1.33 г.). Произошло узнавание близкого, припоминание, если воспользоваться термином Платона.

Мерзлота—пока еще нечто внешнее, и лишь в одной фразе сыну Мику проглядывает уже совсем иное. Он пишет мальчику об очень красивых ледяных водопадах, «как в Сонном царстве» (27.Х1.33 г.). А вот какой мерзлота видится четыре месяца спустя. Речь идет о строении льда всего лишь в маленьком замерзшем прудке: «Получились сказочные пещеры из чистейшего хрустального льда, льда лучистого, льда волокнистого, белого, а внизу—красно-коричневого, но вполне прозрачного [...]. Описать, как это красиво мне не по силам, нарисовать— тоже. Когда-нибудь ты увидишь ряд зарисовок колонн и других деталей, но эти зарисовки даже отдаленно не передают красоты этих пещер. Сомневаюсь, чтобы художник сумел передать ее по настоящему, это слишком трудная задача. Лучше всего читать сказки. Но и это слабо: «Перед ним во тьме печальной гроб качается хрустальный, и в хрустальном гробе том спит царевна мертвым сном». Как это мало, как бедно сравнительно
--------------------------------------------------------------------------------

* Здесь упоминается и далее цитируется поэма П. А. Флоренского «Оро» (1934—1937 гг.). Первый вариант поэмы опубликован в сб. «Средь других имен» (М., 1990).

- 12 -
с найденным нами в прудке поперечником всего в 8 метров и глубиною 1,60 м, т. е. недалеком от лужи» (8.IV.34 г.). Мерзлота живет наледями, «подбирается» к жилищу человека, «постепенно завоевывает территории и быстро растет вширь и ввысь». Мерзлота символична, она не только мерзлота, но и нечто еще, она таит в себе множество иных смыслов.

Созвучие внутреннего строя о. Павла с тайной мерзлоты удивляет и явно свидетельствует о некой глубинной интуиции Флоренского, для выражения которой мерзлота явилась очень точным символом. Об этом написаны строки, задолго предшествовавшие Сковородино, в работе «У водоразделов мысли», над которой Флоренский работал в 1917—1922 гг.: «У первичных интуиции философского мышления о мире возникают сначала вскипания, вращения, вихри, водовороты—им не свойственна рациональная распланировка, и было бы фальшью гримировать их под систему, если только и вообще-то таковая не есть всегда vatinium post eventum*, вещание после самого события мысли; но, не будучи упорядоченно-распределенными, исчислимо-сложенными, эти вскипания мысли, это

...колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход

настоятельно потребны, ибо суть самые истоки жизни.

Это из них вымораживаются впоследствии твердые тезисы—надлежит изучить возникающие водовороты мысли так, как они есть на самом, деле, в их непосредственных отзвуках, в их откровенной до-научности, до-системности»**.

Стихия воды символически выражает интуицию, лежащую в основе работы «У водоразделов мысли», само название которой с водой же связано. На первом плане—вскипания мысли, на которые устремлен взгляд автора, лишь затем из них выкристаллизовываются («вымораживаются») «твердые тезисы», кристаллы мысли. Именно о кристалличности, кристаллизации часто говорит в лагерных письмах Флоренский по самым различным поводам: «Вспоминаю свое и ваше детство, детские переживания и чувствую, как целостно все выкристаллизовывается, наверно изоморфная кристаллизация» (12.V.35 г.). «То, что всосется в этом возрасте, станет (...) формою мировосприятия, зародышами кристаллизации всего последующего опыта» (17.Х.36 г.).

Наивно было бы ожидать от о. Павла буквальных пояснений, касающихся этих изменений, но нетрудно прочесть о них во вступлении к поэме «Оро», написанном уже на Соловках:
--------------------------------------------------------------------------------

* Предсказание задним числом (лат.).— Примеч. П. А. Флоренского.

** Флоренский П. А. Избр. произв.: В 2 т. 7

- 13 -
За сроком новый срок скользит

…………………………………

Но знал: не должно мне роптать

Прошли года—

не два, не пять,

А много безуханных лет,

Как звенья внутренних побед.

Себя смиряя вновь и вновь,

Я в жилах заморозил кровь,

Благоуханье теплых роз

Замуровал в льдяной торос.

Так мысли пламенный прибой,

Остыв, закован сам собой.

Первое, непосредственное, чем открылась мерзлота Флоренскому,—своей внутренней скульптурностью, архитектоничностью. В его письмах рисунки с изображением различных образований льда. В описании к присланной фотографии поясняется, как в зримый образ оформляется сложной конфигурации «силовое поле», отражающее особенности кристаллизации льда. Сам Флоренский поражается богатству и разнообразию формаций льда и пишет статью об этом.

В мерзлоте о. Павел увидел символ края, ставшего столь близким его сердцу. Причем мерзлота символизирует не только природу Дальнего Востока, но и природу вообще. Природу, к которой обращается человек и которая на это обращение может ответить и благосклонно и разрушительно, если человек губит ее: «Золото, таящееся в мерзлоте, обращается в золотой пожар, губящий достояние орочонов—тайгу и мох, разгоняющий дичь—источник их жизни»*.

Следующий пласт впечатлений Флоренского—знакомство с народом края вечной мерзлоты—орочонами. Он много пишет о них и даже поначалу поэму называет «Орочоны». Флоренский мечтает создать грамматику и словарь орочонского языка и настойчиво просит прислать ему словарь и грамматику тунгусского языка. В одном из писем он признается, что образ мыслей орочонов чувствует близким себе. Ему близки их глубинная связь с природой, древние верования.

В мерзлоте Флоренский увидел символ, в котором слились три русла его деятельности, три области его интересов. В предисловии к поэме он так и пишет, поясняя задачу поэмы: «Мерзлота как тройной символ—природы, народа и личности». В чем же видел он это единство?
--------------------------------------------------------------------------------

* Цитата из предисловия к первой редакции поэмы «Оро», см примеч. 1 к письму от 7—9 марта 1935 г.

- 14 -
«Вечная мерзлота разрушает, когда ее начинают «обживать» и «освоять». Отсюда—«не трогай мерзлоты» орочонов. Но то же—о душе. Прикрытые мерзлотой, таятся в ней горечи, обиды и печальные наблюдения прошлого. Но не надо копаться в ее недрах. Мерзлотная бодрость дает силу справиться с разрушающими силами хаоса».

Мерзлота оказывается столь емким символом, что сдерживает своими хрустальными изваяниями силы хаоса. Отношение Флоренского к силам хаоса антиномично. С одной стороны, их надо сдерживать, дабы не всплыли наружу «горечи и обиды», с другой стороны, именно в этих силах хаоса—источник, изначальная стихия творчества. Без страстей человек перестает быть человеком, но страсти должны быть побеждены смирением.

Груз пережитого и давнее отношение к хаосу, который есть и благо, соединились в образе мерзлоты. Именно она оказалась близка миропониманию Флоренского. «Мерзлота—это эллинство»,—пишет Флоренский в предисловии к поэме, а впоследствии, уже с Соловков, поясняет Кириллу:

«...Ты не замечаешь (полагаю в этом виноват автор) бодрого тона, данного размером и ритмом, и бодрой идеологии, которая раскрывается в преодолении обратного мироощущения, а не в простом незамечании всего, что может ослабить дух и вести к унынию. Это—древнеэллинское понимание жизни, трагический оптимизм. Жизнь вовсе не сплошной праздник и развлечение, в жизни много уродливого, злого, печального и грязного. Но, зная все это, надо иметь пред внутренним взором гармонию и стараться осуществить ее» (7.ХII.35 г.).

В дальневосточных письмах можно увидеть и еще один, упрятанный от цензора, важнейший смысл многогранной символики мерзлоты: «Все это время я страдал за вас и хотел, и просил, чтобы мне было тяжелее, лишь бы вы были избавлены от огорчений, чтобы тяжесть жизни выпала на меня взамен вас» (23—24.111.34 г.). Хаос в мировоззрении Флоренского—основной закон мира, закон энтропии, но Хаосу противостоит Логос—эктропия, борющаяся с мировым уравниванием. Само по себе творчество, не просветленное Логосом, может быть разрушительно. В дальневосточных письмах Флоренского на первый план выступает Логос прежде всего как Высшая Воля, мерзлота—это еще и символ волевого начала, стоящего над миром. Высшей Воли, Имя которой—Бог.

Не купол то Софии, нет,

Но, облаченный в снег и свет,

Парит сияющий Фавор

Над цепью Тукурингрских гор.

- 15 -
В мерзлоте о. Павел увидел единство многого, над чем он работал в своей жизни. Самые разнообразные русла его размышлений соединились в этом средоточии. И энтузиазм Флоренского был столь велик, что в предисловии к поэме оказалась начертанной дальнейшая биография его героя, которая, судя по всему, предназначалась и для сына Мика. О. Павел уже ощущал присутствие детей рядом: «Строим широкие планы расширения ОМС (Опытной Мерзлотной станции.—Ред.) и ее работы. Предполагается издание (правда, пока стеклографическое) «Бюллетеня ОМС», создание различных курсов, организация музея. Если последнее состоится, то мобилизуем всех, в том числе и Мика с Тякой, на сбор коллекций. Вообще работа тут кипит и еще более должна кипеть в будущем. Явления, с которыми приходится иметь дело, так мало изучены, что каждый день приносит что-нибудь новое, неизвестное в литературе и объясняющее явления природы» (8.IV.34 г.). И вот уже сам Мик с мамой и двумя сестрами, Олей и Тикой, попадает в край вечной мерзлоты, в гости к отцу.

Сценарий будущей жизни Оро так и остался голой схемой, не обретшей плоти. Поэма не была закончена, хотя Флоренский работал над ней еще несколько лет. Силы хаоса, вырвавшись наружу, ломали все на своем пути: «У всех свое горе и свой крест. Поэтому не ропщи на свой. За это время я видел кругом себя столько горя во всех видах и по всяким причинам, что этим собственное отвлекалось» (23—24.III.34 г., жене).

Пребывание на Соловках отличалось от жизни на Дальнем Востоке. Оно стало небытием. Что могло быть тяжелее для человека, весь смысл жизни которого был в том, чтобы «быть ближе к жизни мира», радостно удивляться реальности мира и утверждать ее?

Все мгновенно оборвалось. По дороге на Соловки о. Павлу с трудом удалось дать весточку семье: «По приезде (в Кемь.— Ред.) был ограблен в лагере при вооруженном нападении и сидел под тремя топорами [...]. Все складывается безнадежно тяжело, но не стоит писать» (13.Х.34 г.).

Все оказывалось тяжело не только из-за самих условий лагерного быта на Соловках. Суть этого самоощущения лежала гораздо глубже. Созерцание природы всегда давало о. Павлу внутреннее отдохновение, но с миром Соловков, не только людским, но даже природным, Флоренский никак не может найти близость. Он с некоторым удивлением замечает: «Я ощущаю глубокое равнодушие к этим древним стенам...» (14.ХII.34 г.).

Призрачность, нереальность Соловков, случайность их состава—эта тема вновь и вновь всплывает в письмах. Первое ощущение от Соловков—хаос, людской и природный: «...здешняя природа, несмотря на виды, которые нельзя не назвать

- 16 -
красивыми и своеобразными, меня отталкивает: море—не море, а что-то либо грязно белое, либо черно-серое, камни все принесенные ледниками, горки, собственно холмы, наносные, из ледникового мусора, вообще все не коренное, а попавшее извне, включая сюда и людей. Эта случайность пейзажа, когда ее понимаешь, угнетает, словно находишься в засоренной комнате. Так же и люди; все соприкосновения с людьми случайны, поверхностны и не определяются какими либо глубокими внутренними мотивами. Как кристаллические породы, из которых состоят валуны, интересны сами по себе, но становятся неинтересными в своей оторванности от коренных месторождений, так и здешние люди, сами по себе значительные и в среднем гораздо значительнее, чем живущие на свободе, неинтересны именно потому, что принесены со стороны, сегодня здесь, а завтра окажутся в другом месте» (14.Х11.34 г.).

В хаосе соловецкого лагеря трудно найти себя, не за что зацепиться, не в чем найти опору: «Ни на минуту, ни днем, ни ночью, не остаешься один, и даже хотя бы среди людей молчащих. В потоках слов не найти своего слова, которое хотелось бы сказать тебе»,—пишет Флоренский жене (16.1.36 г.).

Строки о хаосе природном и человеческом, хаосе пейзажа, порожденного некогда движением ледника,— замечание не только человека, не по своей воле оказавшегося в лагере, но и естествоиспытателя, наблюдателя природы. Однако далее ощущение от Соловков, их природы и самого лагеря уже балансирует на грани реальности. Мотив призрачности острова, жизни в лагере как сновидения, пустоты, хоть и заполненной «сплошь», звучит все чаще: «...все какое-то здесь пустое, как будто во сне и даже не вполне уверен, что это действительно есть, а не видится как сновидение» (24—25.I.35 г.). «...Погода здесь такая гнусная, что определяет все настроение. Сера, тускла, солнце светит редко, а когда светит, то жидко и призрачно [...] Какая разница с залитым светом ДВ (Дальним Востоком.—Ред.), где свет тугой и упругий, где все заполнено светом, и летом и зимой» (25.V.35 г.).

В мире, где подолгу не видно солнца и звезд, само происходящее кажется нереальным, возникает ощущение физической пустоты: «Помнишь ли «Путешествие Вокруг Луны» Жюля Верна? Так вот и я чувствую себя, особенно в эти последние дни: как будто лечу в ядре среди безвоздушных пространств, отрезанный от всего живого, и только вас вспоминаю непрестанно...» (2.V.35 г.).

Ощущение пустоты усугубляется обилием дел. Он днем и ночью на производстве, ведет занятия по математике, участвует в выпуске местных газет и т. п., и все это, чтобы отвлечься, забыться, меньше думать о близких, о которых не может не думать. Но от этой «заполненности» дня и ночи само время оказывается таким же пустым, как и безвоздушным (бездуш-

- 17 -
ным!) «заполненное сплошь» пространство. «Жизнь моя монотонна, день походит на другой, а точнее сказать, я утратил ритм дней и ночей и все время тянется одною непрерывною и непрерывающейся полосою» (24.ХII.36 г.).

Жизнь утратила свой ритм (лишь изредка Флоренскому удавалось уловить его вновь на короткое время), и поэтому время оказывается не изнутри присущим деятельности, как это обычно мыслилось Флоренским, но внешней инородной оболочкой. Именно поэтому Флоренский говорит, например, о загроможденности времени мелкими работами и суетой. Другими словами, деятельность в этом пространстве-времени раздроблена, почти лишена целенаправленности, «вся в мелких черточках и точках, кропотливых и малооформленных». Парадоксальным образом в этой монотонной, лишенной ритма жизни времени не существует, ибо время, мыслившееся Флоренским везде в единстве с пространством, обладает формой, предполагает направленность, а в деятельности—целеполагание. Ссылаясь на шеллингианское различие понятий Geschichte и Historie, Флоренский грустно сетует на то, что в удел ему досталась не Historie, последовательность «событий, развертывающих некоторый имманентный замысел, идею», а Geschichte —«просто бывание (Werden), последование событий, не направленных в определенную сторону». В последнем случае как раз и отсутствует восприятие времени; «Так вот, я и живу в Geschichte в доисторическом времени...» (24.ХII.36 г.).

Этот период действительно перекликается с пустотой Соловков. Работа в Сковородино, о которой Флоренский вспоминает и тоскует, остается тем светлым морозно-бодрящим следом в жизни, за которым как бы оказалось забытым, вмороженным в мерзлоту души наболевшее за 20-е годы. Но в «Посвящении» поэмы «Оро» сыну Мику боль вдруг обнажается вновь:

Ты свет увидел, бедный Мик,

Когда спасен был в смутный миг.

Отец твой бегством лишь и жил,

Замуровавшись средь могил—

Могил души. Могу ль назвать

Иначе дом умалишенных? Тать

Обхитил разум их, и крик

Застыл пустой. Я к ним проник.

Там воздух по ночам густел

Обрывками сотлевших тел—

Страстей безликих, все живых;

Там стон страдальцев не затих,

Хотя сменил уже на тьму

Им рок врачебную тюрьму.



- 18 -
В этих строках зримо предстает пространство памяти, пространство души. Автор одновременно и владелец пространства, точнее, пространство—он сам, и в то же время он—описывающий это пространство, созерцающий его, скитающийся в нем и бредущий по нему.

В «Посвящении» упомянут период, сопровождавший рождение Мика (1921 г.) и последующие годы («не два, не пять»), т. е. то самое время, которое стало уходить в небытие для о. Павла на Соловках («Я помню прошлое как сон...»).

Изучение вечной мерзлоты было конкретной основой существования з/к Флоренского П. А. на Дальнем Востоке, которое освещалось дружбой с Павлом Николаевичем Каптеревым. Подобную же роль на Соловках сыграли водоросли, занятие которыми было связано с дружбой с Романом Николаевичем Литвиновым. Водоросли, их йодистый запах, аромат моря сопутствовали детству П. А. Флоренского в Батуме: «Свои детские и отроческие года я провел в постоянном и ненасытном, и всегда ненасытимом, созерцании моря...» «...В запахе водорослей, даже пузырька с йодовой тинктурой, обоняю то метафизическое море, как слышу его прибой в набегающих и отбегающих ритмах баховских фуг и прелюдий и в сухом звонком шуме размешиваемого жара»,—писал Флоренский в 1920— 1923 гг.* Позже в семье Флоренских было популярно йодолечение.

«Я сижу всецело в водорослях. Эксперименты над водорослями, производство водорослевое, лекции и доклады по тем же водорослям, изобретения водорослевые, разговоры и волнения—все о том же, с утра до ночи и с ночи почти что до утра. Складывается так жизнь, словно в мире нет ничего кроме водорослей» (23.Ш.1936 г.).

Письма не только сопровождаются описанием опытов и технологических экспериментов, производственных секретов, но и включают в себя рассуждения по экологии водорослей, яркие описания поездок на острова (командировок), связанных с их сбором и т. п. И что самое неожиданное—в них появляются цветные акварельные и карандашные рисунки. Их довольно много. На первый взгляд эти рисунки словно взяты из добротного ботанического атласа. Есть и общий вид, и увеличенные фрагменты частей растения с точным указанием масштаба, на обороте листов подробное описание вида. Безусловно, Флоренский пытался привить детям вкус и внимание к конкретности, дать им образцы научной деятельности не только в тексте писем, но и в рисунках. Как и в случае феномена мерзлоты, роль этих рисунков отнюдь не исчерпывается сказанным. Позже,

--------------------------------------------------------------------------------

* Священник Павел Флоренский. Детям моим. С. 45, 50.

- 19 -
лишившись возможности рисовать, в одном из последних писем Флоренский с грустью вспоминает о внутреннем успокоении, которое давал ему процесс рисования. В тот же период Флоренский размышляет о сути поэтического творчества: «Поэзия есть мышление конкретными образами, которые, однако, подлежат не логическому закону обратной пропорциональности объемов и содержания, а диалектическому закону прямой пропорциональности объема и содержания, т. е. суть идеи. Смысловое значение образа больше, чем его наглядно-чувственное содержание. Это значит, что образ поэзии есть по самой своей природе символ (всякая реальность, которая больше себя самое). Поэзия дает смысловое значение в конкретных образах, и чем он конкретнее, т. е. полноценнее поэт. творчество. Иначе говоря, высказывание тем поэтичнее, чем менее удаляется от образа-конкретности, но вскрывая при этом наиболее полно его смысловое значение. Высшая ступень поэтичности—это непосредственное созерцание образа в его полноте, медитация над розой, напр., т. е. когда образ дается со всею чувственной силой. Но это—поэзия «для себя». Поэзия литературная м. б. тогда, когда и образ реконструируется словом» (29.Х1.1935 г.).

Именно эти слова наиболее полно объясняют смысл рисунков, с той лишь разницей, что в последних образ реконструировался линией и цветом. Умозрения Флоренского получили пластическое выражение. В рисунках водорослей красота воплощения соединилась с научной строгостью.

Что же дает силы Флоренскому в небытии Соловков? Вначале появляется ощущение-размышление, мысль, сеющая зародыш надежды. Она появляется почти одновременно с оформляющимся отношением к Соловкам как к чему-то призрачному, нереальному: «Моя единственная надежда на сохранение всего, что делается: каким либо, хотя и неизвестным мне путем, надеюсь, все же вы получите компенсацию за все то, чего лишил я вас, моих дорогих»,—пишет он сыну Кириллу (24—25.1.35 г.).

Вновь и вновь в письмах о. Павел повторяет заветное чувство-надежду, связывающее воедино многое, о чем он передумал, что он пережил и перечувствовал за долгие годы Соловков: «...мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности. С ним не навеки распрощался, а лишь временно. Мне кажется, все люди, каких бы они ни были убеждений, на самом деле, в глубине души, ощущают так же. Без этого жизнь стала бы безсмысленной и пустою» (6— 7.IV.35 г.).



- 20 -
Предощущение Вечности через «прошлое не прошло»—камертон, по которому настраиваются многие из тем размышлений и чувствований о. Павла на Соловках. Наиболее явно это чувство обнажается в мыслях о роде, семье и опосредованно, в тех или иных оформленных рассуждениях, и совсем буквально, символически—в сновидениях. Это прежде всего сны о детях, братьях и сестрах. Снятся умершие близкие, причем о. Павел поражается тому, сколь реальны эти сновидения. Образы умерших ощущаются гораздо сильнее, чем многих, еще живущих, ощущаются изнутри (а не внешне, словно образы «из литературы»). Братья и сестры снятся маленькими, в том возрасте, что и собственные дети. В тех же снах нередко присутствуют отец или мать самого о. Павла. Из писем детям: «Довольно часто вижу маленького (так в письмах Флоренский называет внука.—Ред.) во сне, под покровительством своего отца» (17.Х.36 г.). «Видел свою мать с маленькими, причем образы моих братьев и сестер, когда они были маленькими, сливались с вашими, в том же возрасте» (8—9.I.37 г.).

Пожалуй, лишь один сон, описанный Флоренским, кажется совсем необычным, но необычность эта видится зловещим предзнаменованием: «...то попадаю на странный остров под названием Чайка. Оказывается, что это—действительно гигантская чайка, причем люди живут на ее внутренностях, а временами она хватает их своим клювом и глотает, тогда они возвращаются на свое место или исчезают вовсе» (23.II.37 г.).

Изучение рода—это конкретное обследование, воспоминания—это прежде всего внимательное самонаблюдение. В обоих случаях в их основе лежит глубинная интуиция неразрывности себя и рода, прочувствованная Флоренским в юности. Однако это ощущение еще никогда не достигало такой пронзительной ясности, очевидности и уверенности непосредственного знания, данного откровением. Именно оно давало опору в безвоздушном пространстве Соловков.

Ощущение единства рода ведет за собой размышления об относительности границ личности и воспоминания о тех мгновениях жизни, когда это ощущение было наиболее острым, пронзало пространство и предваряло время.

Первое воспоминание связано со смертью отца, которого П. А. Флоренский навестил в Тифлисе во время болезни. Когда, по мнению врачей, опасность миновала, он вернулся в Сергиев Посад, где в то время учился: «Сижу раз у себя в комнате, за большим столом перед окном. Было светло еще. Пишу. Как-то утратилось сознание, где я нахожусь, забылось, что я далеко от Тифлиса и что я вырос. Рядом со мною, слева, сидит папа и внимательно смотрит, как это было нередко, когда я учился в гимназии, ничего не говорит. Было так привычно для меня,



- 21 -
что я не обращал особого внимания, только чувствовал себя хорошо. Вдруг я сообразил, что я ведь не в Тифлисе, а в Посаде, поднял голову и посмотрел на папу. Вижу его вполне ясно. Он взглянул на меня, видимо ждал, чтобы я понял, что это он и что это удивительно, и когда убедился, то внезапно его образ побледнел, как бы выцвел, и исчез—не ушел, не расплылся, а стал очень быстро утрачивать реальность, как ослабляемый фотографический снимок. Через несколько часов я получил телеграмму, извещавшую о кончине папы» (4—5.VII.36 г.).

Второе воспоминание—о предощущении жены и детей: «Вспоминаю малейшие подробности прошлого, о каждом из вас отдель[но]. О том, как я ждал Васюшку, года за 3 до его рождения, как чувствовал, что он где-то есть уже, хотя я и сам не знал, где и как. Когда он только что родился, то посмотрел на меня и было ясно, что он узнал меня. Но это было только несколько мгновений, а потом сознательность взгляда исчезла [...]. Припоминаю, как почувствовал Кирилла, в поезде, когда я ехал домой и разговаривал с одним молодым рязанцем. Тебя я почувствовал летом 1905 года, когда возвращался из Тифлиса и, попав не на свой поезд, заехал в сторону, так что пришлось высадиться на маленькой станции и прождать целый день своего поезда в полях и на лугах. Это было 15-го августа. Олечку почувствовал как пришедшую, как идущую взамен Вали, Мика—как идущего взамен Миши, а Тикульку—как саму по себе, как мое утешение [...]. Помню, раз водил вечером гулять Васю. Идем вдоль забора к Вифании и вдруг меня пронзило ощущение, что я—не я, а мой отец, а Вася—это я и что повторяется, как папа меня водил».

И снова прикосновение к Вечности: «Всех вас чувствую в себе, как часть себя и не могу смотреть на вас со стороны [...]. Дорогая Аннуля, прошлое не прошло, а сохраняется и пребывает вечно, но мы его забываем и отходим от него, а потом, при обстоятельствах, оно снова открывается, как вечное настоящее. Как один поэт XVII в. написал:

Die Rose, dein auber Auge Sieht,

Sie ist von Ewigkeit in Gott gebluht.

— Роза, которую видит твой внешний глаз, она от вечности процвела в Боге» (2.VI.35 г.).

«Прошлое не прошло, оно вечно сохраняется где-то и как-то продолжает быть реальным и действовать. Это ощущаю на каждом шагу, воспоминания стоят пред глазами ясными и отчетливыми картинами. И теряются границы, где собственно мой отец, где я сам, где вы все, где маленький. Границы личности только в книгах кажутся четкими, а на самом деле все и всё так тесно переплетено, что раздельность лишь



- 22 -
приблизительная, с непрерывными переходами от одной части целого к другой. И я теперь, хоть и далеко от вас, но с вами, всегда» (22—24.ХI.36 г.).

В призрачности Соловков, когда все окружающее видится сном, небытием, где призрачной кажется сама природа, подлинно реальна лишь память о детстве, семье, о собственном роде.

Там же, где нераздельность, там и неслиянность. С одной стороны—условность границ личности, ощущение своих детей частью себя самого, своим «продолжением и расширением», с другой—ощущение их инаковости, незаменимости и единственности каждого. Это чувство столь сильно и глубинно, что, как замечает о. Павел, сторонний вопрос «Сколько детей?» остается без ответа, ибо «сколько и много возникает там, где единицы заменимы (в этом их однородность). А каждый из детей незаменим и единствен, и потому их не много и не мало; им нет счету» (10—11.ХII.36 г.). «По каждому сердце болит по своему»,—писал о. Павел.

Но граница рода и человечества, преодоленная сознательно, внутренне глубоко ощущается: «...для высшего человеческ. сознания «других», т. е. кого-то стоящего вне меня, мне противостоящего, просто нет, ибо Я расширяется на все бытие и находит себя же во всяком. Это—для высшего сознания. А для нашего, среднего, дети—не «другие», а то же Я» (10— 11.ХII.36 г.). И все же иногда родовое чувство преодолевает самое себя, не растворяясь в безлюдье абстрактного человечества. Это происходит, когда в окружающих видятся собственные дети, либо устанавливается внутренний диалог с теми, кто близок по своему складу, независимо от их присутствия во времени и пространстве. Фарадей, Вернадский, Моцарт, Пушкин, Тютчев, входя в русло мыслей Флоренского и его детей, становятся как бы членами его рода, но родство здесь уже иное—это родство по духу.

Над призрачным миром Соловков ручейками переписки оформляется единое пространство опыта, опыта собственного и опыта детей, в основе которого та спасительная интуиция единства рода, что давала силы о. Павлу превозмочь небытие. Трагическая необратимость времени осознается Флоренским уже на Соловках. В самые тяжелые минуты он заключает:

«Дело моей жизни разрушено, и я никогда не смогу и, кроме того, не захочу возобновлять труд всех 50 лет» (10—11.III.36 г.).

Единственное, что теперь может отец,—это передать свой жизненный опыт детям, утвердить в них выработанное им мировоззрение—писать им письма. И они становятся тем единственным ручейком, ручейком любви, что связывает отца с детьми, тем единственным способом, которым он может передать себя. Но сказать «передает»—не совсем точно. Он



- 23 -
обсуждает с ними темы, волнующие и детей и его. Опыт жизни не оборван, его пространство продолжает расширяться и упрочиваться, как опыт всего рода: «Мое желание, впрочем, ограничивается пределами вашей работы, а самому делать что-нибудь не хочется—очень я устал (и отстал) созидать, тогда как довести до конца ничего не удается. Центр тяжести существования перешел уже из меня в вас, и мои мысли пусть развиваются в вас, в маленьком, в Мике...» (19.VI.37 г.).

Что мог подарить детям о. Павел, находясь на Соловках? Только свою любовь, тепло живого слова. Но это слово не мыслилось им лишь как собственное слово, собственная мысль. Строки из «Посвящения» к поэме «Оро» и об этом тоже:

Увы, в голодный, жуткий год

Какой подарок кто найдет?

Искал кругом, что Мику дать—

И дар нашелся: благодать.

Хотелось мне, чтоб Божья тишь

Тебя укрыла, мой малыш.



Был старец—праведный Давид.

Сам в рое жалящих обид

И жгучих язвий. Бога Сил

Он Имя сладкое хранил.



Однажды видит он во сне

Судьбу мою—награду мне

Двойную благодать сулил

Излить провидец Иоил

Во дни предельные скорбей



Мы не дошли до крайних дней,

Но сон вещал, что Бог двойным

Мне разум просветит Святым

Дыханьем уст Своих, что ждет

Меня и мудрость и почет.

И вот, двойную благодать

Тебе решил я передать...

На Соловках средоточием всех переживаний становится семья, а точнее, триединство личности, семьи и рода. Личности оформленной, неповторимой, но в то же время тысячами нитей связанной со своим родом, а через него—с Вечностью, ибо прошлое не прошло. В семье род находит равновесие оформленных личностей, неслиянных и нераздельных, в семье происходит передача опыта рода от родителей к детям, дабы те не выпали из пазов времени. Не случайно именно это шекспиров-



- 24 -
ское выражение вспоминает Флоренский, поздравляя старшего сына Василия с рождением сына:

«Мне конечно очень радостно, что это произошло при нашей с мамою жизни. Ты, я, мой отец и дед росли и родились уже без дедов, а кроме тебя—и без бабушек, и в детстве я часто думал с горечью, почему у меня нет ни дедушки, ни бабушки. А у твоего сына есть два деда, две бабушки и три прабабушки (а может быть четыре? не знаю). Поэтому будет, кому баловать, и он будет вправлен в паз времени, если выразиться по-шекспировски («Время вышло из своих пазов»,—говорит Гамлет). Быть в пазе времени очень важно для понимания жизни и правильного ее направления» (7. VII. 36 г.).

Противостоять хаосу можно лишь утверждением личности, вбирающей в себя опыт своего рода, внимающей ему, и в этом важнейшее звено—передача опыта от родителей детям.

Отрезанность от семьи резко обострила это чувство, и, чтобы выстоять, сохранить себя, Флоренский ушел в своих детей, через них соединяясь с Вечностью. Постепенно выступает на первый план и звучит в полный голос уже другая тема—тема воплощения, и прежде всего воплощения себя в детях и тем самым преодоления Времени: «Воплощение есть основная заповедь жизни,—Воплощение, т. е. осуществление своих возможностей в мире, принятие мира в себя и оформление собою материи» (25.VIII.36 г.).

Именно воплощением преодолевается небытие. Поэтому Флоренский пишет Воплощение с большой буквы, как и прежнее упоминание о Высшей Воле, напоминая о главном Воплощении, единожды свершившемся в мире.

Заканчивая, снова обратимся к Посланиям Апостола Павла, которые, возможно и подсознательно, священник П. А. Флоренский имел в виду, обращаясь к своим детям, подобно тому как Апостол обращался к Детям Христовым.

«Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; И от истины отвратят слух и обратятся к басням. Но ты будь бдителен во всем, переноси скорби, совершай дело благовестника, исполняй служение твое. Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем возлюбившим явление Его. Постарайся придти ко мне скоро» (2 Тим. 4, 3—9).



П. В. Флоренский А. И. Олексенко


Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 20.1.2010, 4:27
Сообщение #16


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



"МИНДАЛЬНИЧАТЬ С АРЕСТОВАННЫМИ НЕЧЕГО..."

Дело № Р 16129: из истории "Московской бригады". С 1932 по 1953 годы в лагеря Колымы было завезено 740 434 человека. В последующие годы доставка заключенных на Колыму являлась незначительной, а в последние годы эта практика вообще прекратилась. Из архивных документов, научных публикаций видно, что эта цифра до 1957 г., т.е. до упразднения Дальстроя, не превышала 800 000 человек. Из них, по документам ведомственных архивов Магаданской области, считаются умершими 120-130 тыс. человек, расстрелянными - около 10 тысяч человек.

О такой концентрации ненависти к человеку, как свидетельствуют архивные документы, многим не хочется даже задумываться. Современный человек стремится избежать переживаний, боли, страданий, о которых напоминают прошедшие события. Но нам, живущим здесь, никогда не избежать памяти о суровом прошлом Колымы как месте страданий многочисленных жертв политических репрессий. Подлинная история лагерной Колымы, деятельности Дальстроя, Гулага отражена и в архивных материалах, и в воспоминаниях. Уходящая история становится литературой, с особым вниманием смотрит на кажого человека. А вдруг завтра, когда все может повториться, вспоминать будет поздно?

"Люди теплые, живые, шли на дно", - писал А. Твардовский. Но за что? Причины были разные, и 2 миллиона карточек колымских сидельцев, сохранившиеся в архивных фондах Магаданского УВД, оставляют широкое поле размышлений для многих - историков, правоведов, журналистов.
Сначала о том, за что? Дела, обвинительные заключения, акты, протоколы допросов и судебных заседаний, дневники, письма безвинно пострадавших могут порой и не ответить на этот вопрос. Хотя причина в них всегда указана: кого-то обвиняли в контрреволюционной деятельности, или в шпионаже, в терроризме, или в отказах от работы, в принадлежности к церкви или оппозиции, а то и вовсе в стремлении бежать с Колымы ( и куда - на Аляску, в Японию…). Кто-то оскорблял конвой, а другой писал стихи или читал газету вслух - и это был прямой путь к обвинению. Тут все как в театре абсурда.
Но разве в следующем веке в такое можно поверить? Хотя многие и в те времена утверждали: "В нашей семье никто не был репрессирован - значит, все были честные. А тех, кого сажали, - знали за что".

Зачастую такая нехитрая логика репрессивной практикой опровергалась полностью.
А потом возникал иной вопрос - как управлять человеком...

"Каждый человек в этой земле если не разбойник, то раб; поскольку личности отказано иметь душу и все относящееся до души, поскольку причинение физической боли рассматривается как достаточное средство, чтобы руководить и управлять человеческой натурой..." - эти строки Владимира Набокова можно подтвердить одним колымским примером.

НОВЫЕ МЕТОДЫ

Начало массовых репрессий на Колыме связано с так называемой "Московской бригадой", направленной Н.И.Ежовым в конце 1937 г. для наведения порядка в Дальстрое. Эту группу в составе 4 человек возглавил вновь назначенный начальник УНКВД по Дальстрою В.М.Сперанский.
"...На оперативном совещании, проходившем в десятых числах декабря 1937 года, при разборе вопросов следственной работы Сперанский указал оперативному составу на то, что здешние методы работы устарели, что "миндальничать с арестованными нечего и поэтому нужно перейти к активному следствию..."

К этому времени сменилось руководство Дальстря и на смену его первому директору Э.П. Берзину приехал новый начальник - старший майор госбезопасности К.А.Павлов. Одновременно прибыл и новый начальник УНКВД по Дальстрою В.М.Сперанский. А вместе с ним - еще четверо.
"Московская бригада" внесла целый переворот в работу магаданских следователей. Как показал потом на допросе помощник начальника следственной части А.И. Баранов, "до приезда "Московской бригады" в лице Сперанского, Кононовича, Богена, Винницкого и Бронштейна об избиении арестованных не могло быть и речи. Первые избиения начались в IV отделе. Вначале били Винницкий, Боген, Кононович, высылая из кабинетов следователей. Затем начали бить следователи по прямым указаниям "Московской бригады". Постепенно почти без исключения весь аппарат УНКВД начал бить арестованных. Причем обычно следователь не знал, враг действительно его арестованный или только подозреваемый... избивались правые и виноватые без различия. По их вынужденным показаниям арестовывали новых людей, снова били, снова выбитые показания, аресты..."

В это время активизировалась Тройка УНКВД по Дальстрою. Началась широкая практика внесудебных расправ. "В начале августа 1938 года, - показывал бывший работник УНКВД по Дальстрою А.В.Гарусов, - и был командирован начальником РОНКВД Мельниковым на прииск "Мальдяк" в распоряжение члена бригады НКВД СССР Богена. По прибытии в его распоряжение, Боген поручил мне и группе товарищей проводить следствие, давая сроки за 3 часа заканчивать 20 дел. Когда мы ему жаловались на непосильную работу, он прямо приказывал бить арестованных... Боген сам показывал нам пример, вызвал одного заключенного и избил кочергой, после чего и мы били чем придется. Через несколько дней приехал капитан госбезопасности Кононович с про-курором Метелевым в 2 часа ночи и к 6 часам утра рассмотрели больше 200 дел, из них 133-135 приговорили к высшей мере наказания. Прокурор арестованных не смотрел и ни с кем из них не разговаривал..."

"Так начали внедряться в нашу работу "новые" методы следственной практики, привезенные новым руководством, - констатировал помощник начальника III отдела УГБ УНКВД по Дальстрою Абрамович. - Сперанский сам санкционировал избиение арестованных". И заставлял это делать других.
Вот как об этом рассказывал помощник начальника III отдела младший лейтенант госбезопасности А.И.Баранов: "Боген, избивая арестованных, приговаривал: "Это от ЦК, это от наркома, это от партии и т.д." Кононович давал прямые указания бить арестованных мне, Барченко, Горскому, причем заявлял, что бить приказал нарком. Сперанский лично мне давал указания бить арестованного Школьника".
"Боген (старший лейтенант госбезопасности, начальник IV отдела) лично мне велел избить человека, которого я ударил один раз по шее за то, что он плюнул и ударил меня по боку, - пояснил на допросе Михаил Константинович Горский и добавил: - Сперанский через оперуполномоченного III отдела Баранова приказывал мне бить Школьника для того, чтобы в 24 часа его "раскрыть" для Москвы.

- Лично мне на Севере в ОГПУ пос. Хатыннах, - продолжал М.К.Горский, - в феврале-январе 1938 года при оформлении следственных дел старший группы Кононович несколько раз говорил: "Неужели не можете допрашивать активнее, чтобы иметь 2-3 протокола в день?" Прямо Кононович не говорил, чтобы я бил, но через одну дверь, иногда открытую, он слышал, как в соседних кабинетах у оперуполномоченных Барченко и Баранова были вопли арестованных. Приносили готовый протокол к капитану Кононовичу, он спрашивал: "Ну, как допрашивал?" Ему отвечали: "Да дали маленько". Он улыбался и говорил: "Хорошо".

Из ста процентов сотрудников УНКВД - констатировал М.К.Горский, - 85-90 участвовали в избиении своих подследственных, кто и как бил, об этом они сами могут сказать, я же описать затрудняюсь, так как отделов много и каждый оперуполномоченный имел по 10-15 арестованных. Особую активность проявлял начальник IV отдела Ребров М. и оперyполномоченный V отдела Радин?М."
Потом на допросе (уже в июне 1939 года) М.К.Горский рассказывал, как, добиваясь признания, оперуполномоченные били на допросах арестованных, называл фамилии: Баранов, Козичев, Бабиков, Сальников, Златкин, Федоров. Бил арестованных помощник начальника IV отдела В. Смертин, один из них выпил в его кабинете половину чернил. А на допросе у оперу-полномоченного VII отдела шифрбюро С.Васильева арестованный Саулен перерезал себе вены безопасной бритвой. Заботин Б.И. ежедневно приказывал оперуполномоченным связывать своих арестованных в смирительные рубашки, оперуполномоченный IV отдела Касьянов бил на допросе начальника клуба прессом.

ВЕРНЕЕ ЗАКОНА?..

Потом у Горского спрашивали: "Почему же при ведении следствия вы не руководствовались законом, а выполняли явно незаконные распоряжения своих начальников?" А он отвечал, что всецело верил в авторитет бригады, прибывшей из Москвы, которая диктовала свою волю всем следователям. И другие также верили этой бригаде из Москвы.

Так почему же бригада оказалась авторитетнее советского закона? И он объяснил, что не был на "материке" с начала 1937 года, а когда приехала "Московская бригада" во главе со Сперанским, думал, что в отношении арестованных по контрреволюционным статьям есть новое положение в части производства следствия. "А моя вина, - заключил Горский, - что я не поинтересовался возможно существующим положением о производстве следствия, слепо доверившись этой бригаде..."

- Следовательно, вы считаете бригаду вернее существующих законов?

- По сути дела это было так.

На допросе Горского спросили:

- Перечислите арестованных, которых вы лично избивали, не располагая на них никакими материалами об их кон-трреволюционной деятельности, и впоследствии под силой физического воздействия они подписывали ранее заготовленные вами протоколы допроса, сознаваясь в к/р преступлениях.
И он сходу указал пятерых арестованных, на которых не имел обвинительных материалов, за исключением справок и протоколов, но при допросе бил их, чтобы они признавались.

Вопрос: Скажите ваши излюбленные методы избиения арестованных, которые вы применяли на допросах.
Ответ: Одновременный удар двумя ладонями по ушам изобретен оперуполномоченными Барановым, Моховым и Бабиковым, а после я применял его в отношении Сазановича и Вальвовского. Были еще методы: битье по ногам ногами, ребром ладони по шее и по спине, плевали в лицо арестованному.
Когда я получил задание от начальника IV отдела Богена и впоследствии Реброва допрашивать Вальвовского активнее, я применял следующие методы: бил ребром ладони по шее, слегка бил линейкой по голове, плевал в лицо, бил линейкой по ногам, ногами, по спине кулаком, по ушам обеими ладонями рук, вытирал бумагой лицо после плевка... А также были случаи, когда мы коллективно избивали Вальвовского. - Касьянов, я, Крикливый, Филипов, Дмитриев, - инициатором был я, применяли метод передвижения путем толчков с рук в руки. После этого он продолжал стоять, как и все арестованные, лицом к стене.

Вопрос: Следовательно, благодаря таким избиениям, Вальвовский стал инвалидом и потерял значительную часть своей трудоспособности?
Ответ: Допускаю, что после таких допросов, с применением физических воздействий, мог стать инвалидом. В отношении харканья Вальвовскому в рот, вытирания лица грязной половой тряпкой, причесывания волос половой щеткой и выдергивания волос из бороды факты отрицаю, а в остальной части подтверждаю.

На Вальвовского Г.С., кроме показаний других протоколов, компрометирующих материалов о его к/р деятельности не было, но руководство УНКВД, в частности Боген (начальник IV отдела), говорил: "Вам известно о том, как в фашистских застенках доп-рашивают советских граждан, их пытают, истязают, следовательно, и нам не надо церемониться с врагами народа, или мы их, или они нас".
"Помощник начальника IV отдела УГБ УНКВД по Дальстрою Смертин В. первый показал пример о том, чтобы плевать в лицо аре-стованному, и это как эпидемия распространилось и перекинулось на все отделы Управления НКВД, - рассказывал М.К.Горский. - В то время мы, следователи, веря руководству УНКВД, не давали себе отчета, что этого делать нельзя, а всецело поддавались их влиянию..."

НЕ ВСЕ ПОДДАЛИСЬ ВЛИЯНИЮ

Конечно, не все поддались такому влиянию. Были следователи, которые восстали против методов "Московской бригады". В своем письме от 1 апреля 1939 года Наркому внутренних дел СССР бывший сотрудник УНКВД по Дальстрою Георгий Данилович Цепляев указывал на факты издевательств над арестованными и фальсификации следственных документов: "В период работы Кононовича людей допрашивали с применением разных видов физического воздействия, начиная от стоек и кончая плевками в глаза, рот, прижиганиями тела папиросами. Допрашивая такими методами арестованных, Кононович, Боген, Винницкий рас-пространяли клевету в адрес ЦК ВКП(б), заявляя: "Нас уполномочил ЦК и дал указание допрашивать врагов так, как допрашивают коммунистов в фашистских разведках". Заявляли это не только на совещаниях сотрудников, но и арестованным.
- В результате таких установок, - продолжает Г.Д. Цепляев, - избиения приняли массовый характер и вошли в практику работы НКВД по Дальстрою. Прививая вражеские методы работы, руководитель Управления Сперанский и его бригада делали вид, что ничего не знают об избиениях, и формально предупреждали о привлечении к судебной ответственности, фактически никого даже не наказывали, чем и поощряли внедрение таких методов допроса, прививали такие навыки провокации и подлога..."

На имя Наркома внутренних дел СССР послал рапорт бывший помощник начальника III отдела УГБ УНКВД по Дальстрою Абрамович. Он писал: "...По словам Сперанского, новые методы следственной работы заключаются в применении системы беспрерывных допросов "по конвейеру". Буквально эта установка была выражена Сперанским на совещании следующим образом: "Каждого арестованного мы заставляли говорить и давать нужные нам показания, хочет он этого или нет. Не будет говорить - поставим, пусть стоит до тех пор, пока не заговорит".
Так начали внедряться в нашу работу "новые" методы следственной практики, привезенные новым руководством. Вскоре после этого Сперанский со своим заместителем Кононовичем ходили по кабинетам и проверяли, насколько успешно усваиваются аппаратом эти "новые" методы следствия, преподносившиеся нашему коллективу как нечто санкционированное Наркоматом".

КАК ВЫБИВАЛИ ПОКАЗАНИЯ

Методы усваивались и даже приносили плоды. Сотни невиновных арестовывали, надеясь на то, что путем применения стояния и физического воздействия от любого арестованного показания будут взяты. Вот как это было.

"На третьи сутки моей стоянки, когда я уже начал галлюцинировать, ко мне поставили еще двух человек, - рассказывал на допросе Петр Антонович Суменко. - И вот на моих глазах уполномоченный Потапов стал бить одного из них сапогом по опухшим ногам, а затем подходил ко мне и подносил к носу кулак и говорил: "Не будешь писать, и тебе то же самое". В течение всего времени стоянки мне предлагали принесенную из тюрьмы селедку и соленую рыбу, но я не ел, потому что пить не давали, а когда станешь просить воды, заявляли: "Пиши то, что тебе говорят, тогда получишь воды". И вот когда я дошел до изнеможения, без сна, воды, с распухшими ногами и после того, как меня 29 июля под утро связали в смирительную рубашку, я почувствовал, что теряю силы, у меня открылась невероятная боль поясницы и живота, и я в полубессознательном состоянии простоял еще до 31 июля, а утром 31 июля под диктовку Потапова я стал писать, что я якобы был завербован начальником ВОХРа Кабисским в повстанческую организацию и занимался работой по разложению дивизиона ВОХРа в 1936 году, которым я командовал всего лишь один месяц... В первых числах октября меня снова вызвал Радин и заявил, что он снова будет применять те же воздействия, ибо то, что я написал Потапову, не годится, а потому должен написать, что проводил работу антисоветского характера сознательно и что хотел свергнуть Советскую власть на Колыме…".
"В результате, - как констатировал начальник IV отдела М.Боген, - к июлю 1938 года создавалось настроение у арестованных в тюрьме, что проходивший на допрос сразу же "начинал сознаваться". Это явление объясняется тем, что арестованные боялись избиений".
А потому признавались. Во всем.

Арестованный комиссар военизированной охраны Федюшин, молодой по возрасту и молодой член партии, под насилием подписал протокол, что он член контрреволюционной организации.

А один арестованный составил свои показания по книге «Цусима» и сам же, не находя выхода, сделал себя шпионом.
Жену бывшего начальника полиотдела Булыгину раздевали и били голую.
Бывшего секретаря парторганизации связи Колымы, специалиста по радио, били до тех пор, пока он не подписал протокол, что он японский шпион и все сведения передавал как радист. Но когда встал вопрос о том, на какую станцию передавал, следователь заявил такую, которой вообще нет.
Бывший начальник управления связи Орлянкин на допросе в III отделе согласился с тем, что он передая японцам шифр НКВД шифр радиопередач служебной корреспонденции. «Это явно сомнительное показание,- указывал Боген,- так как шифр этот, как известно, хранится в несгораемом шкафу у Сперанского. Я обратил внимание Сперанского на это, но он мне ответил, что ничего удивительного в этих показаниях нет…»

ЧТО ЖЕ СТАВИЛОСЬ В ВИНУ?

«Мне известно, – писал свидетель Степан Николаевич Гаранин, – что УНКВ Колымы, во главе которого стоял Сперанский, производило массовые аресты среди вольнонаемного населения, в частности, были производены в июле аресты большой партии инженеров и техперсонала. Основание к аресту послужило отставание в выполнении плана, в большинстве своем эти люди были впоследствии освобождены. Мне известно, каким образом НКВД добывало показания от арестованных, а именно: после ареста давали подписать, что он является членом контрреволюционной организации Колымы или шпионом. Если арестованный отказывался, его избивали до тех пор, пока он не подпишет. После составлялся протокол в таком духе, который нужен был следователю…Все равно судить будет Тройка и проверять никто не будет».

Следователи тех лет особых методов обвинений не изобретали, действовали как по шаблону. Вызывали на допрос человека, особенно если он был малограмотным, и задавали один, похожий на утверждение, вопрос:
- Вы изобличаетесь в том, что являетесь участником контрреволюционной группы.

Потом, несмотря на все отрицания, ставили второй вопрос:
- Состоя в контрреволюционной организации, вы проводили активную контрреволюционную агитацию среди заключенных.
И этого уже было достаточно – протокол допроса и обвинительное заключение поступали на рассмотрение Тройки УНКВД, а у нее решение одно: расстрел.
Иногда вдруг «обнаруживали» целую вредительско-диверсионную организацию. На приисках вредительско-саботажной группировке приписывались главные задачи: «организация массового вредительства на производстве; агитация за невыход на работу; борьбы с лагерным режимом; привлечение к подрывной деятельности лиц, осужденных за в контрреволюционные преступления».
А если человек вдруг заболел, его обвиняли как отказчика. И вот какаято странность: даже если был осужден за уголовное преступление, он мог стать политическим. Людей надо было заставить работать, и тут применялось все: принуждение, голод, изолятор. Но когда уголовники заявляли, что изолятор для них – что дом родной, им приклеивали новую статью. Впрочем, не особо новую, а самую общеизвестную 58-ю статью, только пункт 14 – контрреволюционный саботаж – теперь карает и за отказ от работы. Хотя нежелание подневольного труда раньше рассматривалось как дисциплинарное нарушение лагерного режима, настало время, когда за это стали расстреливать.
Или человека причисляли к группе «лиц, занимавшихся контрреволюционной агитацией, направленной против существующей исправительно-трудовой политики и распространением всякого рода слухов об издевательстве над заключенными».
Вообще ярлыков могли навесить разнообразных: «…за время пребывания на прииске проявлял себя контрреволюционным саботажником, лодырем, симулянтом и лагерным бандитом».

Было и еще одно общее для многих немаловажное слово, фигурирующее в анкете, – кулак.
Безграмотная крестьянка становилась участницей «контрреволюционной группировки церковников».
Кто-то вслух читал газету. Другой писал стихи или просто вспомнил строки Есенина. Или пытался набросать карандашом тот унылый колымский пейзаж, что еще видели глаза…

Иногда бывших заключенных арестовывали без санкции прокурора по формальным признакам, по прежней судимости, иногда непроверенным.
Таким образом, аресты производились во многих случаях без всяких оснований. Но потом и незаконные аресты, и избиения арестованных, фальсификация протоколов, замазывание исправлений и подделка дат в них нашли свое подтверждение.

ПРИГОВОР

В конце концов и Сперанского обвинили в принадлежности к организации заговорщиков в органах НКВД. В 1939 году он был арестован следственной частью НКВД в Магадане и этапирован во внутреннюю тюрьму в Москву.

На следствии Сперанский признал себя виновным во всем, но потом от своих показаний отказался, подтвердил только виновность в фактах нарушения соцзаконности (фальсификация, извращенные методы ведения следствия, незаконные массовые аресты). На допросе 15 июля 1939 года он говорил: «Моя преступная деятельность на Колыме заключалась в том, что я вместе с участниками бригады ГУГБ НКВД культивировали методы ведения следствия, выражавшиеся в «стойках» (заставляли арестованных стоять по несколько суток), избиениях, проводили необоснованные аресты по фальсифицированным справкам. Всего было арестовано коммунистов и комсомольцев около 30 человек и просидели они от трех до семи месяцев…Было арестовано около 20-25 жен арестованных, независимо от того, знала ли жена об антисоветской деятельности мужа или не знала, была причастна к ней или нет. Некоторые из таких жен просидели около года и после приказа парткома были освобождены…Сейчас не могу вспомнить точное количество арестованных, – говорил на допросе Сперанский, – в основном без обвинительных материалов, – латышей, немцев, поляков, которых впоследствии пришлось освобождать».
Начальника УНКВД Дальстроя Сперанского судили 8 апреля 1940 года Военной коллегией Верховного суда СССР по статьям 58-7 и 58-11 УК РСФСР и приговорили к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение.

После его ареста Управление НКВД Дальстроя и прокуратура прекратили 282 дела как необоснованно возбужденные. Из-под стражи освободили незаконно арестованных 274 человека. В материалах дела сохранились протоколы заседаний Тройки УНКВД Дальстроя на 336 осужденных, в которых проведена фальсификация, и множество других документов, подтверждающих преступления многих.
Всего же с 1932 по 1956 годы через Дальстрой прошло около 1 миллиона человек.

Вера ДИДЕНКО.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 24.1.2010, 4:21
Сообщение #17


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



НА ШИРОКОВСКОЙ ГЭС —ЧЕРЕЗ 50 ЛЕТ
М. П. ИВАНОВ

До появления Закона "О реабилитации репрессированных народов" в апреле 1991 г. вопросы экономического и культурного возрождения этих народов фактически не решались.

Общеизвестно, что без реальной материальной, финансовой и иной помощи со стороны государства народы, подвергшиеся депортации в годы Великой Отечественной воины, не могут восстановить собственными силами свой экономический и духовный потенциал.

Формальное восстановление национальной автономии этих народов оставило за "бортом" многие проблемы реальной реабилитации, в том числе и территориальной, материальной компенсации пострадавших и др. К сожалению, не решены полностью эти проблемы и по сей день, после выхода в свет законов о юридической и политической реабилитации репрессированных народов.

Ухудшение экономического положения во всех регионах России, спад производства, снижение жизненного уровня народа на первый план выдвинули вопросы фактического осуществления законов о реабилитации репрессированных народов. К ним относятся не только вопросы возвращения Калмыкии ее исконных земель, материальной компенсации, но и, в частности, проблема сооружения памятника-обелиска погибшим на строительстве ГЭС военнослужащим из Калмыкии.

С целью решения вопросов, связанных с возведением этого памятника, правительством Республики Калмыкия была направлена в Пермскую область делегация, в которую вошли автор этих строк, архитектор г.Элисты С.И. Шалаев и заместитель председателя Госстроя республики Э.Э. Лиджи-Гаряев.

Так, почти через 50 лет, мне, одному из строителей Широковской ГЭС, удалось снова увидеть знакомые города, станции и рабочие поселки — Пермь, Кунгур, Кизел, Губаху, Половинку, Шнроковский и др.

Повторная поездка на Урал невольно вызвала в памяти события военных лет, когда по этой же дороге из разрушенного дотла Сталинграда в середине марта 1944 г. на восток отправились два товарных эшелона с воинами-калмыками под конвоем войск НКВД. Дорога от Сталинграда (ст.Бекетовка) до ст.Половинка заняла две недели. Мне хорошо запомнились два дорожных случая.

Первый — небольшая потасовка фронтовиков с офицерами конвоя, результатом которой явилось их разоружение и возвращение пистолетов сотрудниками НКВД на узловой станции Кунгур.

Второй случай связан с самообслуживанием обитателей вагонов. Каждый вагон был оборудован печкой-буржупкои, и огонь в ней надо было поддерживать в течение суток, в чем и было наше спасение от страшных морозов. Но дрова мы должны были запасать сами, и это делалось разными путями. Одним из таких способов было использование дорожных штакетников, располагавшихся вдоль рельсового пути для его защиты от снежных заносов. Во время больших подъемов мы перебегали в первые вагоны эшелоны, быстро с них



- 153 -
соскакивали и успевали погрузить штакетник в последние вагоны.

Лишь на узловой станции и в Кунгуре, куда съехалось все широклаговское руководство для приема дармовой рабочей силы, и где мы встретились со своими земляками, мы окончательно убедились в том, что дорожные разговоры о формировании калмыцких национальных воинских частей для подготовки их к повторной отправке на фронт не имеют под собой никаких оснований. Нам были заранее уготованы более тяжкие испытания, о которых мы и не догадывались. Вместо демобилизации нас на 1,5 года превратили в трудармейцев ГУЛАГа.

Приехал я в одном из первых эшелонов, а уехал одним из последних, в июле 1945 г. В течение полутора лет работал на различных объектах, в том числе на строительстве ГЭС. Первым объектом стала лесозаготовка, находившаяся недалеко от Широкстроя. Ее я хорошо запомнил, потому что отморозил пальцы на обеих ногах, т, к. был обут не в лагерные ватные чуни с резиновыми галошами, а обыкновенные армейские ботинки. На станции Половинка, куда прибывал груз для ГЭС, разгружал уголь и цемент. Особенно везло, когда удавалось участвовать в разгрузке 80-тикилограммовых мешков с американской кукурузной сечкой и иметь, в результате, дополнительный ужин в виде чудесной кукурузной каши. Орудовал я и отбойным молотком на створе Широковской ГЭС в период перекрытия реки Косьвы, Особенно запомнилась работа в качестве стрелочника, а затем составителя поездов на узкоколейной железной дороге, по которой подвозились необходимые строительные материалы к строившейся ГЭС. Работал я в зоне вместе с заключенными, которых охранял конвой с овчарками.

Думаю, что от худших последствий, связанных с крайним истощением организма, меня спасло двухнедельное пребывание в команде отдыхающих с усиленным питанием, куда я попал по заключению медкомиссии лагеря. Главной целью такого отдыха и лечения являлось возвращение людям трудоспособности, хотя это не всегда удавалось из-за общего истощения всего организма. Считаю, что мне особенно повезло в начале 1945 г., когда наш взвод был отправлен на заготовку строительного песка для ГЭС. Песчаный карьер находился на окраине г.Березники в деревне Дедюхино. Отсюда мы еженедельно отправляли эшелоны с песком. Разместили нас в избах местных жителей. Относительно вольная, хотя и голодная жизнь, свободное общение с местным населением, возможность побывать на городском базаре значительно облегчили нашу жизнь. Эти относительно благоприятные обстоятельства позволили бойцам нашего взвода благополучно выжить и дожить до Дня Победы, демобилизоваться, и летом 1945 г. благополучно соединиться с родными и близкими, проживавшими в различных областях и краях Сибири.

Встреча через многие десятилетия с местами нашего пребывания в далекие годы войны произвела на меня большое впечатление. В областном центре — в г.Перми, в г.Губахе, куда сейчас административно входит пос.Широковский, и в самом поселке, за исключением некоторых старожилов, почти никто не знает о том, что здесь в период Отечественной войны трудились несколько тысяч фронтовиков и военнослужащих из Калмыкии. Это и понятно, т. к. они родились уже в послевоенный период. От нас они с большим удивлением узнали о том, что мы внесли свой скромный вклад в развитие производительных сил Урала, Кстати, Широковская ГЭС и сегодня продолжает обеспечивать дешевой электроэнергией промышленные предприятия Пермской области.

В период нашего пребывания на Урале в 1944-1945 гг. руками заключенных, советских немцев и фронтовиков от станции Половинка до Широкстроя



- 154 -
была проложена автолежневая деревянная дорога длиною в 2 5 км. Сегодня ее уже нет. Вместо нее проложена автотрасса, идет подготовка к сооружению асфальтированной дороги.

Сам поселок Широковский сегодня не узнать. Вместо одноэтажных деревянных бараков, крытых дранкой, раскинулся большой рабочий поселок, в котором немало пятиэтажных жилых домов. Исчезла за ненадобностью узкоколейная железная дорога.

В поселке уже после войны построен крупный биохимический завод по производству технического спирта и кормовых дрожжей, сырьем для которых служат древесные опилки. В 10-ти км от поселка, а также в самом поселке из множества десятков лагерей заключенных сохранились лишь два. Их обитатели трудятся на биохимическом заводе, а также на заготовке необходимого сырья для него.

Недалеко от электростанции, на левом берегу реки Косьва, мы .облюбовали удобное место для сооружения памятника-обелиска, который сверху со стороны поселка просматривается за несколько километров. К нему примыкают величественные уральские горы и еловый лес, а внизу журчит бурная Косьва. Площадка удобна и тем, что она расположена вдали от шумных трасс и дорог.

Там же, в Широковском, нам посчастливилось встретиться со старожилами поселка, в частности, с поволжским немцем, бывшим учителем, Иоганном Германовичем Варкентином, который был сослан сюда еще в 1942 г. Он хорошо помнит, как весной 1944 г. на Широкстрое появились первые группы калмыцких фронтовиков, т. к. работал в лагерной больнице. И.Г. Варкентин со слезами на глазах (ему более 80-ти лет) рассказал, как почти ежедневно вместе с другими рабочими ему приходилось провожать в последний путь бывших фронтовиков.

Он повез нас на окраину поселка, где у реки Косьвы на открытой поляне, сплошь усыпанной валунами и заросшей молодыми деревцами, находилось когда-то основное место захоронения наших земляков, оставшихся навечно лежать в далекой уральской тайге. Встреча с этими местами через многие. десятилетия еще раз напомнила о трагической и горькой судьбе народа в годы Великой Отечественной войны.

Трагедия заключается и в том, что на месте массового захоронения наших земляков нет ни надгробий, ни надписей с их именами, они до сих пор лежат в безвестных могилах.

По словам Иоганна Германовича, в братской могиле похоронено немало и советских немцев, прибывших на строительство Широковской ГЭС в начале 1942г.

В поселке мы облюбовали камень-валун весом в 6 тонн, который благодаря помощи бывшего главы администрации Элисты И.Б. Шарапова был доставлен в столицу республики, установлен около кинотеатра "Родина" и стал ныне местом паломничества ветеранов Широклага, их родных и близких.

Несмотря на десятилетия, отделяющие нас от военных лет и большие изменения, происшедшие с тех пор в мире и в нашей стране, отношения между людьми, проживающими в разных регионах, остались прежними, в основном, дружескими. В этом мы лишний раз убедились во время поездки на Урвл.

Первый заместитель главы администрации Пермской области Г.В. Игумнов, глава Губахинской администрации Г.И. Мишустин, председатель горсовета Губахи К,А. Мануйлова, председатель Широковского поссовета, наш земляк, начальник отдела производственного объединения "Метанол" в Губа-хе Александр Сумьянович Сумьянов и многие другие проявили к нам самое



- 155 -
благожелательное отношение, стремление оказать необходимую помощь в выполнении правительственного задания.

Речь идет о сооружении памятного обелиска, посвященного нашим землякам, умершим в 1944-1 945 гг. на строительстве Широковской ГЭС. Вся необходимая предварительная работа уже проведена Выбрано место возведения памятника, имеются на месте строительные организации, готовые взяться за его сооружение, подготовлена вся необходимая финансово-сметная документация, выполнен архитектурный эскиз самого памятника.

К сожалению, конкретное осуществление работы упирается в отсутствие необходимых финансовых средств До тех пор, пока не будет оказана реальная помощь со стороны администрации президента и других структур власти, вряд ли в настоящее время мы решим эту проблему. Хорошо известно, что в республике накопились десятки проблем, требующих дуя своего решения немалых материальных средств, которыми Калмыкия еще не располагает.

Тем не менее, очень велико желание, пока еще живы ветераны Широклага, ряды которых с каждым годом редеют, чтобы они стали очевидцами возведения памятника своим боевым соратникам. Это будет свидетельствовать об уважении нынешнего поколения к памяти тех, кто вынес на своих плечах тяжелые испытания во имя того, чтобы дети, внуки и последующие поколения не подвергались таким неслыханным злодеяниям со стороны антинародной тоталитарной системы, с которой мы пытаемся сегодня окончательно порвать

При любых условиях, даже при смене форм государственной власти, как в России, так и в Калмыкии, мы верим, что памятник жертвам Широклага будет возведен.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 29.1.2010, 4:06
Сообщение #18


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ВЛАДИМИРА УБОРЕВИЧ


Уборевич Владимира Иеронимовна, дочь прославленного маршала, родилась в г. Чите в 1924 году. Вместе с родителями в 1930 году переехала в Москву, где и окончила 5 классов начальной школы.

В 1937 году отец был арестован, семья его (жена с дочерью) выслана в г. Астрахань. Вскоре была арестована и мать, Нина Владимировна Уборевич, а маленькая Мира попала в Астраханский детприемник, а затем — в Нижне-Исетский детский дом г. Свердловска, где прожила и проучилась около 5 лет.
В 1941 году вышла из детского дома и, работая в школе библиотекарем, окончила 10 классов. Сдав вступительные экзамены в г. Свердловске при Союзе архитекторов, поступила в Московский архитектурный институт, находящийся тогда в эвакуации в г. Ташкенте. Уехала в Ташкент учиться. После эвакуации института в Москву продолжала учиться в нем до ареста.
В феврале 1945 г. была осуждена ОСО по статье 58—10 на срок 5 лет, который с мая 45-го по сентябрь 47-го отбывала в Воркуте. Освобождена досрочно по Указу, как мать. И еще в течение почти десяти лет продолжала жить, работать, растить сына в Воркуте, ожидая освобождения мужа — О.Б. Боровского, тоже политического заключенного...
В январе 1957 г. были реабилитированы М.Н. Тухачевский, И.П. Уборевич и другие маршалы и командиры, расстрелянные в июне 1937 г.
Пришло освобождение и реабилитация мужу — О.Б. Боровскому. Владимира Иеронимовна с семьей вернулась в Москву, где живет по сей день.
В начале 60-х годов, в период хрущевской «оттепели», по настоянию друзей она попыталась воссоздать историю своей жизни и мытарств, связанных с заключением, вспоминав и описывая все это в письмах к Елене Сергеевне Булгаков вой, вдове писателя М.А. Булгакова, с которой они были близкими друзьями.

Предлагаем читателю два последних письма из этой незавершенной эпистолярной попытки...

ИЗ ПИСЕМ

22.VII.63 г.
...Мы в камере осужденных. Весна 1945 года. Нас со Светланой *( * Светлана Тухачевская — дочь расстрелянного маршала) вызывают на этап вместе. Везут на грузовике с другими зеками и с попками (охранниками) в подмосковный лагерь Ховрино. Это — завод, женский барак колоссальный и светлый, весь заставленный 2-этажными нарами. Очень много воровок. Мелких, которые сидят по году в пятый и десятый раз. Есть и московская интеллигенция, много актеров. Вещи сдаются на склад. Женщины носят с собой кружку, зубную щетку, мыло — все обве-шаны барахлом, которое нужно под рукой. Ничего нельзя выпустить на минуту из рук — утащат.

Март, еще очень холодно. Женщины работают в литейном, сборочном цехах по 12 часов. Подъем, еда забирают еще часа 2. Остальные 10 спят, как убитые, от смены до смены, запрятав поглубже под себя вещи. Еда ужасная.

Светлану вызвал начальник. Спросил, дочь ли она «Михал Николаевича», и послал работать на кухню. Несмотря на строжайший контроль, Светка выносила мне оттуда за пазухой немножко поесть. Я работала на конвейере. 12 часов — очень трудно, но это не литейный цех. Пробыли мы в Ховрино дней 20. Вызывают нас обеих и везут обратно в Бутырки. Мы были очень напуганы, т. к. боялись, что нас везут на переследствие. Оказалось, что в наших делах ретивый следователь написал «дальние лагеря». Мне — Воркуту, Свете — Печору. Я, по-видимому, казалась ему более опасной дурой.

В Бутырках явились мы в ту же камеру, но пробыли там недолго. Вскоре вызвали Светлану, и она уже не вернулась, Меня вызвали из камеры дня через два после Светы. Посадили временно в бокс того же зала, в котором мне объявили приговор. За стеной рыдала девушка, жаловалась на украденные сигареты. У меня в чемодане было уже пусто (в бокс приносят вещи): еще в камере меня обманула воровка. Она сказала, что освобождается через пару дней и я, боясь этапа, попросила отвезти Машеньке *(* Машенька — домработница Уборевичей, человек прекрасной души, ставший членом семьи) в Домодедово лучшие свои (мамины) тряпочки: жакет коричневый каракулевый, платья, плащ, все до платочков. У Маши она не была.

Из боксов нас вывели на середину зала, построили, пересчитали. Объявили, что эти 23 человека (в том числе 2 женщины) направляются этапом на Воркуту. Я обалдела от счастья. «Еду на Воркуту к маме. Какой добрый следователь, хочет, чтобы мы жили вместе». Не помню, в чем нас довезли до вокзала. На перроне позорнейшим образом поставили на корточки около тюремного вагона, но я не помнила себя от счастья: «Меня везут к маме».

В столыпинском вагоне нас довезли до Вологды. В «купе» с решетчатой стенкой я ехала с Ниной Д.— «женой» мексиканского посла. Таких девиц я уже встречала на Лубянке. Их в тот год посадили целую кучу, и все их басни мы знали наизусть. Прибыли в вологодскую пересылку.
Пейзаж северный, небо серое, весна почти не чувствуется, и нас подвозят к стариннейшей монастырской стене, с собаками, с автоматами наперевес.

Камера шикарная, старинная, в подвале со сводчатым потолком и столбами, поддерживающими потолок. В камере 127 женщин. Все располагаются на полу.

В левом углу территория блатной атаманши Дуськи Короткой Ручки. Вокруг нее молодежь блатная и просто слабая. Вы меня, наверное, не поймете, почему я говорю «слабая». Дело в том, что девочки, попавшие в тюрьму за хищения в столовых, махинации с талонами или другую ерунду, попадали под влияние блатных, начинали им прислуживать, ругаться. В общем, подделывались под блатных, ломались и производили жалкое впечатление.

Честно говоря, я тоже боялась эту компанию блатных. Это очень страшные люди, но меня спасла пройденная школа жизни в детдоме, и я осталась сама собой. Все остальные женщины в той камере, насколько я помню, были темнейшие крестьянки — молодые и старые, из дальних деревень. Женщины в красивейших домотканых юбках с зелеными и желтыми полосами, от которых я не могла отвести глаз. Помню, что мечтала выменять такую шерстяную юбку, но, конечно, было не до этого. Все эти бедные люди сидели по указу (за уход с работы, опоздание) или сами не знали, за что. В середине пола, около столба, улеглись мы с Ниной, единственные, как говорят блатные, «гнилые интеллигентки». Кормили похлебкой из турнепса, репы и крапивы.

Здесь, в Вологодской пересылке, я догадалась написать и переслать доверенность на оставшиеся ценности и деньги на Машино имя. При пересылке была постоянная зона, т. е. какие-то обслуживающие постоянные кадры, и все проезжающие мечтали здесь зацепиться, остаться.

Как-то из камеры меня вызвали и привели в комнату при конторе. Не помню фамилию молодой ленинградки, которая занялась моей судьбой. Не помню и мотива, к тому послужившего. Звали ее Мария Александровна. Окончила она физмат. Работала в зоне. Она пристроила меня чертежницей. Таким образом, я имела возможность выходить днем из камеры. Мария Александровна отнеслась ко мне очень ласково, знакомила с людьми, осевшими в Вологде (т. е. застрявшими на пересылке). Помню, водила меня к своему другу — московскому художнику, который имел небольшую мастерскую, где писал портреты «начальства». Не помню, как все последовательно произошло. Знаю, что последнее время меня вывозили днем работать на кухню. Шеф-повар утверждал, что сидел в Мариинских лагерях с мамой. Короче, я чувствовала, что обо мне заботятся, мне помогают. На кухне я была сыта и очень усердно вываливала из мешков в баки черные огромные, с ладонь, листы крапивы.

В общей сложности в пересылке я была около месяца. Народу насмотрелась страшного, последнюю неделю мне было легче других. Помню, когда я шла с работы мимо окна мужской камеры, меня окликнул мужчина, похожий на умирающего. Это оказался один из моих попутчиков, выехавших вместе из Бутырок. Я узнала его с большим тру--дом. Месяц голодовки и подвала изменили его до неузнаваемости. Дело в том, что в мужских камерах хозяйничали блатные, отбирали и съедали чужие пайки. Сопротивляться решались немногие.

От Вологодской пересылки у меня осталось в памяти немного. Подвальная камера со стадом безмолвных крестьянок и кучкой «гуляющих» блатняг, камера на первом этаже, где некуда было протянуть ноги, и я лежала в жару без врача и без лекарства, ужасающие рассказы блатных девушек об их любовных похождениях (Мне бы память! Такое мир не слыхивал!), работа в конторе пару дней, на кухне Мария Александровна, повар и, пожалуй, все. Помню, после температуры у меня появились в голове стада насекомых, и добрейшая старушка искала их. На брови у меня оказалась тоже вошь, но другого сорта. Помню, что Мария Александровна уговаривала меня отстать от этапа. Устроить меня на пересылке она брала на себя! Но я стремилась на Воркуту и не хотела нигде задерживаться. Идеалистическое настроение, кажется, уже прошло. О маме я мечтала меньше. Но Воркуты не боялась. Все же в Вологде ужасно боялись попасть на этап и жили в вечном страхе.

Дорогая Елена Сергеевна! Я не знаю, пишут ли скучнее и неинтереснее люди, но я иначе не умею. Помню я очень мало, а что помню, описать красочно боюсь даже пробовать. Скучно и уныло продолжаю дальше. Как ехали до Котласа — не помню. Знаю, что этап не был большой. Из женщин ехали на Воркуту блатнячки с большими сроками. Чтобы попасть в дальние лагеря, нужно было большое преступление. Или лагерное убийство (Дуська!) или побег из лагеря, или 58-я статья.

Котласская пересылка очень мрачная, лагерь со строжайшим режимом. Нас поместили в большой барак. Ходить даже в зоне без особой надобности запрещено. В санчасти меня встретили радушно. Начальник санчасти, женщинаполитическая заключенная, врачи — все помнят отца. В бане, где дезинфицировали мои вещи, подошел санинспектор. Он сидит «за Уборевича», т. к. служил у него.

Из барака нас возили ежедневно на работу за зону. Мы таскали доски. У меня в тот период было плохо с сердцем. Иногда врачи освобождали. Мне очень трудно было работать. Один день такой работы запомнился. Все мечтала нарисовать. Пейзаж очень плоский, на 2/3 свинцовое, холодное небо. Вдали такая же свинцовая Северная Двина. Кругом равнины бескрайние и только вышки над землей.

В Котласе я в первый раз увидела каторжан с номерами на спинах. Запомнила в косяке интеллигента в шляпе (из Прибалтики) с номером на пальто. Их было много...



28.IV.63 г.

...Сижу и не могу написать ни строчки кому-то, для кого-то, всему миру. Мир представляется мне неприветливым и чуждым, и я не могу, и не хочу ничего вспоминать. А надо ведь! А?

Надо бы мне вспомнить то немногое, что осталось в памяти о людях, которые на всем моем пути приносили мне помощь, привет от моих родителей.

Мне повезло. Я носила имя, которое вызывало у людей только восхищение, только преклонение перед талантом, честностью, преданностью идее, перед добротой и человечностью. Я носила славное имя, и его могли бояться, но не презирать.

На всем пути, был ли то детдом, куда запихнул нас НКВД до особого распоряжения, был ли то этап в лагерь пли сама тюрьма, люди шли ко мне со своими воспоминаниями об Иеронпме Петровиче пли Нине Владимировне и помогали мне, чем могли, выручали, насколько это было возможно.

На воле было труднее. На воле опаснее, т. к. можно попасть в тюрьму, но и в лагере нужно быть осторожным, а то прибавят срок. Так что везде мое имя представляло опасность.

И потому-то мне больше чем кому-либо известно, что на земле есть много хороших людей, что мир не так уж плох.

Моя няня Машенька была очень предана моей маме. Она поехала с мамой в ссылку. Она пообещала маме не бросить меня, и по сей день это мой единственный родной человек. Всю жизнь она отдала мне, т. е. нашей семье.

Самой рискованной женщиной были, по-моему, Вы, Елена Сергеевна, когда приютили меня в Ташкенте.

Потом Машины друзья Ивановы — в Свердловске, архитекторы из Московского Союза архитекторов, которые помогли мне уехать в Ташкент, друзья студенты из Архитектурного института, милый профессор математики Ной Ильич Васфельд.

В детдоме некоторые школьные учителя, учительница, которая подошла рассказать мне, как отец освобождал их город от японцев.

В Вологодской пересылке повар, который утверждал, что был с мамой в одном лагере.

Котласская пересылка была особенно мрачным лагерем. Серые большие бараки. Магистраль, по которой приводят этапы и на которой собирают этапы и уводят. Режим строжайший.

Прибывший этап в первую очередь попадает в баню на дезинфекцию. Когда я вышла из бани (в числе других) в своей провонявшей одежде, меня приветствовал санинспектор. На всем пути следования ко мне подходили люди, сидевшие за папу и знавшие его.

Большинство военных сидели «по делу Уборевича» или «по делу Тухачевского».

У меня была самостоятельная статья «АСА» (антисоветская агитация), но каждому было ясно, что я этот путь иду за отца, что и я «по делу Уборевича».

Тепло меня встретили котласские врачи. Мне жаль, что не помню имен всех тех людей, которые дали мне веру в отца. К ним относится и моя мать. С этой верой мне было легко везде, легко все перенести. Это, наверное, вроде христианства.

А главное, конечно, я была одна на свете, и голова моя всегда была полна романтическим бредом.

В Котласе в бараке ко мне подошла пожилая женщина и позвала меня пройти с ней. Привела она меня в раздаточную стационара. Женщина молча поставила передо мной банку молока и пайку хлеба.

Заботу обо мне проявил гл. врач стационара. Он служил у папы в Северо-Кавказском округе начальником госпиталя. Пока женщина караулила дверь, он рассказал мне, что знал Иеронима Петровича, ценил его и рад мне чем-то помочь... Привезли меня в Воркуту этапом из Котласа в числе 13 женщин, 11 из них были отъявленные бандитки и убийцы. Они любили песни, и я в дороге пела «Аврора уж солнце встречала» или «Накинув плащ». И с ними я с удовольствием пела «Пряху». Так мы и доехали. Кормили в дорогенас соленой рыбой, хлебом, водой и только 2 раза выводили «музыкантов погулять». Это было самое мучительное. Мы сидели в разных купе-клетках — по 2—4 женщины...

В Воркуте вагон остановился часов в 5 утра 9 мая 1945 года. День и час окончания войны! Мне казалось, что в такой час нас должны выпустить на все четыре стороны.

Но нас никто не собирался отпускать. Было еще темно, когда нас вывели из вагона. Кругом расстилались снежные просторы, немного мело. Конвоиры — с собаками и автоматами. Так меня встретила Воркута. На пересылке днем было солнечно. В барак пришли «работорговцы» 1-го ОЛПа. Пришел врач (когда-то военный) Александр Давыдович Душман. Он набрал себе из прибывших пополнение персонала. Узнав, что я — Уборевич, он был страшно взволнован, не верил сначала, и хотя ему не нужна была студентка без профессии, взял меня на 1-й ОЛП, т. е. запросил.

11-го мая в страшную пургу меня и еще одну девушку конвоир повел к месту назначения. Еще в дороге я сменяла телогрейку студенческую и еще кое-что на полушубок, и шла в нем, с усилием преодолевая мокрый ветер. С головы срывало махровое полотенце. Сквозь пургу с трудом различались ворота лагерного пункта. Нас приняли и в первую очередь провели в УРЧ (учет рабочей силы), где меня встретили начальник УРЧа и Николай Иванович Гронский, заведующий шахтерской столовой. В Москве он был редактором «Известий». Он вспоминал отца с восторгом и уважением и взял нас официантками.

Помню, что пшенная каша с постным маслом, которую мы получали после работы, казалась мне потрясающе вкусной. Работа была трудная. Таскали подносы между столиками для страшных, озлобленных, черных шахтеров-заключенных, изрыгающих мат и ненависть.

Когда нас повели в баню, меня встретил приветливейший человек, Тихвинский, знавший папу, он устроил меня в приличный барак № 27.

Так началась жизнь в лагере. Через несколько дней меня вызвали в барак 28 —«фашистский барак». Там жили женщины, прибывшие в Воркуту в 1939 году.

Это были «ЧСИР» (члены семьи изменника родины). Блатные звали их фашистками. Смешно?

Оказалось, что некоторые из них сидели с мамой в Астраханской тюрьме или ехали с ней этапом.

Увидев меня в лагере, они очень испугались за своих детей, которые остались на воле.

Зинаида Яковлевна Букштейн подружилась с мамой в этапе а теперь взяла заботу обо мне. Перевела меня к себе в 28 барак, перевела на работу в планчасть ОЛПа из столовой. Вообще встретили меня в лагере женщин как родную.

Дальше ужасно не хочется вспоминать, да и никому не нужно это...

Целую Вас, дорогая моя.

Благодарю за помощь и любовь.

Мира.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 1.2.2010, 5:56
Сообщение #19


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Из документов по крестьянскому восстанию под руководством А.С.Антонова

Справки Тамбовского губчека о комитетах Союза трудового крестьянства
Справка губчека о принципах построения губернского, уездных, районных, волостных и сельских СТК
20 июля 1921 г.


Еще в дни Февральской революции 1917 г., когда управление государственным аппаратом находилось в руках Временного правительства, в селах Тамбовского, Кирсановского и др. уездов Тамбовской губернии нарождались ячейки с.-р. Инициаторами ячеек являлись лица, определенно политическими убеждениями социалистами-революционерами, ныне занимающие в рядах повстанцев ответственные посты, как-то: Плужников, И шин, Коновалов, Гришин и др. В члены ячейки привлекался более или менее зажиточный крестьянский элемент. Целью ячеек являлось сплочение крестьянства вокруг стоявшего во главе государственного аппарата Временного правительства и тем самым достижение Учредительного собрания и оказания различной помощи появившемуся после долгих (неизвестно где) скитаний на сцене Тамбовской губернии и ставшему во главе Кирсановской уездной милиции Антонову.
В это время начинается рост большевизма, и ячейки, в частности их руководители, видя шатающийся пьедестал Временного правительства, начинают уходить в подполье, ведя подготовительную работу в смысле приобретения оружия и хранения такового, для чего работа стала производиться совместно с исчезнувшим с поля зрения большевистских властей Антонова.
Рядовые же члены ячеек рассыпались по волостным и сельским Советам, а также и советским учреждениям, скрывали следы ушедших в подполье активных деятелей партии с.-р. и оказывали им всяческую помощь. Подпольно подготовительная работа к вооруженному выступлению на борьбу с диктатурой пролетариата продолжалась в течение долгого времени, и для более правильного и умелого ведения работы руководство [было] передано в подпольно образованные Тамбовские губернский и уездный комитеты партии социалистов-революционеров.
В обзоре о повстанческом движении мы видим в период 1918 - 1919 гг. ряд вспышек в разных местах Кирсановского уезда и что руководителем таковых являлся Антонов, но, вследствие недостаточной подготовки к вооруженному выступлению, быстро ликвидировались нашими силами, и активисты вынуждены опять уходить й подполье, и так продолжалось до 1920 г.
В 1920 г., используя наши недостатки, выявившиеся при взимании государственной разверстки, доходившие порой до методов инквизиции отдельных продработников над населением, подпольными работниками повелась среди населения усиленная агитация против Советской власти, в частности коммунистов, что и привело симпатии населения к руководителям начинающегося восстания.
6 августа 1920 г., когда негодование масс на Советскую власть достигло наивысшего апогея, по инициативе Плужникова Григория Наумовича ("Батько") и им организованные выступили 12 человек большевиков' из села Каменки той же волости Тамбовского уезда и губернии, с коего момента и начинается повстанческое движение, разрастающееся с невероятной быстротой. В первые дни выступившими были обезоружены продотряды в Каменском районе в 23 человека и обезоружена милиция численностью в 65 человек, в то же время были сделаны налеты на Александровский и Ивановский совхозы, где было обезоружено 14 человек и разбит под Александровским совхозом отряд губчека численностью в 66 человек.
Кроме отнятого оружия, было еще взято оружие, заготовленное подпольной организацией. В начале выступления подпольные ячейки с.-р. именовались Союзом трудового крестьянства (когда произошло переименование и причины, не установлено).
В тот же день был вооружен партизанский отряд численностью в 100 человек пехоты и 20 человек кавалерии. Этим отрядом 9 августа был сделан налет на ст.Чакина, где разбит отряд учебной команды численностью в 200 человек и обезоружено из них 15 человек. 13 августа сделан налет на деревню Афанасьевку, где было обезоружено 60 человек, потом нападение на [команду] губчека, расположенную в селе Каменка, где было отнято у них 30 винтовок и 1 пулемет. 15 августа на отряд было сделано нападение советскими войсками, наступавшими из села Верхоценье. Отряд, перейдя в контратаку, захватил 36 человек красноармейцев, в том числе командира батальона, а 16 августа, опять-таки по распоряжению Плужникова Григория Наумовича ("Батько"), вспыхнуло восстание в Хитровском районе Тамбовского уезда, и собранные таким же образом, как указано вначале, силы отправились одновременно с Каменским отрядом в Кирсановский уезд на соединение с отрядом Антонова. Соединение произошло в селе Трескино в присутствии всех партизанских сил, и управление отрядами было поручено Антонову, с коего числа рост его отрядов начал увеличиваться быстрым темпом, и в половине ноября 1920 г. мы видим образование единой партизанской армии Тамбовского края, с коего времени Антонов и приступил к планомерной организации воинских частей.
Наряду с ростом повстанческой армии увеличивается рост комитетов Союза трудового крестьянства. Начинают на сцену действительности выступать находившиеся в подполье ячейки и образовывают местную сельскую власть в лице комитетов СТК. В комитеты насаждались большею частью местные граждане, а подпольные работники облеклись в форму политработников армии и были частью прикреплены к частям, задача которых была - выяснить среди воинов и населения цели борьбы, воодушевлять борцов, поднимать революционный дух их и населения, внушать необходимость дисциплинирования служебных обязанностей, внушать населению необходимость всевозможной и всесторонней помощи партизанам, наряду с чем производить в неорганизованных селах организацию комитетов СТК.
Другая часть работников, находясь в непосредственном ведении политического бюро, заведующим которого был член губкома СТК Батько, рассыпалась по районам для агитационно-организационной работы, результаты которой можно назвать блестящими, ибо к началу апреля месяца мы видим (зарегистрированных по материалу) свыше 300 районных, волостных и сельских комитетов, главным образом в Тамбовском, Борисоглебском и Кирсановском уездах. Дав общую обрисовку возникновения комитетов Союза трудового крестьянства, перейду к строению таковых.
Губком состоит из трех членов: Ишина, производящего агитационно-организационную работу по Кирсановскому уезду; Шамова, производящего агитационно-организационную работу по Борисоглебскому уезду, и Плужникова Григория Наумовича (Батько), производящего агитационно-организационную работу по Тамбовскому уезду, [он] в то же время является заведующим политического бюро штаба 1-й армии и представителем при штабе армии, решает совместно с членами штаба армии планы оперативных действий с советскими войсками. При губкоме имеется агитационный отдел, персональным составом которого являются политработники и агитаторы армии, задача которых указана выше. Помимо политработников, в агитационном отделе состоит так называемый "редактор" (кооптированный), составляющий воззвания, листовки и т.п. и исправляющий поступающие из штаба армии воззвания на предмет утверждения членом губкома Батько. Милиция во главе с начальником Чичкановым, численность не установлена, несет караульно-разведывательную службу, следит за антиобщественными проступками, а также уголовными, замеченных в чем привлекает к ответственности. Связь при губкоме состоит из 3 лиц во главе с Плужниковым Дмитрием Григорьевичем (сын Батько), несет исключительно службу связи со штабом армии и войсковыми соединениями партизанской армии, расположенными в Каменском районе. Определенно указанный район объясняется тем, что расквартирование губкома было в селе Каменка. [Задача] имевшейся при губкоме канцелярии в составе 3-х человек, из которых два писаря, один из них выполняет обязанности секретаря, и один машиниста, заключалась в даче тех или иных приказаний уездным и районным комитетам по распоряжению Плужникова. Указанные лица (технический работник) в какие бы то ни было дела губкома не посвящались. На губкоме лежит общее руководство организационной работой в уездах и агитационной среди населения и войсковых частей. Организация комитетов производится специально выделенными организаторами по районам, но отнюдь не к тому или иному району, вследствие того, что по производстве организации комитетов СТК организатор работу поручает лицу, к тому времени выбранному из граждан населения, а сам, получая распоряжение от губкома, отправляется в следующий район. Характерно то, что из показания арестованных выявляется, что губком как таковой с расквартированием в селе Каменка являлся в лице одного.
Уком: уездных комитетов значится только три: Тамбовский, Борисоглебский и Кирсановский. Уком имеет отделы - продовольственный, политический, военный, связь, суд и милицию. Общей работой укома руководит председатель, и контролирующим лицом работы отделов является товарищ председателя, и технический работник президиума - секретарь (кооптированный).
Продотдел ведет учет продовольствия по районам и волостям и сообразно наличия делает те или иные распоряжения, как, например, взятие на учет продуктов, промышленных предприятий: мельниц, прессов и т.д. и т.п., взятие на учет перерабатываемого мельницами зерна и т.п.
Военотдел является руководителем работы районных и волостных военотделов в области правильной постановки и издает те или иные распоряжения в отношении формирования отрядов, дачи пополнения партизанским частям (произвести мобилизацию) и т.п.
Политотдел, имеющий в своем распоряжении политических работников, агитаторов и организаторов, рассылает последних по районам и волостям с целью агитационно-организационной работы, контролирует работу районных и волостных комитетов и сплачивает массу вокруг комитетов повстанческого движения.
Милиция, возглавляемая начальником, в оперативном отношении непосредственно подчиняется начальнику губернской милиции. Команда уездной милиции находится в прямом подчинении начальника и по его распоряжению производит обыски, выемки, конфискации, реквизиции и аресты. При каждом производстве обыска, ареста, конфискации или реквизиции посылаемый милиционер приглашает члена местного комитета и двух понятых, в присутствии коих составляет протокол. Каждый милиционер при производстве операции должен вести себя прилично, обращаться с гражданами чинно и гуманно и в случае, [если] будет не в состоянии разобраться с делом на месте, приглашает граждан и докладывает начальнику. Милиционер, заметивший какой-либо случай, приносящий вред народу или одному лицу, и в случае, не терпящем отлагательства, обязан немедленно принять меры для остановления и недопущения того или иного преступления и тут же доложить начальнику. Милиционер не должен без разрешения начальника куда-либо отлучаться. Ежедневно старший команды назначает в суточный наряд одного дежурного и ему помощника.
Дежурный по милиции обязан следить за действиями противника, выставляя наблюдателей, где необходимо, из граждан села. Дежурный обязан знать расквартирование команды. При передвижениях из одного села в другое дежурный должен выезжать первым в село, где выставлять наблюдателей и назначать квартиры. Смена происходит ежедневно в 5 часов утра. Ни один милиционер не имеет права без дела входить в помещение президиума укома и обо всем должен докладывать начальнику.
Суд ведает расследованием исключительно обвиняемых лиц гражданских учреждений и политически заподозренных, как-то: в коммунизме, уголовных проступках, гражданских и т.п. Для чего обвиняемые и задержанные [в] указанного характера, преступлениях направляются в уездный суд. Суд состоит из членов укома.
Команда связи налаживает связь с войсковыми частями и близлежащими комитетами СТК. Инструктирует районные и волостные команды связи. Начальник связи находится в непосредственном подчинении председателя укома.
Для более гибкого управления уезды разграничены на несколько районов, как, например, Тамбовский и Борисоглебский уезды разграничены на 4 района в отдельности. В состав районного комитета входят общий, политический, продовольственный и военный отделы, суд, милиция, команда связи, во главе того или иного отдела стоят члены райкома, в то же время являясь членами суда. В функции райкома входит исполнение различных приказов и распоряжений, безусловно, применя[емых] к местным условиям, исходящих как от укома, так и губкома.
Продотделом ведется точный учет продовольственных продуктов, сбор пожертвований для нужд партизанской армии и распределение взятых на учет продуктов среди населения большей частью, и, в первую очередь, удовлетворение семей партизан. Причем взятие на учет производится путем списочной системы (ведутся подворные списки), кроме того, в функции продотдела входит взятие на учет рогатого скота и лошадей, последними и снабжаются войсковые соединения партизанской армии.
Во главе политотдела стоит член райкома. В функции политического отдела входит контролирование подведомственных райкому органов - волостных и сельских комитетов и ведение среди населения агитационно-организационной работы, разъяснение гражданам цели борьбы и указывание на необходимость оказания всяческой помощи партизанам. Во главе политотдела стоит член райкома. В состав отдела входят комендант команды вохры.
Военотдел производит формирование отрядов первоначально путем добровольной записи, впоследствии же, взяв на учет население в возрастном и политическом отношениях и согласно распоряжения укома или какого-либо соединения, производит мобилизацию. В большинстве же случаев происходит так - президиум райкома в заседании своем выделает одного гражданина, поручает ему формирование отряда. Сформированный отряд в течение 3 - 5 дней вначале производит самостоятельные действия в виде нападения на мелкие боевые единицы советских войск, разбор железнодорожных линий и убийства отдельных советских работников, а потом вливается в другие отряды или сливаются вместе несколько отрядов, и таким образом образуют полки, о чем доносят до сведения Главного оперативного штаба, откуда дается номер и наименование полка с указанием, какой армии подчинен. При военном отделе имеется комендант, принимающий активное участие в деле формирования отряда и борьбы со шпионажем, контрреволюцией и тому подобное. В функции вохры при военном отделе входит несение внутренней охраны, выставление по селу застав, постов и несение караульной службы, охрана общенародного достояния: лесов, имений и т.п. сооружений, а также [она] производит самостоятельные оперативные действия, высылает разъезды, разведки и т.п.
В функции общего отдела, во главе которого стоит член райкома, входит наблюдение и ведение внутреннего распорядка.
Милиция, находящаяся в ведении райкома, в то же время подчиняется распоряжениям уездной милиции. В функции милиции входит борьба с уголовными и антиобщественными проступками, борьба со шпионажем, привлечение к ответственности и за подсудные преступления налагать взыскания.
В функции команды связи входит установка связи с комитетами и вблизи расположенными войсковыми частями партизанской армии, взаимная информация с частями о произведенных действиях. Состав команды связи незначителен, а потому и нередко используются частные граждане, исполняющие поручения комитетов, выражающиеся в доставке тех или иных пакетов по назначению.
В каждый район входит несколько волостей, и местная волостная власть подчиняется различным приказам и распоряжениям районной власти. Волостной комитет делится на милицию, хозотдел, военотдел и связь. Общей работой руководит председатель и товарищ председателя. Техническое исполнение работ президиума лежит на кооптированном секретаре.
Милиция, совместно с вохрой, несет караульно-разведывательную службу, следит за передвижением советских войск, шпионажем и лицами, распространяющими ложные слухи, наблюдать за отлучившимися партизанами...'' по тем или иным причинам, а самовольно отлучившихся арестовывает и направляет обратно в часть и ведет борьбу с уголовными и антиобщественными проступками и всех заподозренных в этом направляет в суд райкома.
Функция хозяйственной части, команды связи и военного отдела одна и та же, что и районного комитета, лишь с изменением того, что вохра по охране общественного достояния находится в ведении военного отдела.
Сельские комитеты подведомственны волкому по числу сел, деревень и хуторов в каждой волости в отдельности. Изменения [лишь] в отношении, что вохра действует самостоятельно, подчиняясь лишь председателю комитета, команда связи отсутствует, а функции ее исполняет ...'' своих обязанностей, милиция и, кроме этого, [ис]пользуется местное "благонадежное" население.
Район существования комитетов определяется - Тамбовский, Борисоглебский и Кирсановский уезды и волости, граничащие с указанными уездами, Усманский, Козловский и Моршанский уезды, а также Ново-Хоперский Воронежской губернии и Балашовский уезды Саратовской губернии. Первовосставшими районами является в Тамбовской губернии Каменский, Хитровский и Кирсановский уезды (не установлено).
Во главе комитетов и их отделов стоят граждане преимущественно зажиточного класса, но в некоторых местах стоит и беднейшее крестьянство по тем причинам, что комитеты в иных местах образовались на выбранных началах открытым голосованием, а в других местах назначались высшими органами, даже и те лица, у которых члены семьи или родственники находились в рядах Красной Армии, одновременно назначаемый председателем высшим органом являлся активным участником повстанческого движения, с целью наблюдения за деятельностью членов.
Вооружение вохры и милиции производилось из запаса, заготовленного в период работы комитета СТК и находившегося по тем или иным причинам на руках у граждан, а пополнение происходило путем захвата у небольших советских отрядов, с которыми приходилось сражаться, и обезоруживания отдельных красноармейцев, захваченных в плен во время нахождения их в организованных селах.
Большею частью вооружение состоит из бердан, обрезов и винтовок разного образца и среднего количества патрон. Все же излишки вооружения через военные отделы направлялись в штаб армии или по его указанию сдавались войсковым соединениям.
Постановка шпионажа и осведомления у комитетов стоит на должной высоте.
Из ряда имеющихся в делах документов видно, что шпионаж преимущественно на железнодорожных станциях поставлен посредством отдельных лиц, находящихся на службе в советских учреждениях, как, например, на станции Жердевка и Волконская, за подписью псевдонимов с указанием находящихся и проходящих через станции эшелонов с советскими войсками (когда прибыли части, их вооружение, численность, состояние, настроение, политический состав и маршрут, какая часть несет караульную службу, где выставляет посты, их вооружение, где курсирует бронелетучка, настроение населения и здесь же приводят план нападения). Здесь должен сделать оговорки, что шпионы по роду передачи сведений делятся на две группы, а именно: вторая группа передает сведения о международном положении (выдержки из газет). Все поступающие в волком сведения систематизируются и одной общей сводкой направляются в штаб армии, копия по инстанции - губкому. Вторым способом шпионажа является переход за линию фронта в местности, занятые советскими войсками, откуда по тем или иным причинам пробираются в город одни - с определенным намерением узнать состояние Советской власти, а другие - просто с целью спекуляции, но в конечном итоге результат один и тот же, ибо находясь в городе путем личного наблюдения и имея родственников и знакомых, проживающих в городе, или даже состоящих на службе в советских учреждениях, заводя разговор на злободневные темы, касаясь Антонова, а граждане по своей психологии обывателя рассказывают прибывающим из деревни о всем происходящем в городе, безусловно касаясь внутреннего распорядка. Полученные сведения по прибытии на место жительства немедленно передаются в комитет, откуда через службу связи сведения срочно докатываются до губкома и штаба армии.
Постановку же разведки и связи можно назвать идеальной, оказывающей громадную услугу партизанским частям. В каждом селе волости или деревне, как упоминалось выше, имеются: милиция, вохра и связь, выставляющая в селах наблюдательные посты. При появлении в том или ином районе советских войск местной милицией производится за их движением и действиями наблюдение, а связь в это время передает другим комитетам сообщения о движении войск. Сообщения доходят до штаба или отдельных (в случае их вблизи нахождения) войсковых соединений, которые, зная численность вооружения противника, нападали на них с той стороны, с которой они меньше всего ожидали. При превосходстве сил противника партизанские части путем хорошо налаженной связи, зная расположение своих частей, соединяются вместе несколькими отрядами или полками и, таким образом образовав группу, нападают.
Помимо внутренней связи, у них была и внешняя связь, в частности с Хоперским округом, откуда просили помощи у члена губкома Шамова поддержать первое восстание''', но вследствие малой силы у Шамова им помощь сразу не оказана. Шамов же с просьбой оказания помощи обратился в губком (результат не установлен). А также через прибывшего из-под Богучар Колесникова Ивана Сергеевича установлена связь с Ново-Хоперским уездом Воронежской губернии, где подготавливалась почва к вооруженному выступлению, и подпольные организации в своем распоряжении имели достаточное вооружение, куда выехал член Борисоглебского уездного комитета Канунников. (Результат поездки не установлен).
Характером деятельности комитетов является: агитационно-организационная работа среди населения сел, волостей и деревень, формирование отрядов и дача пополнения рядам партизанских войсковых соединений, снабжение продуктами семей партизан и отчасти снабжение партизан, ведение внутреннего распорядка и строения комитетов, несение караульно-разведывательной службы и службы связи, хранение оружия, припасов, снаряжения и т.п., снабжение партизан, нападение и обезоруживание мелких войсковых соединений советской армии. В общем, работа производится согласно инструкций и положения о комитетах.
Все заболевшие и раненые партизаны войсковыми частями сдаются комитетам, где производится лечение таковых при местных больницах и, как, например, по Каменскому району, был специально организован передвижной санитарный отряд, разъезжающий по селам и волостям и собирающий раненых и больных партизан.
Отношение населения к партизанам и комитетам в большинстве своем сочувственное, в особенности это заметно в только что организованных селах и волостях, которые оказывают всяческую помощь и охотно откликаются на призыв комитета произвести излом железнодорожной линии и т.п.
При характеристике и анализе повстанческого движения как в настоящем и предыдущем обзоре мы указывали, что руководителями являются эсеры, не указав, какой группировки, правой или левой. Анализируя и сопоставляя имеющийся в данный момент материал с прежним, можно сделать вывод, что руководителями являются правые эсеры, несмотря на то, что Батько именовал себя левым эсером, ибо ряд имеющихся у нас документов - листовок, воззваний, программ и инструкций, как губернского комитета Союза трудового крестьянства, так и партии социалистов-революционеров, являются правого течения и определенно показывают нам, что руководители повстанческого движения правые эсеры.

Начособотделарм Чибисов
Начсекретотдела Ситро
Уполномоченный Хворов



Приказ Полномочной комиссии ВЦИК о взятии и расстреле заложников в случае разрушения мостов
N 189, г.Тамбов
9 июля 1921 г.


Разгромленные банды прячутся в лесах и вымещают свою бессильную злобу на местном населении, сжигая мосты, портя плотины и прочее народное достояние. В целях охранения мостов Полнком ВЦИК приказывает:
1. Немедленно взять из населения деревень, вблизи которых расположены важные мосты, не менее пяти заложников, коих в случае порчи моста надлежит немедленно расстреливать.
2. Местным жителям организовывать под руководством ревкомов оборону мостов от бандитских налетов, а также вменить населению в обязанность исправление разрушенных мостов не позднее, чем в 24-часовой срок.
3. Настоящий приказ широко распространить по всем деревням и селам.

Предполком ВЦИК Антонов-Овсеенко
Командвойск Тухачевский
Предгубисполкома Лавров


Политсводка уполиткомиссии 2-го боевого участка о состоянии борьбы с повстанцами
ст. Сампур
12 июля 1921 г.


Рассказовский район. 10/7 производилась операция в с. Надежке Пичерской волости, взято заложников 102 человека, из них расстреляны - 8, население начало указывать бандитов и спрятанное оружие. В Пичерской вол. явилось добровольно без оружия 2 бандита. При Дмитриевщинском волревкоме организован отряд в числе 13 человек. Прод[овольственное] положение в Дмитриевщинской вол. сносное. При облаве села Спасского Спасск[ой] вол. взято 150 заложников, явилось 2 бандита с 1 винтовкой, 21 патроном.
Пахотно-Угловский район. 10/7 явилось добровольно после взятия заложников 25 бандитов без оружия, выдано населением 20 бандитов без оружия, изъято 14 бандитов с оружием.
Сампурский район. 10/7 в с. Царевка Княже-Богородицкой волости взято 5 бандитов, семейных 10 чел., произведено условных конфискаций - 5, явился добровольно 1 бандит без оружия и 2 дезертира. По Периксогавриловской вол. взято на учет 37 бандитских семей. 12/7 в с. Хитрово расстреляно 7 бандитов, явилось добровольно без оружия 36 бандитов и 7 - с семью винтовками, 11 дезертиров, изъято 28 заложников, из числа явившихся добровольно с оружием, 1 из села Озерки послан для переговоров с остальными нерешительными товарищами. Много отцов, матерей, детей отправились разыскивать своих сынов и отцов. Организована охрана из местных граждан.
Лысогорский район. В дополнение сводки за N 777. По Беломестно-Двойневской вол. изъято бандитов без оружия - 76, из коих 46 расстреляно, остальные отправлены в о[собый] о[тдел] 15-й Сибкавдивизии и расстреляно 31 заложник, отправлено в о[собый] о[тдел] 15-й Сибкавдивизии 105 семей заложников. Принесено и найдено оружия - 35 винтовок, 8 обрезов, 624 патрона, 6 револьверов, 9 шашек, 11 штыков и тесаков - 1, капсюль от гранаты. Сожжено 33 избы и разобрано 56. Организована добровольная дружина по борьбе с бандой - нужно оружие. В ночь на 30-е банда сделала налет на Беломестную Криушу и порубила там 16 человек, стоящих на посту без оружия. Произведено 105 конфискаций.
Верхоценский район. 12/7 в Понзарях явилось добровольно 4 бандита с оружием, 24 - без оружия. Проведено собрание в с. Беляевке и д. Отрепьевке, где публично расстреляно 3 человека и взято 28 заложников.
Больше-Лозовский район 11/7 в Пановых Кустах явилось добровольно 12 бандитов без оружия. В селе Павлодарове в избе под печкой найден один злостный бандит-палач Михаил Иванович Шашихин, который тут же сам застрелился из револьвера, а владелец дома Иван Суздальцев за укрывательство расстрелян. Граждане села Пановых Кустов начали сдавать оружие и военное имущество. В с. Петровской расстрелян злостный дезертир и 6 бандитов. 517 при проведении приказа N 171 в с. Большой Лозовке расстреляно 5 заложников, в том числе священник Карельский. 6 - 8/7 явилось добровольно 3 бандита без оружия, 17 дезертиров, и взято 6 заложников. 3 - 8/7 в Грязнухе расстреляно 15 человек, добровольно явилось 9 бандитов без оружия. 5/7 состоялось собрание у граждан сел Большой Лозовки и Малой Лозовки, на которых они, признавая вину пред Республикой Советов, просят помилования, говоря, что в будущем они не впадут в подоб[ный] обман эсеров, и постановили: если произойдет в их селах убийство коммунистов или красноармейцев, то граждане отвечают круговой порукой.
Всего по участку явилось добровольно бандитов с оружием - 13, без оружия - 100, взято заложников - 20. В данных селениях изъятых бандитов: с оружием - 14, без оружия - 30, явилось добровольно дезертиров - 31, добровольно сдано оружия: 3 винтовки и 21 патрон, принесены 42 винтовки, 8 обрезов, 637 патронов, 11 штыков, 6 револьверов, 9 шашек, 4 тесака, 1 капсюль от гранаты. Сделано конфискации: условных - 50, окончательно - 106, расстреляно - 62 бандита, 1 дезертир за укрывательство и 44 заложника, сожжено 33 избы, разобрано - 56.
По пункту 5 табели срочных донесений, в Рассказовском районе содержится в пересыльных пунктах арестованных бандитов, дезертиров и заложников - 541. В Пахот[ном] Углу бандитов - 146, заложников - 75 и дезертиров - 412, в доме особотделения - 11 бандитов и в концлагере - 660 бандитов, их семейств - 1220, дезертиров - 329, по разным преступлениям и невыясненных - 104.

Предуполиткомиссии Смоленский



Из воспоминаний М.И.Покалюхина
1923 г.



...В августе 1921 г. были получены сведения, что Антонов с небольшой группой бандитов скрывается в лесу на участке Паревка - Рамза. Под руководством председателя губчека М.Д.Антонова этот участок был прочесан силами кавдивизиона котовцев, роты московских курсантов и других частей. Захвачено несколько бандитов, но сам Антонов не был обнаружен.
Как потом рассказал сдавшийся адъютант Антонова Иван Старых, участок, где находился Антонов с группой бандитов, был во время этой операции оцеплен. Выхода не было. Антонов приказал шестерым бандитам пойти навстречу оцеплению красноармейцев и сдаться им. Расстрелять их, как добровольно сдавшихся, не должны, а о нем, Антонове, они обещали молчать. Тем временем Антонов с братом Дмитрием и с остальными бандитами заходят в заросли камышей и наблюдают за ходом операции.
Маневр удался. Шестерых бандитов наши захватили и сняли оцепление, а Антонов и его сообщники благополучно переправились на другой берег и скрылись. На этом сведения об Антонове в конце 1921 г. обрывались. Долгие месяцы он ничем себя не обнаруживал - ни одной вылазки, ни одного нападения. Но розыски его не прекращались...
... Широко раскинулось село Нижний Шибряй Уваровского района. С одной стороны к нему прилегал лес, где и укрылся Антонов со своей малочисленной группой. Село это не отличалось активностью в бандитском движении, поэтому и не было в центре нашего внимания. Может быть, по этой причине оно и было выбрано Антоновым в качестве нового "опорного пункта". Правда, были тут и другие, косвенные мотивы: в Нижнем Шибряе, по соседству с крупным кулаком Ивановым, проживала некая вдовушка Наталья Катасонова, сожительница брата Антонова Дмитрия. У нее-то и нашли себе приют братья.
Эти данные были получены нами в июне 1922 г., т.е. спустя год после разгрома и ликвидации всех антоновских банд. Встала задача срочно проверить эти сведения, установить момент посещения Антоновыми дома Катасоновой и арестовать бандитов. Задача была нелегкая. Антонов - старый волк, снискавший себе славу "неуловимого". Первую часть задачи мы выполнили: сведения были проверены и полностью подтвердились.
В то время я был начальником отделения по борьбе с бандитизмом Тамбовского губернского отдела ГПУ. Мне-то и было поручено завершить операцию - взять Антоновых. С этой целью я сформировал оперативную группу, в состав которой входили сотрудники губотдела ГПУ Нестеренко и Беньковский, а также участники бандитского движения, добровольно сдавшиеся нам в 1921 г.: Яков Санфиров (бывший командир особого полка Антонова), Михаил Ярцев (Из Хитровского полка Матюхина), Алексей Куренков и Егор Зайцев (из банды Грача). По каким соображениям я включил в состав группы бывших бандитов? Дело в том, что Антонова не знал в лицо ни один из наших товарищей, работавших в губотделе ГПУ, кроме меня. Но и я слабо помнил его по встречам в 1917 - 1918 гг. в Кирсанове. Поэтому нужны были люди, лично знавшие Антонова и его повадки.
Были и другие веские соображения: если бы нам удалось взять Антонова руками тех людей, которые еще недавно слепо шли за ним, нам значительно легче было бы при допросе склонить его к исчерпывающим признаниям о своих планах и связях.
Июньским днем 1922 г. уже перед сумерками мы покинули Тамбов. Через Рассказово, Богословку, Болотовку, Богданово наша опергруппа прибыла в село Перевоз, в нескольких километрах от Нижнего Шибряя. Лес и река Ворона разделяли эти села, и поэтому непосредственной связи между ними не было. Наблюдение за домом Катасоновой было организовано силами другой группы из села Уварова.
24 июня, в середине дня, я получил сведения о том, что Антоновы пришли к Катасоновой и пробудут у нее дотемна, а потом опять уйдут в лес. Хотя летний день и долгий, но медлить было нельзя. От Уварова до Перевоза двадцать пять километров, нужно было быстро одолеть это расстояние, а затем выступить в Нижний Шибряй. Под руками у меня была легковая машина "фиат", старая развалина, на которой мы как-то из Моршанска до Тамбова (100 километров) тащились целых двенадцать часов. Но на этот раз старый "фиат" нас не подвел, и часа через два - три люди были доставлены в Уварово.
Нас было семь человек. Вооружение - наганы, несколько карабинов и граната "мильс". Мы замаскировались под плотников: карабины завернули в мешки, наганы спрятали под рубахи, в руки взяли топоры и пилы. Учитывая, что идти придется селом, где местные советские активисты могли задержать нашу компанию "шабашников" и спросить, кто мы и куда следуем, а расшифровывать себя преждевременно было крайне нежелательно, я пригласил начальника местной милиции Кунакова сопровождать нас. Он должен был идти в стороне от нас и, в случае какой-нибудь задержки, вмешаться, чтобы помочь нам продолжать путь.
Время уже клонилось к вечеру, когда мы подошли к дому Катасоновой.
Домик ее выглядел опрятно: оштукатурен, побелен, сени тесовые, с фасада густая сирень за изгородью. Надворных построек, кроме стоявшего вдали небольшого сарайчика, не было. Это облегчало нам оцепление дома. Рядом с домом Катасоновой располагались хоромы кулака Иванова - большой дом под железной крышей, крепкие ворота с калиткой, обширный двор с добротным забором.
Мы быстро оцепили дом, и я толкнулся в сенную дверь. Она оказалась закрытой на внутренний крючок. Я постучал. Тем временем со стороны сарайчика ко мне подошла пожилая женщина и спросила: "Вам кого?"
- Мне нужна хозяйка дома, - ответил я.
- Я буду хозяйка, - говорит она.
- В таком случае войдем в дом, - предложил я и назвал себя. Катасонова смутилась, не зная, что сказать.
- Кто у вас в доме? - настойчиво спросил я.
- Никого, - ответила Катасонова.
- Как никого? А как же заперта дверь изнутри?
Катасонова окончательно теряется и наконец признается:
- Не знаю, какие-то двое неизвестных...
- Вооруженные? - задал я вопрос.
- Кажется, вооруженные, - последовал ответ.
Дело ясное, Антонов здесь.
- Скажите им, чтобы они по-доброму открыли дверь, иначе мы применим силу. Это будет хуже и для них и для вас как хозяйки дома.
Катасонова побледнела и промолвила:
- Боюсь, что меня убьют.
Возможно, она была права. Антонову ничего не стоило расправиться с ней.
Я сильно постучал в дверь вторично. Она несколько приоткрылась, и через образовавшуюся щель два раза выстрелили из браунинга. Дверь захлопнулась и снова была заперта. Я приказал стоявшему около меня Санфирову метнуть в окно гранату. Брошенная "мильс" попала в оконный переплет, отскочила в нашу сторону, но мы успели скрыться за угол дома, и взрыв не причинил нам вреда.
Антоновы открыли из окон огонь по нашим постам из своих маузеров. Они поняли, что окружены. Время не позволяло нам медлить (надвигалась темнота), и я приказал поджечь соломенную крышу дома.
Пламя охватило крышу.
Антоновы вели непрерывный огонь по нашим постам, а мы, обстреливая окна дома, предлагали им сдаться. Тем временем крыша рухнула, дым стал проникать через потолок в дом. Антоновы должны были вот-вот выскочить наружу. Я перебегал от одного поста к другому, наказывая смотреть в оба. Но вот мне подают сигнал, что один из постов оказался оголенным: ретировался неизвестно куда начальник милиции Кунаков (впоследствии он объяснил свой поступок тем, что в его маузере якобы произошел перекос патрона). Чтобы не оставить этот пост открытым, я поспешил к нему через двор кулака Иванова.
Только я выбежал из калитки, как увидел, что Антоновы уже на улице, стоят рядом и с руки, с локтя стреляют по нашему посту, пробивая путь к бегству. Я обстрелял Антоновых из своего пистолета "кольт", и они направили огонь в мою сторону. Они оказались между мной и нашими постами, так что последние не могли продолжать стрельбу, рискуя попасть в меня.
Бандиты были вооружены лучше, чем я: у них было два маузера и два браунинга, а у меня только один кольт, поэтому мне пришлось податься обратно во двор Иванова. Антоновы последовали за мной, но тут на помощь мне подоспели сперва Ярцев, а потом и Санфиров, и мы прижали бандитов на задворках.
И вот наша пуля угодила Антонову в подбородок. Получив легкое ранение, Антонов, а за ним и его брат перемахнули через забор двора и, без обуви, в одних шерстяных носках, бросились бежать огородами в сторону густого конопляника, к лесу. Момент был очень опасным - бандиты были на пути к спасению. Мы пересекли им путь, и между нами снова завязалась перестрелка. Антоновы упали оба сразу, как по команде. Мне показалось даже, что они сделали это для того, чтобы подпустить нас ближе и бить в упор. Но мои опасения оказались напрасными. Антоновы были убиты'.
Одеты они были в кители или гимнастерки (точно не помню) и брюки защитного цвета офицерского покроя старой царской армии, оба при портупеях. Вооружены они были, как оказалось, двумя десятизарядными маузерами с деревянными прикладами-колодками, двумя браунингами и одним наганом. В сумках оставалось еще порядочное количество патронов.
Пожар и стрельба привлекли многих крестьян; они оказались добровольными свидетелями этой операции...
М.И.Покалюхин. По следам Антонова. - В сб.: Антоновщина: Статьи, воспоминания и другие материалы к истории эсеробандитизма в Тамбовской губернии. Тамбов. 1923. С.83 - 89; он же. Конец бандитского атамана (Из воспоминаний бывшего чекиста). - В сб.: Пароль - мужество: Очерки о Тамбовских чекистах. Воронеж. 1980. С.115 - 121. Воспроизведена последняя редакция воспоминаний.


--------------------------------------------------------------------------------
' Но уточненным данным, Александр Антонов и его брат Дмитрий были убиты выстрелами, произведенными их бывшим сподвижником Яковом Санфировым.

Сообщение отредактировал Игорь Львович - 1.2.2010, 22:17
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 3.2.2010, 3:32
Сообщение #20


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Реализация приказа №00447 на Колыме. К истокам "гаранинщины"


А.М.Бирюков (Материалы научно-практической конференции)

Оперативный приказ № 00447 был подписан наркомом Ежовым 30 июля 1937 г. - "... с 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников". В республиках Средней Азии операцию предполагалось начать спустя пять дней, а еще через пять дней, 15 августа, она должна была начаться в Дальневосточном и Красноярском краях и Восточно-Сибирской области.


Необходимость проведения операции обосновывалась в приказе тем, что "... в деревне осело значительное количество бывших кулаков, раннее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти не тронутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий ( эсеров, грузмеков, дашнаков, муссаватистов, иттихадистов и др.), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т.д.

Часть перечисленных выше элементов, уйдя из деревни в город, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительства.
Кроме того, в деревне и городе до сих пор еще гнездятся значительные кадры уголовных преступников ( ... ), отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывающихся от репрессий".

Упор в плане проведения операции делался, как мы видим, на деревне как наиболее криминогенной и враждебной властям зоне. Согласно приказу, репрессии подлежали следующие контингента:

"1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (...), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, банд.пособники, переправщики, реэмигранты - скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. (...) наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых o сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают нести там активную антисоветскую подрывную работу".

Пункты 7 и 8 предусматривали репрессии против уголовников, как находящихся на свободе, так и уже заключенных в лагерь, ведущих преступную деятельность.

Все репрессируемые элементы подразделялись на две категории. К первой категории относились наиболее враждебные. Они подлежали немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на Тройках, расстрелу. Ко второй относились все остальные, они подлежали аресту и заключению в лагерь на срок от 8 до 10 лет.

Обращает на себя внимание своеобразный график начала операции для различных регионов страны ( есть основания предполагать, что на территории деятельности Дальстроя операция начиналась не раньше, чем в ДВК). Видимо, он составлялся с учетом сроков окончания подготовительных работ к проведению этой операции, которые могли определяться как самим объемом этой работы, так и наличными силами оперативного состава в данных регионах. Одного из важнейших видов подготовительных работ. осуществленных в тот период УНКВД по ДС, коснемся ниже.

Приказ устанавливал лимиты на количество лиц, привлекаемых по первой и второй категориям, для каждого из республиканских, краевых и областных звеньев НКВД. "Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются, - сказано в приказе. - В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представить мне (т.е. Ежову - А. Б. ) соответствующие мотивированные ходатайства".

И вот что замечательно: "Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории - во вторую категорию и наоборот, - разрешается". Региональные органы получали, таким образом, определенную свободу в своих действиях. Более того, они могли, стало быть, и в гуманизме отличиться, уменьшая число репрессируемых по обеим категориям. Только отличались ли? Едва ли.

Что касается объектов, жертв планировавшихся репрессий, то может вызвать удивление отсутствие прямого указания на троцкистов - излюбленную мишень сталинской мстительности 30-х гг. К тому моменту, августу 1937 г., репрессии против троцкистов на Колыме приобретали самый широкий характер. Настоящий приказ, возможно, свидетельствовал о том, что в наркомате имелось мнение, что данный процесс развивается нормально и не нуждается в дополнительном стимулировании.

Из перечисленных групп лиц, вовлекавшихся в операцию согласно приказу № 00447, только первые две - бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания, и бывшие кулаки, бежавшие из лагерей и трудпоселков, - не будут представлены в числе лиц, репрессированных на территории деятельности Дальстроя. Все прочие группы в кровавой практике Тройки УНКВД по ДС будут представлены сполна.

В целом приказ № 00447 был логичным продолжением и, может быть, завершением "очистительной" и устрашающей практики, проводившейся органами ОГПУ-НКВД с начала 30-х гг. Изгнание всякого инакомыслия, затаптывание всех его возможных истоков, подавление и искоренение любой возможности сопротивления - таков, видимо, был стратегический замысел политического руководства страны. И операция 1937-38 гг. должна была достойно завершить претворение этого замысла.

Говоря об определенной традиции, присутствовавшей в самом характере приказа № 00447, следует особо отметить и его новаторский характер, который проявлялся, прежде всего, в команде начать преследование по широкому спектру достаточно четко определенных. как тогда говорили, "линий" - т.е. направлений уголовного преследования, и, конечно, в объемах выделяемых лимитов.

Для Колымы началом подготовки к этим преследованиям (видимо, и здесь была дана соответствующая команда) стал приказ № 0036 УНКВД по ДС. принятый между 14 и 22 июля 1937 г. (собственной даты приказ не имеет). Приказ устанавливал порядок взятия на учет и оформления дел-формуляров на, как в нем говорилось, "подучетный контингент". Этот контингент составляли лица, осужденные за контрреволюционные преступления и бандитизм и уже находившиеся в колымских лагерях.

Отчего отделениям УГБ УНКВД по ДС понадобилось как бы дублировать документацию УРО Севвостлага, который с момента основания лагерной системы на Колыме вел всезнающую картотеку, хранил все личные дела заключенных, а на ОЛПах - и рабочие формуляры на них? Ответ кроется, видимо, в системе подготовки уголовных дел в последующий период, сущность которой заключалась в том, что вопрос - возбудить или не возбудить такое дело - решался в УНКВД по ДС в Магадане по принципу "статейности", независимо от того, где в данный момент находился сам заключенный, соответствующим отделением Управления, а райотделению НКВД, в ведении которого находился лагпункт, оставалось лишь сфальсифицировать это дело с помощью соответствующих средств.

Свидетельством того станут обстоятельства, о которых будет сказано ниже, а пока отметим, что приказ № 0036 был подписан врид начальника УНКВД старшим лейтенантом госбезопасности Веселковым. Он недолгое время управлял этим учреждением после отстранения Горина-Лундина, бывшего начальника СПО ленинградского УНКВД, осужденного вслед за убийством Кирова и всплывшего в такой вот должности в Магадане. Впрочем, начальником УНКВД по ДС Горин (приказы он подписывал сокращенным вариантом своей фамилии) так никогда и не стал - только и.о. Свой последний приказ в этом качестве он подписал 23 июня 1937 г.

Веселков, в свою очередь, недолго просуществует в этой должности - до приезда Сперанского. Видимо, позже, уже в 1938 г., Веселков тоже будет репрессирован, так как деловой контакт с ним будет служить таким же компроматом, как, скажем, и контакт с Э.П.Берзиным, для других сотрудников УНКВД по ДС уже в 1939 г.

Старший лейтенант ГБ Сперанский вступит в дело 3 декабря 1937 г. Именно этой датой помечено его указание начальнику внутренней тюрьмы УНКВД Кузьменкову: "На основании решений Тройки УНКВД по ДС (протоколы №№ 20 и 21, утвержденных Тройкой УНКВД по ДВК, приведите приговора в исполнение - расстреляйте нижеследующих осужденных". И, вслед за тем, список на 128 фамилий.

Здесь следует отметить обстоятельство, не только не изученное, но даже редко упоминаемое в наших описаниях того периода - Отдел УНКВД по ДС с момента своей организации, т.е. с октября 1934-апреля 1935 гг. ( в соответствующих приказах его день рождения упоминается дважды), находился в подчинении УНКВД по Дальневосточному краю. Характер этого подчинения остался пока невыясненным: какие-то вопросы магаданские чекисты решали в Хабаровске, какие-то - в Москве, какие-то - самостоятельно. Сказалась эта двойственность в подчинении и при выполнении приказа № 00447:

постановления Тройки, появившейся в Магадане в сентябре 1937 г. ( ее первый протокол датирован 5 сентября 1937 г.), подлежали утверждению Тройкой УНКВД по ДВК. Каких-либо документов, обнаруживающих это утверждение, или, напротив, свидетельствующих об отказе в утверждении, найти не удалось. Сохранилась лишь формула, употреблявшаяся в 1937-1938 гг. в расстрельных актах и выписках из них, вкладывавшихся в уголовные дела: "... согласно постановлению Тройки УНКВД по ДС, утвержденному Тройкой УНКВД по ДВК...". Случавшаяся подчас моментальность приведения постановлений в исполнение наводит на мысль, что эта формула на самом деле не подкреплялась какими-либо действиями и подчиненность одной Тройки другой была пустой формальностью.

Первую Тройку УНКВД по ДС возглавил старший лейтенант ГБ Кожевников. По некоторым архивным данным, которые, думается, нельзя считать полностью достоверными (но других пока нет), в состав этой Тройки входили начальник Севвостлага капитан ГБ Филиппов и сотрудник УНКВД по ДС Малышев. Первое заседание Тройки состоялось, как уже говорилось, 5 сентября, через 20 дней после начала этой операции на Дальнем Востоке. Видимо, в определенном -возможно, что в указанном выше составе - Тройка просуществовала до конца ноября. В архивных материалах имеется упоминание о 24 протоколах заседаний этой Тройки. Последнее из них датировано 21 ноября.

Сохранились семь документов приведения в исполнение постановлений Тройки. Первый из них имеет следующий сопроводительный текст:

"Начальнику 3 отдела УНКВД по ДС
лейтенанту гос.безопасности
тов .Бондаренко.

Согласно постановлению Тройки УНКВД по ДС, утвержденному Тройкой УНКВД по ДВК, Вам предлагается (интересная - для органов НКВД - формулировка: предлагается...- А.Б. ) привести приговор в исполнение - расстрелять нижепоименованных".
Названы 268 фамилий. Дата - 22 октября 1937 г.

"Об исполнении акты доложите мне. Сдано в архив актов 257."
"Не приведены, - пишет в конце списка Бондаренко. - порядковые ...". И указывает 11 номеров. Причины, по которым постановление не было исполнено, не сообщаются.
О ходе операции УНКВД по ДС регулярно отчитывался перед наркоматом. Так, 25 октября 1937 г. начальнику ГУЛАГа Плинеру и начальнику 8 отдела Цесарскому из Магадана было сообщено:

"Всего поставлено на рассмотрение Тройки - 2348 человек. Приговорено к расстрелу - 1950 человек, из них а) отбывали наказание в лагере: за к-р троцкистскую деятельность - 628 человек, к-р деятельность - 433, террор - 69, повстанчество - 48, шпионаж - 74, бандитизм - 219, диверсию -10. побеги - 102, СОЭ - 84" грабежи, кражи и хищения - 138, вредительство - 14, измену родине - 18, разбой - 24, нелегальный переход границы - 7, убийство - 8. хулиганство - 13, НЗП (аббревиатура неизвестна, возможно ЗНП - занятие незаконным промыслом - А.Б.)- 6, прочие преступления - 55". К-р составы (включая СОЭ) составляют в этом перечне подавляющее большинство -1378 из 1950.

Через две недели, 10 ноября 1937 г., в связи с продолжением операции Управление докладывало в Москву: за первую декаду ноября представлено на рассмотрение Тройки 118 человек, приговорены к расстрелу 100 человек.

Еще через десять дней: за вторую декаду ноября на рассмотрение Тройки представлено 270 человек, приговорено к расстрелу - 241 человек.

В архивное дело подпишут и рукописный текст, выполненный, предположительно, рукой оперуполномоченного 8-го отдела УНКВД по ДС, жены упомянутого выше П.С.Бондаренко М.С.Черниковой:

" На20/Х1 - включительно
троцкистов -1017, вредителей - 36, террористов - 140, повстанцев - 150, пораженцев - 92, сектантов - 79, шпионов - 160, бандитов - 534, монархистов - 17, фашистов - 28, диверсантов - 21, рецидив - 92, сионистов - 2".

Несомненно, указываются прежние составы преступлений, за которые данные лица уже отбывают срок наказания, что свидетельствует, прежде всего, об умышленном уничтожении людей по определенным в приказе № 00447 "линиям", ну а то, что эти "линии" некоторым образом корректируются, говорит о том, что магаданские энкаведешники не могли не учитывать особые местные условия - например, большое количество привезенных сюда троцкистов.

И. наконец, четвертый рапорт УНКВД по ДС от 1 декабря 1937 г.:
за третью декаду ноября на рассмотрение Тройки представлено 137 человек, приговорено к расстрелу 137. Далее приводится "статейность".

В нашем распоряжении нет сегодня достоверных сведений о том по какой именно причине в ноябре-декабре 1937 г. произошла смена руководства Дальстроя и сопутствующих ему репрессивных учреждений.

Весьма сомнительно, что арест Э.П.Берзина был последствием мести со стороны Сиднея Рейли или Локкарта, обыгранных стойким латышским стрелком в "заговоре послов" (версия Н.В.Козлова).

Не кажется убедительным, что Берзин пострадал из-за связи с Рудзутаком или в процессе реализации "латышской линии" вообще (предположение, высказанное Т.П.Смолиной).
Совершенно невероятно, что Берзин был наказан за крамольное свободомыслие, проявленное в объяснительной записке к перспективному плану: к 1948 г. на Колыме не должно остаться заключенных (подобная версия высказывалась К.Б.Николаевым).

Причина, по которой были репрессированы Берзин и его помощники
(а вслед за ними тысячи рядовых обвиняемых - з/к Севвостлага), может быть, и лишена какого-либо своеобразия - репрессировали по той же логике, как и партийных и советских руководителей любого другого региона страны. Но сама специфика существования Дальстроя позволила создать весьма своеобразную легенду об антисоветской, повстанческой, вредительской и т.д.организации, возглавляемой директором Дальстроя Берзиным. Обвинить, скажем, руководителей Украины в том, что они добивались отделения своей республики от СССР и перехода под протекторат соседней капиталистической страны было бы несколько труднее.

При новом руководстве (и теперь уже с его активным участием) выполнение задач, поставленных приказом № 00447, продолжалось. За 11 месяцев, с 16 декабря 1937 г. по 15 ноября 1938 г.. Тройка в новом составе рассмотрела 10743 дела (сохранилось 70 протоколов ее заседаний). Сохранились и первые экземпляры актов расстрелов, проведенных в период с 20 декабря 1937 г. по 8 октября 1938 г. В этих актах 5801 фамилия. Документально подтвержденный расстрельный итог выполнения приказа № 00447 на территории Дальстроя составляет, таким образом, более 8 тысяч человек (абсолютную цифру назвать пока нет возможности, так как из 2428 расстрельных постановлений, вынесенных первой Тройкой, не все были приведены в исполнение). Подсчет лиц, осужденных первой и второй Тройками по второй категории, т.е. к заключению в исправтрудлагерь на срок от 8 до 10 лет, пока не производился. Но, видимо, и здесь счет нужно вести на чысячи - две, три? А оттого общий итог поведения начатой наркомом Ежовым операции на территории Дальстроя может вылиться в 11-12 тысяч человек.

Для выяснения деталей деятельности механизма репрессий в тот период многое могла бы дать документация райотделений НКВД - их переписка с Управлением НКВД по Дальстрою. К сожалению, она почти не сохранилась. Удалось выявить лишь фрагменты гакой переписки, которую вело райотделение по Управлению дорожного строительства со своим куратором из УНКВД, начальником 6-го отдела лейтенантом ГБ Бронштейном. В этой переписке совершенно явно представлен уже названный принцип: УНКВД отправляет в райотделение (начальник Золотарев) списки лиц, которых следует привлечь в качестве обвиняемых ( предварительно поработав с формулярами), при этом указывается и категория, по которой пойдет то или иное дело. отделение по этим спискам арестовывает людей, проводит "следствие" и высылает законченные дела. А Броншейн шлет новые списки...

Впрочем, не исключено, что иногда вместо дел в Управление доставлялись лишь формулы обвинения, предъявленные тому или иному обвиняемому, и Тройка принимала свое постановление по этим нескольким строчкам. Иначе чем объяснить, что такое постановление принималось в Магадане на другой день после того, как обвинительное заключение составлялось, скажем, в отделении НКВД по СГПУ, отдаленном от центра на 600 км?

Дела с заведомо предрешенным финалом стряпались топорно, примитивно. Признание обвиняемого в вымышленной вине особого значения не имело - следствию и так все было ясно. Но наличие свидетелей преступной деятельности обвиняемого было обязательно -не менее двух. И то ли кощунственным, то ли нелепым кажется это неуклонное следование древнему - еще с римских времен ("Один свидетель - не свидетель") - правилу в обстановке заведомой фальсификации...

При знакомстве со многими десятками дел того периода создается впечатление, что и обвиняемые, и свидетели прекрасно понимали безвыходность своего положения, а потому и не особо препятствовали ходу следствия. Но встречаются дела, в которых арестованные проявляли железную силу воли и упорно отвергали предъявленные обвинения. Так вели себя на допросах поэт Владимир Нарбут, начальник кузнечного цеха Марчеканского завода Кузнецов-Морев, завидную стойкость проявляли уже прошедшие через многие испытания троцкисты. Да и свидетели обнаруживали подчас отчаянную изворотливость, дабы не поддаться давлению следствия. Но существовали и как бы штатные свидетели: старосты, воспитатели -они были готовы свидетельствовать о чем угодно. Один такой свидетель мог участвовать в десятке и более дел. послушно подписывая составленный следователем протокол. Даже среди стойких троцкистов были осведомители, регулярно "стучавшие" на своих же товарищей уполномоченному райотделения. Так было, в частности, и на самом "троцкистском" колымском прииске "Партизан".

В ходе следствия практиковались истязания арестованных, они широко применялись по отношению к ключевым фигурам того или иного дела. К фигурам менее значительным следствие подчас относилось и не столь пристрастно - вероятно, по причине нехватки времени и сил. Тем более, что конечный результат нового уголовного преследования был предопределен.

Весьма значительную роль в организации репрессивного процесса в тот период на Колыме принадлежала "московской бригаде" - группе сотрудников наркомата, присланных в Магадан для проведения данной операции ( Кононович, Каценеленбоген, он же Боген, Бронштейн, Виницкий).

Сохранившиеся акты о расстрелах имеют, как правило, две (иногда три) подписи лиц, ответственных за их проведение. Первая подпись здесь принадлежит, условно говоря, организатору. Если расстрел производился в Магадане ( а именно в административном центре Дальстроя произведено, если верить документам, наибольшее число расстрелов), в роли такого организатора чаще других вступали начальник УНКВД Сперанский, его заместитель Кононович, начальник административно-хозяйственного отдела УНКВД Галушка. Первая подпись на актах расстрелов, произведенных в Северном ГПУ, принадлежала начальнику райотделения НКВД по СГПУ Мельникову. В качестве организаторов расстрелов в других местах (Оротукан, Мальдяк) выступал и.о.начальника 4-го отдела УНКВД лейтенант ГБ Боген, начальник управления рабоче-крестьянской милиции, действовавшего в составе УНКВД, лейтенант милиции Кедров.

Вторая подпись принадлежала исполнителю или ответственному группы исполнителей. В Магадане эту вторую подпись неизменно ставил комендант УНКВД Кузьменков, на Хатыннахе - Кедров или начальник отдела уголовного розыска все того же УРКМ Дероберти.

Крут лиц, ответственных за исполнение, и самих исполнителей был очень узким, да оно и понятно - столь палаческая работа далеко не каждому сотруднику УНКВД была по плечу. К тому же, не каждый мог быть к ней допущен по соображению секретности. Места расстрелов в актах называются не всегда. Места захоронения трупов нигде не указываются.

По поводу "гаранинщины". Именно этим словом с теперь уже незапамятных времен стал обозначаться самый трагический период в истории Колымы - по имени тогдашнего начальника УСВИТЛа полковника Гаранина. Но по своей должности, по кругу обязанностей начальник УСВИТЛа никакого отношения к реализации приказа № 00447 не имел: к 1937 г. аппарат УНКВД, некогда - словно в зародыше - существовавший в системе УСВИТЛа (3-й отдел), был уже совершенно самостоятельным. Поэтому ни подготовительные мероприятия к выполнению упомянутого приказа, ни его реализация участия начальника УСВИТЛа не требовали. Не был Гаранин, в отличие от своего предшественника капитана Филиппова, и в составе Тройки УНКВД, творившей расправу. Нет подписи Гаранина (и его подчиненных) ни на одном растрельном акте.

Тем не менее существует немалое число воспоминаний бывших колымских заключенных, якобы ставших некогда свидетелями многочисленных зверств бесноватого полковника. Один из таких источников сообщает, что Гаранин лично расстрелял несколько сотен тысяч - в то время как на всей Колыме было в 1937 г. менее двухсот тысяч заключенных.
В цели автора не входят ни реабилитация этого человека ( тем более, что, осужденный в бериевский период за шпионаж, он давно уже реабилитирован в установленном законом порядке - за отсутствием состава преступления), ни какое-либо "очеловечивание" его образа -а в памяти тех, кто с ним встречался, даже вольнонаемных, он нередко предстает существом, наводившим страх.

Но имеются и воспоминания совершенно противоположного свойства. В частности, вот случай, рассказанный бывшей колымской заключенной Г.А.Воронской. В 1938 г., находясь на Эльгене, она, что называется, воочию столкнулась с начальником УСВИТЛа, который в тот момент, по ее словам, весьма недоумевал: как женщин могли послать на такую тяжелую работу, как лесоповал? "Ну вы бы им там хоть чай организовали", - приводила Г.А.Воронская якобы слышанные ею слова Гаранина.

Думается, что источником легенд о зверствах начальника УСВИТЛа является факт - точнее, одно из правил того расстрельного периода, согласно которому все постановления Тройки УНКВД объявлялись в каждом лагерном пункте - объявлялись они во всеуслышание, на поверке, как приказ начальника УСВИТЛа, и после долгого перечисления фамилий с неизменной резолюцией "расстрелять" в конце каждого такого оглашения неизменно звучало:
"Начальник УСВИТЛ полковник Гаранин". И в сознании затурканного зека носитель этой фамилии превращался в главного колымского злодея.

Ну а позднее, после ареста Гаранина, когда родилась (или была сотворена чекистами?) легенда о том, что прибывший с "материка" человек был не настоящий Гаранин, а японский шпион ( настоящего убили по пути следования на Колыму), сваливать на него все смертельные грехи системы было удобно и чекистам. Может быть, благодаря и этому обстоятельству легенда о палаче Гаранине приобрела особую живучесть.

Сегодня можно с полным основанием утверждать, что не было на Колыме "гаранинщины" (как не было в целом по стране и "ежовшины") - было принципиальное решение высшего политического руководства, воплотившееся в соответствующие приказы многих ведомств, в том числе и вышеназванный приказ № 00447 НКВД СССР. И была реализация этого приказа по всей стране и, в частности, в таком ее специфическом регионе, как территория деятельности Дальстроя. Такова жесткая, не мифологизированная правда истории.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 7.2.2010, 4:59
Сообщение #21


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Алин Д. Е. Мало слов, а горя реченька… : Невыдуманные рассказы

АРЕСТ

Прозвенел звонок, возвещая окончание пятого урока. Схватив портфель, я выбежал из школы и отправился домой, вернее, к тете Евгении (сестра моей матери), у которой квартировал.

В нашей деревне Каштаково средней школы не было, поэтому нам, каштаковским пацанам, приходилось жить и учиться в селе Чердаты, что стоит в пятнадцати километрах ниже по течению Чулыма.

По дороге меня догнала Надя Алина, моя землячка, и сказала, чтобы я вернулся и зашел к директору школы.

Ну что ж, надо, так надо.

Директор в кабинете был не один. Кроме него здесь было несколько незнакомых мне мужчин, одетых в серые плащи с блестящими медными пуговицами.

Я, конечно, вежливо поздоровался, и наш директор Василий Кондратьевич Тришкин сразу представил меня серым плащам.

— Вот наш ученик Алин Даниил Егорович. И тогда один из них начал задавать мне вопросы. И начал он с того, что и так уже узнал:

— Фамилия, имя, отчество?

Я ответил, дивясь про себя его плохой памяти.

— Год рождения?

— 1923 год.

— Где родились?

— Родился в деревне Каштаково Зырянского района Новосибирской области.

— Фамилия, имя отца и матери?

— Отец Алин Егор Матвеевич, мать Алина Варвара Ивановна.

— Сестры, братья есть?

— Есть четыре сестры, а братьев нет.

— Социальное происхождение?

— Из крестьянской семьи.

— Есть ли в вашей деревне еще человек по фамилии Алин Д. Е.?

— Нет.

— Чем занимаетесь?

— Зимой учусь, а летом работаю в колхозе.

— Где в данное время проживаете?

— Живу на квартире у тети.

— Пройдемте на квартиру к вашей тете.

При этом все четыре плаща поднялись, и мы отправились на мою квартиру.

По дороге меня одолевали тревожные мысли. Я понимал, что влип в какую-то нехорошую историю, хотя и не чувствовал за собой никакой вины. Может, кто-то что-то напроказил, а свалил на меня? Не зря же этот плащ интересовался: нет ли в деревне еще такого же Алина?

Конечно, я знал, что серые плащи увезли немало ни в чем не повинных людей, объявляя их врагами народа. Но все это были взрослые мужики, притом самые работящие. А таких пацанов, как я, пока еще не трогали. Или теперь будут хватать всех подряд?

Едва мы вошли в избу моей тети, как все тот же энкаведешник, который опрашивал меня в кабинете директора школы, и, видимо, старший в этой группе, скомандовал:

— Покажите ваши вещи!

А вещей у меня почти и не было, кроме небольшого ящичка, в котором находились мои учебные принадлежности, несколько художественных книг и журналов, да еще дневник, в котором я отмечал все главные «вехи» моей, еще совсем коротенькой, жизни. Когда я выставил на стол свой чемоданчик, мои сопровождающие живо порасхватали его содержимое. С большим тщанием просматривали они мои книги и журналы, но основное внимание уделили дневнику, в котором, однако, так и не смогли обнаружить чего-либо криминального.

Закончив, наконец, изучение моих вещей, старший сухо предложил:

— Ну, а теперь пройдемте с нами до сельсовета.

На подходе к сельсовету я увидел грузовую автомашину, стоявшую на улице. Меня подвели к ней и старший скомандовал:

— Залезай в кузов и там ложись!

Когда я взобрался на борт и глянул в кузов, то сразу просто обомлел — там, вниз лицом, лежал мой отец! А с ним рядом еще двое наших односельчан — Алин Федор Ильич и Алин Савелий Степанович. Я молча лег рядом с ними четвертым.

И машина тут же тронулась. Ее ужасно трясло и бросало из стороны в сторону на колдобинах разбитого проселка. Нас подбрасывало вверх, и мы ударялись о дно кузова, перекатываясь от одного борта к другому.

Но вот мы выехали на поля, и машина остановилась. Все тот же главный «плащ» сказал:

— Вылезайте и наберите соломы себе на подстилку.

Шла как раз хлебоуборка, и соломы на поле было предостаточно. Набрав соломы, мы поехали дальше. На этот раз нам приказали сесть у заднего борта, а напротив расположились конвоиры с наведенными на нас пистолетами. Разговаривать, и даже смотреть друг на друга, было запрещено. Нас везли как опасных государственных преступников. И теперь я окончательно понял, что и я, и мой отец, и двое других Алиных однофамильцев оказались в числе врагов народа, и сердце мое сжалось. Я мысленно прощался с родными зырянскими местами, не надеясь увидеть их когда-нибудь снова.

Лишь через много-много лет, пройдя все круги ада гулаговских концлагерей и чудом оставшись в живых при этом, я все же вырвался на свободу, и мне довелось побывать в родных краях. И мать, которую я застал еще в живых, поведала мне, что предшествовало аресту меня и моего отца.

В ночь с 12 на 13 сентября 1939 года в наш дом тихонько постучали. На вопрос матери: «Кто там?» ответили: «Из милиции».

Когда мама открыла дверь, в квартиру бесцеремонно ворвались те самые «серые плащи». Вся семья была поднята на ноги. Начался обыск. Мои младшие сестренки заплакали. Но ночные ^гости» приказали им замолчать.

В доме все было перевернуто вверх дном. Постели с коек сброшены на пол, из сундука все белье выброшено тоже на пол. Конечно, предварительно все, что попадало им в руки, «плащи» прощупывали, а потом бросали в общую кучу. Открыли заслонку русской печи и долго разглядывали ее нутро, освещая его фонарем. С божницы были сброшены иконы, и тоже на пол. А потом началось простукивание стен. Били по штукатурке молотками, долбили ломиками. Затем, забравшись в подпол, принялись ковырять ломиками завалинки.

Так ничего и не найдя, старший заорал:

— Где оружие?

— Какое оружие? — не понял отец.

— Мы тебе покажем, какое оружие! Притворяешься, сволочь! Но ничего, там, у нас, ты все расскажешь, белогвардейская рожа! А теперь собирайся! Пять минут на сборы.

Но, прежде, чем увести отца, старшой обратился к маме:

— А где ваш сын?

На что мама ответила, что сын учится в Чердатах.

Утром, 13 сентября, отца вместе с другими мужиками увезли. А моя мать бежала следом за машиной все 15 километров. А с ней вместе бежала младшая моя сестренка Галя, которой шел тогда седьмой годик. Они не поспели к моему аресту, им удалось лишь увидеть, как машина увозила отца и меня неизвестно куда и почему...

Но продолжим наш рассказ.

Зырянская КПЗ.

— Раздевайся догола!

Когда мы сняли с себя все, милиционеры обшарили все наше тряпье. Заглянули даже в рот, заставили нагнуться, а один из милиционеров по фамилии Иванов, о котором стоит рассказать поподробнее, даже толкал свою корявую руку между ног и ощупывал у каждого мошонку.

Забрав брючные ремни, у кого они имелись, нас растолкали по камерам. Так вот, можно сказать, трагически закончилось мое учение. Вместо школы — КПЗ, вместо класса — камера.

Оказавшись в камере, мы довольно долго не могли в ней сориентироваться. Но потом, освоившись в полумраке, увидели впереди сплошные деревянные нары, а над ними небольшое оконце, снаружи которого был прибит козырек. Около двери стояло черное вонючее ведро — параша.

Присмотревшись, как следует, я обнаружил на стенах нацарапанные предшественниками такие плакаты: «Здесь сидел Жора, мне дали три года», «Входящий, не грусти, выходящий, не радуйся», «Пусть будет проклят тот навеки, кто думает исправить тюрьмою человека», — и еще множество подобных изречений.

Но вот загремели запоры, открылась дверь, и в нашу камеру вошел дежурный милиционер. Спросил: «Кто из вас Алин Д.Е.?» Я отозвался, тогда он передал мне холщовый узелок, в котором я обнаружил краюшку черного хлеба, соленый огурец, несколько луковиц, бутылку молока и щепотку соли. Уже выходя из камеры, надзиратель сообщил, что все это передал мне Егор Матвеевич, то есть мой отец.

Значит, тятя разделил пополам все, что брал в дорогу. Если можно назвать дорогой наш путь в неизвестное.

Наутро, 14 сентября, нас подняли очень рано, часов в 5, всем вручили пайки хлеба по 600 граммов и мы снова оказались все в той же машине марки ЗИС-5.

В Семеновке, во время переправы через реку Яя, тятя незаметно сунул мне 25 рублей и проговорил:

— Береги, сынок, деньги, может, тебя оставят в живых, а мне, наверное, уже не вернуться, расстреляют меня, как расстреляли моих двух братьев Андрея и Михаила.

Вот все, что я услышал в последний раз от моего отца. В Асино нас подвезли прямо к вокзалу и в окружении усиленного конвоя вывели на линию железной дороги. И тут командир приказал:

— Раздеваться догола!

И что была за мода у этих «органов» — то и дело раздевать нас догола! Но спорить с ним не приходилось. Трусов тогда мы не имели, и поэтому пришлось снимать и кальсоны. А утро было холодное, на рельсах сверкал иней. Мы босиком, прикрывая стыдливые места, отворачивались от людей, которые находились на перроне. Среди них были женщины и дети, и молодые девушки, которые тоже старались не смотреть в нашу сторону, не желая обращать на себя внимание бдительных чекистов. Обшарив и ободрав все, что можно ободрать с человека, конвойные принялись пинками заталкивать нас, прямо нагишом, в так называемый столыпинский, а вернее в сталинский, вагон, крича:

— А ну, живей, быдлы!

А кто чуть замешкается — поддавали в спину прикладом.

Там, внутри вагона, нас рассадили по камерам по два человека. Я попал в одну камеру с Савелием Степановичем Алиным. Перед каждой камерой стоял отдельный солдат внутренних войск с пистолетом в руках. Наш надзиратель приказал нам садиться по одному на полку, не разговаривать между собой и не задавать никаких вопросов конвою. В камере-купе окон не было, и только под потолком имелось маленькое застекленное отверстие.

По утрам начальник конвоя подходил к камере и предлагал: «Кому надо на оправку — выходи». Я каждый раз выходил на оправку, но оправиться не мог. После оправки нам приносили пайки по 600 грамм хлеба и по одной ржавой селедке, маленький кусочек сахара и алюминиевую кружку воды.

Нас везли уже трое суток, за это время я ни крошки не съел, только малость употреблял водички. Мой сосед по купе тоже ничего не ел, только беспрерывно курил самосад, набивая им свою огромную самодельную трубку. Когда выводили на оправку с других камер, нас заставляли отворачиваться к стене и ни в коем случае не оглядываться. Мне ужасно хотелось увидеть отца, но этого мне не удалось сделать, а увидел я его только через 18 лет уже глубоким стариком, а тогда ему шел только 53-й год.

На четвертый день, утром, во время непонятных маневров нашего поезда по путям, я нечаянно прочитал через тот волчок, что имелся в нашей камере — «Новосибирск». И, когда на минуту отвернулся солдат, я тихо шепнул Савелию Степановичу, что мы в Новосибирске. Долго еще катали наш вагон по путям, видимо, подыскивая место поукромнее, где можно незаметно выгрузить доставленный «груз». Но вот, кажется, нашли, вагон отцепили от паровоза. А часа через полтора началось движение в нашем вагоне — начали выгружать камеры, которые ближе к выходу. Наконец, очередь дошла и до нас.

Незадолго до выгрузки солдат сказал, чтобы я выпил молоко из бутылки, а то ее не пропустят. А куда не пропустят, оставалось только гадать. «Черный ворон» был подогнан вплотную к дверям вагона, прямо из тамбура мы с Савелием Степановичем попали внутрь этой зловещей машины. Дверь захлопнулась, и мы оказались в кромешной тьме. Лишь потом мы обнаружили узенькие лавки вдоль стенок фургона.

Машина шла по каким-то ухабам, и нас немилосердно то и дело подбрасывало. Я как-то случайно через маленький волчок увидел небо и верхушки деревьев. В городе я никогда раньше не был, потому не знал, что на городских улицах могут быть зеленые насаждения. Это и ввело меня в заблуждение. Придвинувшись к Савелию Степановичу, я сообщил ему, что нас везут по лесу, но он мне ничего не ответил, лишь продолжал что-то шептать про себя. А я при виде леса почему-то решил, что нас сейчас расстреляют. За себя я не боялся, а только молил Бога, чтобы меня расстреляли первым. Я очень страшился увидеть падающим под выстрелами окровавленного отца. И еще мне было очень жалко свою бедную маму, осиротевших сестренок, которые так никогда и не узнают, где и как погибли их муж, отец, брат и сын. Но вот машина остановилась. Открылись двери нашей душегубки, и последовала команда:

— Выходи!

Нас обоих ввели в одноэтажный каменный корпус. Ошеломленный всем происходящим, я даже и не заметил, как очутился в камере, в которой не было ни коек, ни нар. Стояла только одна табуретка, да под порогом в углу я увидел пахучее ржавое ведро.

Пробыл я в этой камере недолго. Минут через сорок мне предложили выходить и повели по коридору, который вывел нас с конвоиром в большой зал. Здесь я увидел пожилого человека в военной форме, который очень вежливо предложил мне раздеться. (Опять!) Место для раздевания мне было указано у какого-то открытого люка с лестницей, ведущей куда-то вниз, в подземелье.

Обшарив мою одежонку, этот очередной вершитель моей судьбы прошел к столу и начал что-то писать, а я стоял в чем мать родила и ждал, когда мне скомандуют спускаться вниз по лестнице. Но такой команды не последовало, наоборот, я услышал неожиданный вопрос:

— Почему не одеваетесь?

— А что, можно одеваться? — удивился я.

— Конечно.

Я не понимал, почему я должен одеваться? Ведь расстрелять можно и голого! А то, что меня сейчас расстреляют, у меня почему-то не было ни малейшего сомнения. Я уверен, что все приговоренные находятся в таком же состоянии, в каком находился и я в тот жуткий момент.

Когда я оделся, появился солдат и велел мне следовать за ним. Он вывел меня в какой-то двор, огороженный высокой каменной стеной высотой с двухэтажный дом. Навстречу нам попался солдат с винтовкой наперевес. И я вдруг решил, что он вот сейчас выстрелит мне в затылок. И с замирающей душой прощался с жизнью. Не выдержал, оглянулся назад. И увидел спину спокойно шагавшего в противоположную сторону солдата. Пронесло и на этот раз...

У неискушенного человека, читающего эти строки, может возникнуть логичный вопрос ко мне, как автору этого не придуманного повествования: а почему это, мол, он (я, то есть) с минуты на минуту ждал смерти? В нашей деревне Каштаково, начиная с 1930 года, только одних Алиных было арестовано, по неполным данным, 24 человека. Да еще пятеро или более Гусевых. И много еще людей самых разных фамилий. И никто из них не вернулся. Все они бесследно исчезли неизвестно куда. В те годы и наши районная и областная газеты очень часто писали об арестах разоблаченных «врагов народа». Нагнеталась суровая атмосфера беспощадной классовой борьбы, теоретически обоснованной величайшим гением человечества, вождем и учителем мирового пролетариата товарищем Сталиным. Эта пропагандистская шумиха наводила на мысль, что все арестованные расстреляны, что, в общем-то, соответствовало действительности. Значит, и я подлежал уничтожению. Только я, желторотый пацан-шестиклассник, не мог знать о том, что сначала должен пройти следственную костоломку, а потом уже суд определит меру наказания: или расстрел, или направить на нашу гиблую каторгу.

Между тем конвоир завел меня в кирпичное двухэтажное здание. Пройдя по коридору, мы с ним оказались в очередном кабинете, где, как водится, сидел за столом человек в военной форме. Мой конвоир, подведя меня к столу, назвал только цифру «24», как какой-то пароль, и тут же удалился. Я не понимал, что означала та цифра, но человек, сидевший за столом, видимо, хорошо знал ее расшифровку. Впрочем, и я вскоре был посвящен в эту «тайну». Хозяин кабинета молча встал из-за стола и так же молча указал мне пальцем на выход. Он повел меня на второй этаж, где мы оказались в длинном коридоре, застеленном цветными половиками, скрадывающими шаги. По обе стороны коридора множество дверей. И вот мы остановились у одной из них, на которой красовалась цифра «24». Это была дверь камеры, где мне предстояло провести довольно долгие и очень страшные месяцы.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 11.2.2010, 2:35
Сообщение #22


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Новые страницы расстрельной статьи


Николай РУСАКОВ, и. о. старшего помощника прокурора Магаданской области, советник юстиции.

29 сентября 1989 года в газете "Комсомольская правда" была опубликована беседа с В. Некрасовым "Десять "железных" наркомов", в которой впервые в советской печати было названо число осужденных за контрреволюционные преступления с 1921 года по 1 февраля 1954 года.

Документ, на который в своей беседе ссылался В. Некрасов, был составлен в начале 1954 года на имя Н. С. Хрущева в соответствии с его указанием о необходимости пересмотра дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления и содержащихся в лагерях и тюрьмах, и подписан Генеральным прокурором СССР Р. Руденко, министром внутренних дел СССР С. Кругловым, министром юстиции СССР К. Горшениным.

Из названного документа следовало, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 года по 1 февраля 1954 года за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 миллиона 777 тысяч 380 человек, в том числе:

- к высшей мере наказания (расстрелу) приговорено - 642 тысячи 980 человек;

- к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже - 2 миллиона 369 тысяч 220 человек;

- в ссылку и высылку - 765 тысяч 180 человек.

Государство, осуждая многолетний террор и массовые преследования своего народа как несовместимые с идеей права и справедливости, заявило о неуклонном стремлении добиваться реальных гарантий обеспечения законности и прав человека.

Вопросами реабилитации правоохранительные и судебные органы стали заниматься с начала 50-х годов, однако данная деятельность в ранг одного из направлений государственной политики была возведена только после принятия Закона РСФСР от 18 октября 1991 года "О реабилитации жертв политических репрессий".

Как следует из преамбулы, целью закона является реабилитация всех жертв политических репрессий, подвергнутых таковым на территории Российской Федерации с 7 ноября 1917 года, восстановление их в гражданских правах, устранение иных последствий произвола и обеспечение посильной в настоящее время компенсации материального и морального ущерба.

В проводимой государством работе по восстановлению справедливости в отношении лиц, подвергшихся политическим репрессиям, прокуратуре отведена ведущая роль.

Органы прокуратуры в соответствии с законом занимаются вопросами реабилитации лиц, которые по политическим мотивам были:

- осуждены за государственные или иные преступления;

- подвергнуты уголовным репрессиям по решению органов ВЧК, ГПУ-ОГПУ, УНКВД-НКВД, МГБ, МВД, прокуратуры и их коллегий, комиссий;

- "особых совещаний", "двоек", "троек" и иных органов, осуществлявших судебные функции;

- необоснованно помещены по решению судов и несудебных органов в психиатрические учреждения на принудительное лечение;

- необоснованно привлечены к уголовной ответственности, и дела на них прекращены по нереабилитирующим основаниям;

- признаны социально опасными по политическим мотивам и подвергнуты лишению свободы по решению судов и внесудебных органов без предъявления обвинения в совершении конкретного преступления.

За время действия закона органами Прокуратуры Российской Федерации проделана огромная работа: пересмотрено свыше 583 тысяч уголовных дел, по которым реабилитировано свыше 590 тысяч граждан.

Прокуратурой Магаданской области за 1991 - 2003 годы проверено свыше 15 тысяч архивных уголовных дел и реабилитировано свыше 16 тысяч граждан.

Работа по пересмотру архивных уголовных дел в отношении лиц, осужденных на территории Магаданской области за так называемые политические преступления, кропотливая и связана с преодолением определенных сложностей.

Во-первых, это связано с тем, что доля лиц, впервые осужденных Тройками НКВД по Дальстрою, Военными трибуналами войск НКВД (МГБ, МВД) при Дальстрое, выездной сессией Хабаровского областного суда за политические преступления, невелика, и пересмотр дел в отношении таких лиц не вызывает трудностей.

Однако в подавляющем большинстве случаев в Магаданскую область направлялись лица для отбывания наказания за ранее совершенные ими преступные деяния, при этом многие из них имели несколько судимостей, в том числе и за политические преступления.

Для того чтобы проверить законность осуждения гражданина, например Тройкой НКВД при Дальстрое, необходимо пересмотреть каждую из предыдущих судимостей за политические преступления, начиная с более ранней. Для этого направляются соответствующие запросы в прокуратуры, расположенные по месту нахождения органа, принявшего решение о применении репрессии. География направления таких запросов велика - от Военного трибунала группы Советских войск в Германии до Камчатского областного суда.

Во-вторых, принесение осужденными кассационных жалоб на неправильную, по их мнению, квалификацию содеянного, суровость меры наказания и т.п. независимо от результатов их рассмотрения или осуждение лица постоянной сессией Хабаровского краевого суда автоматически удлиняет во времени процедуру пересмотра дела. В подобных случаях представление в судебную коллегию по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации вносит Генеральная прокуратура РФ, куда прокуратура области направляет архивное уголовное дело с просьбой принести представление.

В-третьих, работа по пересмотру архивных дел осложняется неодно-кратными изменениями уголовного и уголовно-процессуального законодательства, территориального деления и переименованиями областей, краев, автономных округов, распадом Советского Союза на суверенные государства, принявшими свои, отличные от закона Российской Федерации нормативные документы о реабилитации жертв политических репрессий, утратой или уничтожением за истечением сроков хранения ряда архивных уголовных дел, наличием у осужденных нескольких фамилий (число которых доходит до тринадцати), указанием различных анкетных данных лица, осужденного к высшей мере социальной защиты - расстрелу, с анкетными данными, содержащимися в документах дела, и т. п.

Несмотря на колоссальный объем проделанной работы, органам прокуратуры Российской Федерации предстоит еще проверить 58 тысяч 900 архивных уголовных дел, а Прокуратуре Магаданской области - около 3 тысяч.

Наряду с пересмотром архивных уголовных дел органы прокуратуры рассматривают заявления заинтересованных лиц или общественных организаций о реабилитации лиц, необоснованно осужденных по политическим мотивам.

Прокуратурой Российской Федерации за время действия закона разрешено свыше 745 тысяч обращений граждан и организаций по вопросам реабилитации, восстановления нарушенных прав, предоставления льгот реабилитированным.

В соответствии с законом пострадавшими от политических репрессий и подлежащими реабилитации признаются следующие категории граждан:

- лица, непосредственно подвергшиеся политическим репрессиям;

- дети, находившиеся вместе с репрессированными родителями в местах лишения свободы;

- дети, супруга (супруг) расстреленных или умерших в местах лишения свободы и реабилитированных посмертно.

В 2003 году в прокуратуру области обратился житель Алтайского края М. с заявлением о реабилитации. Проверкой заявления установлено, что отец М. в 1938 году осужден по постановлению Тройки УНКВД по Дальстрою как организатор антисоветской саботажнической группы и за высказывание вражды против советской власти приговорен к высшей мере уголовного наказания - расстрелу. Постановление Тройки в отношении М. приведено в исполнение. Спустя 25 лет президиум Магаданского областного суда указанное постановление Тройки отменил и производство по уголовному делу прекратил за отсутствием в действиях отца М. состава преступления. Изучением хранящегося в архиве УВД области уголовного дела в отношении отца М. и приобщенных М. к заявлению документов установлено, что на М. и его отца распространяется действие Закона "О реабилитации жертв политических репрессий". После этого заявителю были направлены справки о его реабилитации и реабилитации отца. Данные справки М. необходимо предъявить в органы социального обеспечения населения по месту своего жительства для получения предусмотренных законом льгот.

Необходимо отметить, что дети признаются пострадавшими от политических репрессий и подлежащими реабилитации только в тех случаях, когда они родились до освобождения незаконно репрессированных по политическим мотивам родителей из места лишения свободы или до применения к последним высшей меры уголовного наказания - расстрела, а супруге (супругу) льготы предоставляются, если она (он) не вступила (вступил) в другой брак.

Так, гр-ке Г. 1954 года рождения отказано в реабилитации, поскольку ее отец, осужденный по политическим мотивам и впоследствии реабилитированный, был освобожден из мест лишения свободы Магаданской области в 1952 году.

Заявления о реабилитации перечисленных выше категорий граждан подаются самими репрессированными, любыми другими лицами или общественными организациями в органы прокуратуры по месту нахождения органа, принявшего решение о применении репрессии. Так, заявление о реабилитации лица, осужденного Военным трибуналом войск НКВД при Дальстрое, необходимо направлять в прокуратуру Магаданской области, а осужденного Особым совещанием при НКВД СССР - в прокуратуру города Москвы.

Законом установлен достаточно длительный срок рассмотрения заявлений о реабилитации - 3 месяца. Это связано с необходимостью получения сведений о судимости заявителя или его родителей, наличии в архиве УВД области архивных уголовного и личного дел, истребованием и изучением упомянутых дел, получением иных необходимых для решения вопроса о реабилитации данных из УВД или ФСБ области, а в ряде случаев - и из правоохранительных органов других регионов либо бывших союзных республик.

Большинство таких заявлений разрешаются положительно, однако в некоторых случаях в реабилитации отказывается.

Закон содержит перечень не подлежащих реабилитации лиц, в делах которых имеются достаточные доказательства в совершении следующих преступлений:

- измена Родине в форме шпионажа, выдачи военной или государственной тайны, перехода на сторону врага; шпионаж, террористический акт, диверсия;

- совершение насильственных действий в отношении гражданского населения и военнопленных, пособничество изменникам Родины и фашистским оккупантам в совершении таких действий во время Великой Отечественной войны;

- организация бандформирований, совершавших убийства, грабежи и другие насильственные действия, а также принимавших личное участие в совершении этих деяний в составе бандформирований;

- военные преступления, преступления против мира, против человечности и против правосудия.

В августе 2002 года в прокуратуру области обратился военный комиссар одного из городов Республики Украина по вопросу реабилитации гр-на К. После поступления обращения сразу же был сделан запрос о наличии у К. судимости в Информационный центр УВД области, который сообщил, что К. в 1946 году осужден Военным трибуналом войск МВД при Дальстрое по ст.58-1 "а" УК РСФСР за измену Родине и активное пособничество немецко-фашистским захватчикам. Изучением уголовного дела в отношении К., истребованного из архива органов контрразведки Омской области, установлено, что в 1992 году К. уже обращался с просьбой о реабилитации, однако постановлением президиума Магаданского областного суда его осуждение было признано законным и обоснованным. Прокуратурой области К. отказано в реабилитации, при этом разъяснено его право обжаловать указанное решение областного суда в Верховный суд РФ.

Прокуратурой Магаданской области на ближайшее время запланировано проведение комплекса мероприятий, направленных на дальнейшее восстановление справедливости в отношении необоснованно репрессированных граждан и их родственников.

Николай РУСАКОВ, и. о. старшего помощника прокурора Магаданской области, советник юстиции
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 20.2.2010, 1:55
Сообщение #23


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Фотокопия статьи с рассказом моего двоюродного деда Евгения Владимировича Епифанцева



О Епифанцевых см. здесь http://perevodika.ru/forum/index.php?showt...amp;#entry38903
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 1.3.2010, 19:52
Сообщение #24


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Карл Иванович уже не обидится. Он расстрелян


Мемориал жертвам сталинских репрессий появится рядом с часовней и «стеной плача». Ее оденут в мрамор и высекут на пилонах расстрельные имена. Однако не все, а по выбору

Хорошее дело. Долгожданное. Пора, пора там было порядок навести. Прибраться. Ведь сколько уже нашу несчастную часовню и громили, и поджигали, и прежним ее хозяевам, кому «Мемориал» ее передал как народный дар (поскольку строили методом народной стройки. - Авт.), особого дела до ее состояния не было: не ритуальное же учреждение, а как бы памятник. Ни отпеть нельзя, ни панихиду по просьбе родных да за плату, разве что киоск с божественной литературой какую-никакую денежку приносил…

Смотреть было больно, как все там ветшало, рушилось, заваливалось. Особенно тем, кто самой часовней с самого начала болел, собирал деньги, поднимал людей, архитекторов заинтересовывал, помогал строить. Ведь почти первыми в стране мы ее, первым «Мемориалом», поставили. В конце 80-х. За какие-то пять теплых месяцев! И раньше Хабаровска подобного рода памятник появился только в Свердловске, и открывал его там сам Андрей Сахаров, ну а магаданский подарок от Эрнста Неизвестного случился гораздо позже.

А у нас это место мемориальное и Солженицын посещал, и Ельцин, и Горбачев с Александром Николаевичем Яковлевым. Тоже все - живая история. Не говоря уже о том, что к Стене памяти, чтобы получить наконец возможность поклониться праху своих близких, прилетали родные расстрелянных здесь «врагов народа» со всего СССР, а потом уже после развода - из многих ставших самостоятельными государств. Из Прибалтики - чаще многих, Киргизии…

Конечно, со временем и само это бетонное сооружение, ушедшее от часовни в глубь кладбища на несколько десятков метров и нарушившее первоначальную архитектуру комплекса, превратилось в зрелище мало эстетическое. Поскольку места для новых табличек с именами уже не хватало и плиты приходилось сваривать встык. Но главное было в другом. Для всех, кто приходил сюда помянуть невинно убиенных, без большой разницы - погиб ли их близкий в лагере на Колыме или замучен был в Николаевской тюрьме НКВД, или принял смерть в Хабаровске - это место воспринималось как то единственное на земле, принявшее если не его прах, так хоть давшее успокоение.

На том же Хабаровском кладбище, кто интересовался в свое время темой сталинских репрессий или получал, к примеру, справки на своих родных, что «расстрелян имярек и погребен в Хабаровске», было несколько локальных захоронений. Мы их все объезжали в свое время, но основной же братской могилой был признан экспертами «Мемориала» и ветеранами УФСБ по Хабаровскому краю как раз тот многометровый ров, который начинался именно за поставленной потом часовней и проходил по линии сегодняшнего писательского сектора. На глубине трех метров, где и хоронили трупы сталинских жертв в два слоя.

Кучей, внавалку, под номерами и в одном исподнем. И если бы тогда, когда нам стало это известно, победила истошная идея вскрыть все могилы, докопаться до «наших» костей и провести эксгумацию, и доподлинно выяснить, сколько там лежит и чьи они пофамильно, была бы точно война. Но - успокоились. И замирились. И стало так: место установлено, там могло лежать, по самым скромным прикидкам, до 9 тысяч тел, и пусть земля им всем будет пухом.

И верующим, и атеистам, и коммунистам, и «кулакам», и «японским шпионам», и китайским перебежчикам бикинского участка советской границы, и тем, кого вынуждали под пытками оговаривать, и тем, кто приводил приговоры в исполнение, а потом ушел вслед за своими жертвами.

Так и было. А что же предполагается сделать теперь?

Это пока идея. Но уже, замечу, обсужденная кулуарно. С весьма интересными предложениями. Поскольку проект реконструкции часовни и Стены памяти весьма затратен (звучит такая аргументация), то необходимо провести зачистку расстрельных списков. Которые и будут помещены на мраморных пилонах, числом примерно в 4 тысячи единиц.

Задача подразделению по реабилитации УФСБ по Хабаровскому краю поставлена просто-таки авральная - уже к 15 марта провести ревизию всех данных, добыв искомое количество путем сокращения. Из общего массива таких имен, уже помещенных в 5 томов мемориальной Книги памяти «Хотелось бы всех поименно назвать». Правда, в нашем книжном варианте совсем другая арифметика: таких несчастных там числится больше 9 тысяч.

Есть разница?

Так кого же надо будет сократить? Цифра-то просто катастрофическая. Понятное дело, первыми под репрессии угодят иностранцы, так мыслится это дело авторам затеи. Кто не имел на момент встречи с нашими доблестными органами в сталинское время советского гражданства и автоматически переходил в ранг самых разных шпионов. Те же японцы, к примеру. Военнопленные - это, ребята, другая статья. Не стоит путать. Речь как раз идет о тех, кто работал в совместных предприятиях, на концессиях. Было, рассказывали, знаменитое расстрельное дело по АКО. Акционерному камчатскому обществу. Всю группу спецов, человек 50, поставили одновременно к стенке. И концы в воду.

А теперь вот - и как бы каяться незачем. Ведь - не граждане же Страны Советов.

Опять же - китайцы. Если взять за труд и вчитаться в Книгу памяти нашу мемориальскую, там наших южных соседей - сотни и сотни. Специалисты, проводившие реабилитацию, останавливаются на четырех-четырех с половиной тысячах расстрельных имен. Историки уже давно объяснили трагический «феномен» таких массовых репрессий в отношении китайских и тех же корейских граждан: многие бежали к нам в надежде спастись от японской агрессии, переходили границу семьями, деревнями…

И последняя категория, предназначенная на вылет. Это - наши прямые соседи: Еврейская автономия и все наши северяне, кому не «повезло» быть расстрелянным не в Хабаровске. Известно немногим, но я поясню, что в те страшные годы «врагов народа» отстреливали по нашему ДВК в трех географических точках. Где имелись условия - то бишь внутренние тюрьмы НКВД. Такие, как хабаровская, и в Николаевске с сахалинской Охой.

Так вот. Кто закончил свой земной путь за чертой города Хабаровска, придумали авторы сокращения, тем родственникам надо и посоветовать, чтобы устраивали в тех местах подобные мемориалы. А мы всех вряд ли можем облагодетельствовать…

Опять же беру в руки тома нашей мемориальской Книги памяти. Ну кому помешал - просто наугад попадаю - Карл Иванович Дельпер? Латыш, уроженец Риги, занесенный ветром на край земли, в Кульдур. Где и работал себе в санатории простым заведующим гаража. Арестовали в Биракане 14 февраля 1938-го, а в августе того же года и расстреляли в Хабаровске.

Или еще она экзотика. Долгвилло Леопольд Викентьевич, уроженец села Поповес Ковеской губернии, что в Литве. Литовец и пчеловод колхоза «Красный Дичун», был такой в селе Радде ЕАО. В марте 38-го забрали как врага, а уже в мае по постановлению Тройки и шлепнули в Хабаровске. Оба - у нас здесь и лежат. В ров попали, а в мрамор - не вышли пропиской, так?

Да Бог бы с ней, как говорится, с той Охой. Хотя знаю многих детей, уже успевших в Хабаровске постареть за долгие годы ожидания правды о своих безвинно расстрелянных на Сахалине родителях, помогавших собирать нам деньги на часовню, передавших личные архивы в наш краеведческий и в архив, наш актив «Мемориала», они-то чем провинились? Что теперь, на новом мемориале не отыщут родных фамилий?

Не могу этого ни понять, ни объяснить.

Ужас. Стыд. И позор всем нам, если сегодня мы устроим разборки на костях. Вот бы дедушка Сталин порадовался! Какой подарочек к 50-летию его кончины. Просто класс.

Ирина Полникова

Источник: Молодой Дальневосточник




Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 5.3.2010, 2:24
Сообщение #25


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Решение Политбюро ЦК ВКП(б) и оперативный приказ наркома внутренних дел об антисоветских элементах


Решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П51/94 от 2 июля 1937 г.
94. — Об антисоветских элементах.
Послать секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следующую телеграмму:

“Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, — являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке”.



СЕКРЕТАРЬ ЦК И. СТАЛИН.

АП РФ, ф.3, Оп.58. Д.212. Л.32. Подлинник. Машинопись




--------------------------------------------------------------------------------

ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ С.С.С.Р. № 00447 об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов.
30 июля 1937 года.
Гор. Москва.

Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудпоселков. Осело много, в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетронутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий (эсеров, грузмеков, дашнаков, муссаватистов, иттихадистов и др.), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т.п.

Часть перечисленных выше элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительства.

Кроме того, в деревне и городе до сих пор еще гнездятся значительные кадры уголовных преступников — скотоконокрадов, воров-рецидивистов, грабителей и др. отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывающихся от репрессий. Недостаточность борьбы с этими уголовными контингентами создала для них условия безнаказанности, способствующие их преступной деятельности.

Как установлено, все эти антисоветские элементы являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых областях промышленности.

Перед органами государственной безопасности стоит задача — самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства.

В соответствии с этим ПРИКАЗЫВАЮ — С 5 АВГУСТА 1937 ГОДА ВО ВСЕХ РЕСПУБЛИКАХ, КРАЯХ и ОБЛАСТЯХ НАЧАТЬ ОПЕРАЦИЮ ПО РЕПРЕССИРОВАНИЮ БЫВШИХ КУЛАКОВ, АКТИВНЫХ АНТИСОВЕТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ и УГОЛОВНИКОВ.

В УЗБЕКСКОЙ, ТУРКМЕНСКОЙ, ТАДЖИКСКОЙ и КИРГИЗСКОЙ ССР ОПЕРАЦИЮ НАЧАТЬ С 10 АВГУСТА с. г., А В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОМ И КРАСНОЯРСКОМ КРАЯХ и ВОСТОЧНО-СИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ — С 15-го АВГУСТА с. г.

При организации и проведении операций руководствоваться следующим:

1. КОНТИНГЕНТЫ, ПОДЛЕЖАЩИЕ РЕПРЕССИИ.
1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу.

7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность.

9. Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельско-хозяйственных предприятиях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве.

II. О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ РЕПРЕССИРУЕМЫМ И КОЛИЧЕСТВЕ ПОДЛЕЖАЩИХ РЕПРЕССИИ.
1. Все репрессируемые кулаки, уголовники и др. антисоветские элементы разбиваются на две категории:

а) к первой категории относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках — РАССТРЕЛУ.

б) ко второй категории относятся все остальные менее активные, но все же враждебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них, заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки.

2. Согласно представленным учетным данным Наркомами республиканских НКВД и начальниками краевых и областных управлений НКВД утверждается следующее количество подлежащих репрессии:

Первая Вторая

категория категория ВСЕГО


1. Азербайджанская ССР 1500 3750 5250

2. Армянская ССР 500 1000 1500

3. Белорусская ССР 2000 10000 12000

4. Грузинская ССР 2000 3000 5000

5. Киргизская ССР 250 500 750

6. Таджикская ССР 500 1300 1800

7. Туркменская ССР 500 1500 2000

8. Узбекская ССР 750 4000 4750

9. Башкирская АССР 500 1500 2000

10. Бурято-Монгольская АССР 350 1500 1850

11. Дагестанская АССР 500 2500 3000

12. Карельская АССР 300 700 1000

13. Кабардино-Балкарская АССР 300 700 1000

14. Крымская АССР 300 1200 1500

15. Коми АССР 100 300 400

16. Калмыцкая АССР 100 300 400

17. Марийская АССР 300 1500 1800

18. Мордовская АССР 300 1500 1800

19. Немцев Поволжья АССР 200 700 900

20. Северо-Осетинская АССР 200 500 700

21. Татарская АССР 500 1500 2000

22. Удмуртская АССР 200 500 700

23. Чечено-Ингушская АССР 500 1500 2000

24. Чувашская АССР 300 1500 1800

25. Азово-Черноморский край 5000 8000 13000

26. Дальне-Восточный край 2000 4000 6000

27. Западно-Сибирский край 5000 12000 17000

28. Красноярский край 750 2500 3250

29. Орджоникидзевский край 1000 4000 5000

30. Восточно-Сибирский край 1000 4000 5000

31. Воронежская область 1000 3500 4500

32. Горьковская область 1000 3500 4500

33. Западная область 1000 5000 6000

34. Ивановская область 750 2000 2750

35. Калининская область 1000 3000 4000

36. Курская область 1000 3000 4000

37. Куйбышевская область 1000 4000 5000

38. Кировская область 500 1500 2000

39. Ленинградская область 4000 10000 14000

40. Московская область 5000 30000 35000

41. Омская область 1000 2500 3500

42. Оренбургская область 1500 3000 4500

43. Саратовская область 1000 2000 3000

44. Сталинградская область 1000 3000 4000

45. Свердловская область 4000 6000 10000

46. Северная область 750 2000 2750

47. Челябинская область 1500 4500 6000

48. Ярославская область 750 1250 2000

УКРАИНСКАЯ ССР

1. Харьковская область 1500 4000 5500

2. Киевская область 2000 3500 5500

3. Винницкая область 1000 3000 4000

4. Донецкая область 1000 3000 4000

5. Одесская область 1000 3500 4500

6. Днепропетровская область 1000 2000 3000

7. Черниговская область 300 1300 1600

8. Молдавская АССР 200 500 700

КАЗАХСКАЯ ССР

1. Северо-Казахст. область 650 300 950

2. Южно-Казахст.область 350 600 950

3. Западно-Казахст. область 100 200 300

4. Кустанайская область 150 450 600

5. Восточно-Казахст. область 300 1050 1350

6. Актюбинская область 350 1000 1350

7. Карагандинская область 400 600 1000

8. Алма-Атинская область 200 800 1000

Лагеря НКВД 10000 — 10000


3. Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права самостоятельно их превышать. Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются.

В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства.

Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории — во вторую категорию и, наоборот — разрешается.

4. Семьи приговоренных по первой и второй категории как правило не репрессируются.

Исключение составляют:

а) Семьи, члены которых способны к активным антисоветским действиям. Члены такой семьи, с особого решения тройки, подлежат водворению в лагеря или трудпоселки.

б) Семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживающие в пограничной полосе, подлежат переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей.

в) Семьи репрессированных по первой категории, проживающие в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове на Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры и Сухуми, подлежат выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за исключением пограничных районов.

5. Все семьи лиц, репрессированных по первой и второй категориям, взять на учет и установить за ними систематическое наблюдение.

III. ПОРЯДОК ПРОВЕДЕНИЯ ОПЕРАЦИИ.
1. Операцию начать 5 августа 1937 года и закончить в четырехмесячный срок.

В Туркменской, Таджикской, Узбекской и Киргизской ССР операцию начать 10 августа с. г., а в Восточно-Сибирской области, Красноярском и Дальневосточном краях — с 15-го августа с. г.

2. В первую очередь подвергаются репрессиям контингенты, отнесенные к первой категории.

Контингенты, отнесенные ко второй категории, до особого на то распоряжения репрессии не подвергаются.

В том случае, если нарком республиканского НКВД, начальник управления или областного отдела НКВД, закончив операцию по контингентам первой категории, сочтет возможным приступить к операции по контингентам, отнесенным ко второй категории, он обязан, прежде чем к этой операции фактически приступить — запросить мою санкцию и только после получения ее, начать операцию.

В отношении всех тех арестованных, которые будут осуждены к заключению в лагеря или тюрьмы на разные сроки, по мере вынесения приговоров доносить мне сколько человек, на какие сроки тюрьмы или лагеря осуждено. По получении этих сведений я дам указания о том, каким порядком и в какие лагеря осужденных направить.

3. В соответствии с обстановкой и местными условиями территория республики, края и области делится на оперативные сектора.

Для организации и проведения операции по каждому сектору формируется оперативная группа, возглавляемая ответственным работником НКВД республики, краевого или областного Управления НКВД, могущим успешно справиться с возлагаемыми на него серьезными оперативными задачами.

В некоторых случаях начальниками оперативных групп могут быть назначены наиболее опытные и способные начальники районных и городских отделений.

4. Оперативные группы укомплектовать необходимым количеством оперативных работников и придать им средства транспорта и связи.

В соответствии с требованиями оперативной обстановки группам придать войсковые или милицейские подразделения.

5. На начальников оперативных групп возложить руководство учетом и выявлением подлежащих репрессированию, руководство следствием, утверждение обвинительных заключений и приведение приговоров троек в исполнение.

Начальник оперативной группы несет ответственность за организацию и проведение операции на территории своего сектора.

6. На каждого репрессированного собираются подробные установочные данные и компрометирующие материалы. На основании последних составляются списки на арест, которые подписываются начальником оперативной группы и в 2-х экземплярах отсылаются на рассмотрение и утверждение Наркому внутренних дел, начальнику управления или областного отдела НКВД.

Нарком внутренних дел, начальник управления или областного отдела НКВД рассматривает список и дает санкцию на арест перечисленных в нем лиц.

7. На основании утвержденного списка начальник оперативной группы производит арест. Каждый арест оформляется ордером. При аресте производится тщательный обыск. Обязательно изымаются: оружие, боеприпасы, военное снаряжение, взрывчатые вещества, отравляющие и ядовитые вещества, контрреволюционная литература, драгоценные металлы в монете, слитках и изделиях, иностранная валюта, множительные приборы и переписка.

Все изъятое заносится в протокол обыска.

8. Арестованные сосредотачиваются в пунктах по указаниям Наркомов внутренних дел, начальников управлений или областных отделов НКВД. В пунктах сосредоточения арестованных должны иметься помещения, пригодные для размещения арестованных.

9. Арестованные строго окарауливаются. Организуются все мероприятия, гарантирующие от побегов или каких-либо эксцессов.

IV. ПОРЯДОК ВЕДЕНИЯ СЛЕДСТВИЯ.
1. На каждого арестованного или группу арестованных заводится следственное дело. Следствие проводится ускоренно и в упрощенном порядке.

В процессе следствия должны быть выявлены все преступные связи арестованного.

2. По окончании следствия дело направляется на рассмотрение тройки.

К делу приобщаются: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение.

V. ОРГАНИЗАЦИЯ и РАБОТА ТРОЕК
1. Утверждаю следующий персональный состав республиканских, краевых и областных троек:

Азербайджанская ССР председатель — Сумбатов,
члены Теймуркулиев, Джангир Ахунд Заде.
Армянская ССР председатель — Мугдуси
члены Миквелян, Тернакалов
Белорусская ССР председатель — Берман
члены Селиверстов, Потапенко
Грузинская ССР председатель — Рапава
члены Талахадзе, Церетели
Киргизская ССР председатель — Четвертаков
члены Джиенбаев, Гуцуев
Таджикская ССР председатель — Тарасюк
члены Ашуров, Байков
Туркменская ССР председатель — Нодев
члены Анна Мухамедов, Ташли Анна Мурадов
Узбекская ССР председатель — Загвоздин
Икрамов, Балтабаев
Башкирская АССР председатель — Бак
члены Исанчурин, Цыпнятов
Бурято-Монгольская АССР председатель — Бабкевич
члены Доржиев, Гросс
Дагестанская АССР председатель — Ломоносов
члены Самурский, Шиперов
Карельская АССР председатель — Тенисон
члены Михайлович, Никольский
Кабардино-Балкарская АССР председатель — Антонов
члены Калмыков, Хагуров
Крымская АССР председатель — Павлов
члены Трупчу, Монаков
Коми АССР председатель — Ковалев
члены Семичев, Литин
Калмыцкая АССР председатель — Озеркин
члены Хонхошев, Килганов
Марийская АССР председатель — Карачаров
члены Врублевский, Быстряков
Мордовская АССР председатель — Вейзагер
члены Михайлов, Поляков
Немцев Поволжья АССР председатель — Далингер
члены Люфт, Анисимов
Северо-Осетинская АССР председатель — Иванов
члены Тогоев, Коков
Татарская АССР председатель — Алимасов
члены Лепа, Мухамедзянов
Удмуртская АССР председатель — Шленов
члены Барышников, Шевельков
Чечено-Ингушская АССР председатель — Дементьев
члены Егоров, Вахаев
Чувашская АССР председатель — Розанов
члены Петров, Елифанов
Азово-Черноморский край председатель — Каган
члены Евдокимов, Иванов
Дальне-Восточн. край председатель — Люшков
члены Птуха, Федин
Западно-Сибирск. край председатель — Миронов
члены Эйхе, Барков
Красноярский край председатель — Леонюк
члены Горчаев, Рабинович
Орджоникидзевский край председатель — Булах
члены Сергеев, Розит
Восточно-Сибирская область председатель — Лупекин
члены Юсуп Хасимов, Грязнов
Воронежская область председатель — Коркин
члены Анфимов, Ярыгин
Горьковская область председатель — Лаврушин
члены Огурцов, Устюжанинов
Западная область председатель — Каруцкий
члены Билинский, Коротченко
Ивановская область председатель — Радзивиловский
члены Носов, Карасик
Калининская область председатель — Домбровский
члены Рабов, Бобков
Курская область председатель — Симановский
члены Пискарев, Никитин
Куйбышевская область председатель — Попашенко
члены Нельке, Клюев
Кировская область председатель — Газов
члены Мухин, Наумов
Ленинградская область председатель — Заковский
члены Смородин, Позерн
Московская область председатель — Реденс
члены Маслов, Волков
Омская область председатель — Горбач
члены Булатов, Евстигнеев
Оренбургская область председатель — Успенский
члены Нарбут, Митрофанов
Саратовская область председатель — Стромин
члены Андреев, Калачев
Сталинградская область председатель — Раев
члены Семенов, Румянцев
Свердловская область председатель — Дмитриев
члены Абаляев, Грачев
Северная область председатель — Бак
члены Коржин, Рябов
Челябинская область председатель — Чистов
члены Рындин, Малышев
Ярославская область председатель — Ершов
члены Полумордвинов, Юрчук
У. С. С. Р.

Харьковская область председатель — Шумский
члены Гикало, Леонов
Киевская область председатель — Шаров
члены Кудрявцев, Гинзбург
Винницкая область председатель — Гришин
члены Чернявский, Ярошевский
Донецкая область председатель — Соколинский
члены Прамнэк, Руденко
Одесская область председатель — Федоров
члены Евтушенко,
Днепропетровская область председатель — Кривец
члены Марголин, Цвик
Черниговская область председатель — Корнев
члены Маркитан, Склярский
Молдавская АССР председатель — Рогаль
члены Тодрес, Колодий
КАЗАХСКАЯ ССР

Северо-Казахст. обл. председатель — Панов
члены Степанов, Сегизбаев
Южно-Казахст. обл. председатель — Пинтель
члены Досов, Случак
Западно-Казахст. обл. председатель — Ромейко
члены Сатарбеков, Спиров
Кустанайская область председатель — Павлов
члены Кузнецов, Байдаков
Восточно-Казахст. обл. председатель — Чирков
члены Свердлов, Юсупов
Актюбинская обл. председатель — Демидов
члены Мусин, Стецура
Карагандинская область председатель — Адамович
члены Духович, Пинхасик
Алма-Атинская область председатель — Шабанбеков
члены Садвакасов, Кужанов

2. На заседаниях троек может присутствовать (там где он не входит в состав тройки) республиканский краевой или областной прокурор.

3. Тройка ведет свою работу или, находясь в пункте расположения соответствующих НКВД, УНКВД или областных отделов НКВД или выезжая к местам расположения оперативных секторов.

4. Тройки рассматривают представленные им материалы на каждого арестованного или группу арестованных, а также на каждую подлежащую выселению семью в отдельности.

Тройки, в зависимости от характера материалов и степени социальной опасности арестованного, могут относить лиц, намеченных к репрессированию по 2 категории — к первой категории и лиц, намеченных к репрессированию по первой категории — ко второй.

5. Тройки ведут протоколы своих заседаний, в которые и записывают вынесенные ими приговора в отношении каждого осужденного.

Протокол заседания тройки направляется начальнику оперативной группы для приведения приговоров в исполнение. К следственным делам приобщаются выписки из протоколов в отношении каждого осужденного.

VI. ПОРЯДОК ПРИВЕДЕНИЯ ПРИГОВОРОВ В ИСПОЛНЕНИЕ.
1. Приговора приводятся в исполнение лицами по указаниям председателей троек, т.е. наркомов республиканских НКВД, начальников управлений или областных отделов НКВД.

Основанием для приведения приговора в исполнение являются — заверенная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и специальное предписание за подписью председателя тройки, вручаемые лицу, приводящему приговор в исполнение.

2. Приговора по первой категории приводятся в исполнение в местах и порядком по указанию наркомов внутренних дел, начальников управления и областных отделов НКВД с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение.

Документы об исполнении приговора приобщаются в отдельном конверте к следственному делу каждого осужденного.

3. Направление в лагеря лиц, осужденных по 2 категории производится на основании нарядов, сообщаемых ГУЛАГ’ом НКВД СССР.

VII. ОРГАНИЗАЦИЯ РУКОВОДСТВА ОПЕРАЦИЙ И ОТЧЕТНОСТЬ.
1. Общее руководство проведением операций возлагаю на моего заместителя — Начальника главного управления государственной безопасности — Комкора тов. ФРИНОВСКОГО.

Для проведения работы, связанной с руководством операций, сформировать при нем специальную группу.

2. Протоколы троек по исполнении приговоров немедленно направлять начальнику 8-го Отдела ГУГБ НКВД СССР с приложением учетных карточек по форме № 1.

На осужденных по 1 категории одновременно с протоколом и учетными карточками направлять также и следственные дела.

3. О ходе и результатах операции доносить пятидневными сводками к 1, 5, 10, 15, 20 и 25 числу каждого месяца телеграфом и подробно почтой.

4. О всех вновь вскрытых в процессе проведения операции контрреволюционных формированиях, возникновении эксцессов, побегах за кордон, образовании бандитских и грабительских групп и других чрезвычайных происшествиях доносить по телеграфу — немедленно.

* * *

При организации и проведении операции принять исчерпывающие меры к тому, чтобы не допустить: перехода репрессируемых на нелегальное положение; бегства с мест жительства и особенно за кордон; образования бандитских и грабительских групп, возникновения каких-либо эксцессов.

Своевременно выявлять и быстро пресекать попытки к совершению каких-либо активных контрреволюционных действий.



НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

(Н. ЕЖОВ)

ВЕРНО: М.ФРИНОВСКИЙ

ЦА ФСБ РФ, Ф.66, Оп. 5. Д. 2 Л.155-174. Подлинник



Сообщение отредактировал Игорь Львович - 5.3.2010, 3:45
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 7.3.2010, 6:43
Сообщение #26


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Дядя Ваня и мировая революция
--------------------------------------------------------------------------------

Руководитель минусинского "Мемориала" археолог Н. В. Леонтьев часто делится со мной новинками - обнаруженными архивными документами о репрессированных. На этот раз спрашивает:

- А тебе не знакома такая личность - идринский мельник Спиридонов?

И у меня как-то непроизвольно вырвалось:

-Дядя Ваня? Как же, знаком.

И в памяти - целый ворох и замет прошлого, и чувств, отдаленных на целых три четверти века. Я всего раз или два видел Ивана Николаевича Спиридонова, дальнего родственника. Он был мужем сестры моего деда. А в жизни моего отца со Спиридоновыми связано важное событие - жена Спиридонова Парасковья Леонтьевна настояла на том, чтобы мой отец, подававший некоторые успехи в учебе, закончил церковно-приходскую школу - хоть бы один грамотный был в нашей родове. Это в дальнейшем определило жизненный путь отца в армии: он стал интендантским унтером, а в селе числился среди грамотеев, что сказывалось то благом, а то и бедой. Главное же в том, что в годы первой империалистической войны, когда отца взяли в армию, а в семье остались с матерью ребятишки малые, мельник и мельничиха помогали нам выжить.

Спиридоновы наряду с Гагаркиными и другими старожилами были основателями села Идринского на реке Сыда. А водяная мельница на нижней окраине села считалась самой большой в округе. И с годами, так сказать, совершенствовалась. Иван Николаевич хоть и не имел образования механика, но постоянно улучшал предприятие свое. Простые водяные колеса заменил турбинными, увеличил число поставов - жерновов до шести. А потом, еще до революции, поставил динамо-машину и засветил электролампочки на мельнице и в своем двухэтажном доме неподалеку от плотины. Мельница Спиридонова соперничала в качестве помола, до крупчатого, с известной Баландинской паровой мельницей на горе Унюк под селом Абаканским, переименованным в Краснотуранск.

А документами, с которыми меня знакомил Н. Леонтьев, была жалоба Спиридонова на необоснованные, как он считал, притеснения его идринскими властями с первых лет советской власти. К жалобе прилагались решения о начислении налогов на бывшего мельника в 1929-1930 годах. 15 листов дела подтверждали обоснованность жалобы. 28 октября 1930 года он пишет:

"Шесть лет тому назад я был лишен избирательных прав, так как в хозяйстве имелась водяная мельница. Я существовал на небольшой посев и на квартирную плату. Производить больший посев я не мог в силу того, что достиг 60-летнего возраста, а жена моя - 62-летнего возраста. Больше в семье никого не было.

Ввиду того что я лишенец, в начале 1930 года мне было предъявлено требование сдать хлебные излишки, хотя у меня таковых не было. За несдачу хлебных излишков в феврале 1930 года я был предан суду и мне был вынесен обвинительный приговор: я был присужден к двум годам лишения свободы и к пяти годам ссылки.

27 сентября 1930 года по жалобе моей приговор суда был отменен и я из-под стражи освобожден. В настоящее время проживаю в городе Минусинске.

Принимая во внимание, что владеть мельницей я перестал двенадцать лет назад, что с момента сдачи мельницы до настоящего времени, несмотря на старость, я занят исключительно полезным общественным трудом, что мой преклонный возраст делает меня совершенно социально безопасным, я ходатайствую о восстановлении в избирательных правах. Спиридонов Иван Н.".

Из первого документа о хозяйстве и личности Спиридонова от 29 июля 1929 года узнаем, что бывший мельник "отнесен по характеристике хозяйства к числу явно кулацких и привлечен к обложению в индивидуальном порядке вследствие того, что в хозяйстве имеется сепаратор, посредством которого эксплуатируется население, и он сдает в аренду квартиру, чем извлекает нетрудовой доход".

Далее исчисляется якобы общий доход И. Спиридонова: от земельного заработка - 610 рублей, исчисленный за счет других поступлений доход 795 рублей. Заметим, это при том, что в ту пору пуд хлеба стоил 75-80 копеек, а квартплата не составляла и десятка рублей с человека в год.

Явное и преднамеренное завышение дохода и налогов особенно видно было "на эксплуатации сепаратора": она была увеличена в десятки раз против фактической. Как и квартплата с жильцов - семьи попа и ссыльных.

Спиридонов приводит фактические доходы, доказывая неверность начисления налога. В ответ на это 3 января 1930 года решением Идринского сельсовета он и лишается избирательных прав с таким пояснением:

"До 1920 года имел крупное мельничное предприятие - турбины работали на шести поставах, при котором держал постоянных работников (Лавенков, Субботин и др.). Принимал активное участие в свержении Советской власти (надо понимать - при колчаковщине. - А. Ш.). И потому лишить избирательных прав его и его жену Марию".

В следующие месяцы налоги на него все больше нарастают. И дело передается в суд. И его приговорили: 2 года лишения свободы и 5 лет ссылки.

Иван Николаевич не согласен с тем, что участвовал в свержении Советов в 1918 году. Он лишь вновь стал владельцем своей мельницы в эту пору, которую муниципализировали - отбирали у него на короткое время при установлении власти Советов в конце 1917 года. Человек надеется на закон и справедливость. И как мы выше видим, в одном преуспел: судимость с него сняли. Но он добивался и восстановления в правах, снятия с него клейма лишенца. Но не учел политической обстановки в переломные годы коллективизации и раскулачивания, отказа от политики нэпа. А идринские власти, узнав о решении суда в Минусинске, сочли себя оскорбленными. И тогда-то и состряпали бумагу о нем как о колчаковце, противнике советской власти. А такие наветы и не разбирались. Срочно был пересмотрен приговор, вынесено скорое решение "расстрелять". И тут же привели приговор в исполнение...

После расстрела Спиридонова жена Парасковья Леонтьевна (муж ее звал более благозвучным именем Мария, и это вошло в официальные бумаги) еще навещала тюрьму, пока окольным путем не дошли до нее вести, что Иван расстрелян. Родных и в самом деле у Спиридоновых не было. Дочь, оставив двух девочек, умерла. А вскоре погиб и зять. Девочек взяла себе на содержание бабушка по отцовской линии. К ней в Абаканское и отправилась Парасковья-Мария.

Как разворачивались события дальше, мне рассказала тетушка - старшая сестра отца Фекла Нестеровна Быкова. Жила она в Листвягово, что расположено в устье Тубы. Как-то поздней осенью ночью она услышала стук в ставню.

-Кто там? Чего нужно? - спросила она.

- Это я, Парасковья Леонтьевна, да не зажигай огня.

Гостья была изможденной, почерневшей. И рассказала, что, узнав о расстреле мужа, она тайком покинула Минусинск и добиралась до Абаканского, где должны были находиться ее внучки. Изголодалась, днем часто пережидала до темноты, прячась в стогах.

Здесь, в Листвягово, она помылась, переоделась и затемно - снова в дорогу. Позже до Феклы Нестеровны дошли слухи о том, что, хотя и с "волчьим билетом", т. е. не восстановленная в правах, Парасковья прижилась в Абаканском. Ее не трогали власти, а бывшие работники защищали свою прежнюю хозяйку за ее отзывчивость и доброту. Там и похоронена она.

-А молодой-то как верба красная была, загляденье, -окунулась в воспоминания тетушка. - Только часто жаловалась: за богатство, за мельницу выдали ее тятенька с маменькой. И всем был хорош Иван, работящий и смекалистый, все приумножал богатство. Да вот запои, бывало, отрывали его от дел. Но опохмелится - снова как сумасшедший включается в работу, словно оправдание ищет в этом.

Двухэтажный дом Спиридоновых я еще застал в начале пятидесятых. В нем побывал по делам, когда там размещалось районное отделение милиции. И чем-то комнаты эти были знакомы мне, значит, в детстве доводилось бывать здесь. Ведь моя старшая сестра Федора долго жила у Спиридоновых, помогая хозяевам по дому.

Напомнило мне о Спиридоновых и такое обстоятельство. В 1937 году, работая в Красноярском краевом радио, я освещал предвыборную кампанию. Один из кандидатов в депутаты Верховного Совета утверждал, что в первые годы советской власти он, будучи в руководящем составе Идринской волости, организовал одним из первых на юге края электроснабжение в школе и ряде районных организаций. Значит, наследство Ивана Николаевича Спиридонова осталось на долгие годы для людей, хотя и присваивалось некоторыми ловкачами. Правда, ни мельницы, ни даже плотины спиридоновской уже не было. Новые хозяева все разорили.

И сейчас порой думается: а так ли следовало начинать нашим отцам-дедам новую жизнь - крутым переломом устоев жизни и нажитого опыта старших? Не просто половодье размыло плотину, а бесхозяйственное, безответственное отношение к общей собственности. Утрата опыта, выучки и предприимчивости каждого человека обедняет общечеловеческое достояние. Как в прошлом, так и в сегодняшние дни. Особенно в селах, где люди поставлены в условия не просто выживания, а вымирания, хотя и работают от зари до зари и с ориентиром на обеспеченную жизнь.
- Оставалась до сих пор, кроме нищенской зарплаты, подпора - выращивать скот, - жалуется мне однофамилец Николай Владимирович, житель Идринского. - Но вот вырастили на продажу бычка и телочку. Думали, сдадим вместе с подсвинками и хватит на жилье. Ан нет, власти краевые сочли, что лучше завезти из Тувы мясо яков да еще прикупать скот в соседних областях. И теперь и по дешевке нам некуда сдать свой скот. Что же остается делать? Как многие - браться за бутылку? Не дадут людям жить реформаторы.

В последние годы я веду активную переписку с "новым немцем", с детства знакомым по совместному пребыванию моей жены в "доме детей врагов народа" - Костей, Константином Владимировичем Шубриковым. Отец его был до ареста и расстрела в 1937 году вторым секретарем Новосибирского обкома партии. А отец моей Ирины, тоже расстрелянный, - бывший руководитель ГУТАП (управления тракторно-автомобильной промышленности) и организатор первой в Сибири МТС под Новосибирском. Оба реабилитированы. И каждый в своем деле был знатоком и болел за него по-хозяйски. Костя прошел войну, был трижды ранен. Женился на немке. Дети переехали в Германию. И под старость лет и родителю пришлось отбыть в те же места, к немцам, против которых воевал.

Высмотрел тамошнюю жизнь, побывал и в соседних странах в качестве туриста. И задает в письмах вопрос: "Почему мы, русские, живем хуже западников, хотя работаем не хуже и соображаем во многом получше? В чем причина?"

И одну из причин называет: "Не ценим ни себя, ни ближних за добрые дела и поступки. Не держимся хватко за приобретенный опыт, выучку, за достаток свой. Легко поддаемся призывам к переменам с привлекательными посулами светлого будущего. А отсюда и согласие на всякие переустройства и переделы. Миримся с войнами, революциями, реформами и вообще клюем на любую "свежинку". А разве это не так? Проанализируйте последние полтора десятка лет с песнями горбачевско-ельцинских сирен. Разумный Одиссей не поддался их чарам, а мы кинулись к обещаниям полного корыта пойла, проголосовали. А думали ли - за что, за какие блага?

А сколько по-настоящему ценного и нужного, накопленного и за годы советской власти утраченного, отдали не за понюх табаку, бездумно полагая, что обещанная новизна и в самом деле сократит ограбление нас то властями, то ловкачами. Безмерная вера - от чего она? От нашей природной доброты с верой в лучшее в человеке или от нежелания трезво сопоставить процессы минувшего и нынешнего?

Мне нередко вспоминается судьба дяди Вани, по-своему талантливого, деятельного, смышленого хозяина. Образ его выветрило время - сколько лет минуло! А тут выпала удача снова увидеть его - на фотографии. Внук в своей заводской газете в Зеленогорске коротко поведал о нашей родословной с упоминанием Спиридоновых. По телефону разыскала его женщина и сообщила, что ее отец Василий Лавенков (упоминающийся в архивных документах как работник на мельнице Спиридоновых) фотографировался с хозяевами еще до революции. И внучки-сиротки Спиридоновых, еще совсем малые на снимке. И какие-то друзья.

И вот передо мной эта фотография. Слева Парасковья-Мария положила на плечо Ивана Николаевича руку, как бы предупреждая - пусть эта рюмка будет первой и последней. У ног - их внучки. В середине снимка в казацкой папахе - незнакомый, справа пожилая чета у граммофона, а за их спиной - Василий Максимович Лавенков, отец Галины Васильевны Курной, сохранивший старинный снимок. Мне он особенно ценен тем, что, по рассказам старших, самой душевной и работящей в нашей родове была моя прабабушка Алена Ивановна, прожившая почти девяносто лет.

- А на бабоньку Алену была похожа ее дочь Параша, что за идринским мельником жила, - сообщила Фекла Нестеровна. Так вот выглядела наша прародительница, человек с нелегкой, но светлой судьбой, пример для всех нас в трудолюбии, добронравии, человечности. Разве эти качества ушли от нас, загорожены минувшим столетием, не сохранились ни в ком как наследственный дар предков? Только к этому нам бы ясность мысли и твердость характера в отстаивании самих себя, своего достоинства. И стойкости в утверждении осмысленного своего места в этом мире.

Афанасий Шадрин.
Минусинск.
"Красноярский рабочий" 20.05.2003г.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 7.3.2010, 7:11
Сообщение #27


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Станица Радде - родина моей бабушки, Любови Владимировны Епифанцевой.
Вот далеко не полный список односельчан пострадавших от репрессий:

Таскаев Степан Иванович
Родился в 1903 г., Еврейская АО, Бирский р-н, с. Радде; русский; колхоз "Красный Дичун", колхозник. Проживал: ЕАО, Бирский р-н, с. Радде, ДВК..
Арест. ОУНКВД по ЕАО 4 июля 1938 г.
Приговорен: тройка при УНКВД по ДВК 14 октября 1938 г., обв.: по ст. 58-2-7-11 УК РСФСР..
Приговор: к 10 годам ИТЛ. Реабилитирован 14 ноября 1956 г. определением Военного Трибунала ДВО дело прекращено за отсутствием состава преступления
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Таскаев Трофим Иванович
Родился в 1907 г., Еврейская АО, с. Радде; русский; конюх в колхозе. Проживал: ЕАО, с. Радде, ДВК..
Арест. ОУНКВД по ЕАО 29 августа 1938 г.
Приговорен: тройка при УНКВД по ДВК 14 октября 1938 г., обв.: по ст. 58-2-11 УК РСФСР..
Приговор: ВМН. Расстрелян 27 октября 1938 г. Место захоронения - г. Хабаровск. Реабилитирован 20 марта 1962 г. постановлением президиума областного суда ЕАО дело прекращено за отсутствием состава преступления
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Харин Дмитрий Елизарович
1906 г.р. Место рождения: ЕАО, Бирский р-н, с. Радде, ДВК; русский; Колхозник; место проживания: ЕАО, с. Радде, ДВК.
Арест: 17.02.1938 Арест. Бирским РО НКВД ЕАО
Осужд. 31.03.1938 тройка при УНКВД по ДВК. Обв. по ст. 58-2-11 УК РСФСР.
Расстр. 27.05.1938. Место расстрела: г. Хабаровск
Реаб. 06.08.1958 Постановлением президиума областного суда ЕАО, основание: Дело прекращено за отсутствием состава преступления
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Епифанцев Александр Владимирович
1908 г.р. Место рождения: ЕАО, Бирский р-н, с. Марьино; русский; счетовод колхоза; место проживания: ЕАО., Бирский р-н, с. Радде
Арест: 11.03.1938
Осужд. 26.03.1938 тройка при УНКВД по ДВК. Обв. по ст.ст. 58-7, 58-11 УК РСФСР.
Расстр. 19.05.1938. Место расстрела: г. Хабаровск
Реаб. 15.04.1960 По постановлению президиума областного суда ЕАО, основание: за отсутствием состава преступления.
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Епифанцев Евгений Владимирович
1912 г.р. Место рождения: ЕАО, Бирский р-н, с. Радде; русский; тракторист колхоза "Красный Дичун"; место проживания: ЕАО., Бирский р-н, с. Радде
Арест: 03.04.1938 Арест. Бирским ОУНКВД
Осужд. 29.04.1938 тройка при УНКВД по ДВК. Обв. по ст. 58-1а УК РСФСР.
Приговор: к 10 годам концлагеря.
Реаб. 23.08.1958 Постановлением президиума областного суда ЕАО, основание: Дело прекращено за недоказанностью обвинения
Источник: Книга памяти Хабаровского края
13639. Харин Павел Александрович, русский, 1874 г. р., уроженец с. Радде Биробиджанского р-на ЕАО, где жил, работал в колхозе. Арестован в марте 1933 г. Постановлением тройки ПП ОГПУ ДВК 19.02.1934 г. приговорен к 3 годам концлагерей условно. Реабилитирован 26.10.1970 г. постановлением президиума Амурского облсуда. Дело П-73877.
13634. Харин Алексей Иванович, русский, 1911 г. р., уроженец с. Радде ЕАО. Работал рабочим в Архаринском леспромхозе. Арестован 27.03.1938 г. Постановлением тройки УНКВД по ДВК 29.04.1938 г. за КРА приговорен к 10 годам концлагерей. Реабилитирован 04.11.1957 г. постановлением президиума Амурского облсуда. Дело П-70991.
13635. Харин Василий Абрамович, русский, 1889 г. р., уроженец с. Радде ЕАО, где жил, работал в колхозе. Осужден 19.02.1934 г. как СВЭ 3 годам высылки в Западную Сибирь. Реабилитирован 02.12.1957 г. постановлением президиума Амурского облсуда. Дело П-73877.
Дементьева Александра ЕгоровнаРодилась в 1924 г. Проживала: Хабаровский край, ЕАО, Биробиджанский район, с. Радде..
Приговорена: решением Биробиджанского РИК в 1934 г.
Приговор: Освобождена со с/п 10.03.1942 г., основание: Постановление СНК СССР от 22.10.1938 г. Реабилитирована 4 января 2003 г.
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Дементьева Афелия Егоровна
(варианты имени: Фаина) Родилась в 1912 г. Проживала: Хабаровский край, ЕАО, Биробиджанский район, с. Радде..
Приговорена: решением Биробиджанского РИК в 1931 г.
Приговор: Освобождена со с/п в 1946 г. Реабилитирована 2 декабря 1996 г. УВД ЕАО по Закону РФ от 18.10.1991 г.
Источник: Книга памяти Хабаровского края
13374. Федореев Степан Ефимович, русский, 1898 г. р., уроженец с. Радде ЕАО. Работал старателем на прииске «Ясный» в Зейском р-не. Арестован 23.11.1937 г. Постановлением тройки УНКВД по Читинской обл. 30.12.1937 г. приговорен за КРД к высшей мере наказания. Приговор исполнен 14.03.1938 г. Реабилитирован 02.09.1957 г. постановлением президиума Амурского облсуда. Дело П-71014.
13371. Федореев Ефим Степанович, русский, 1865 г. р., уроженец с. Радде ЕАО, где жил, крестьянин-единоличник. Арестован 12.08.1929 г. Осужден ОС при коллегии ОГПУ ДВК 01.12.1929 г. по ст. 58-10 УК РСФСР к 3 годам концлагерей. Реабилитирован 16.12.1998 г. заключением прокурора Амурской области. Дело П-71237.
13372. Федореев Иван Ефимович, русский, 1894 г. р., уроженец с. Радде ЕАО. Жил на прииске «Юбилейный» в Зейском р-не, работал пильщиком леса. Постановлением тройки УНКВД по Читинской обл. 23.05.1938 г. приговорен по ст. 58-10 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор исполнен 16.06.1938 г. Реабилитирован 15.11.1957 г. определением ВТ ДВО. Дело П-71968.
Макаров Максим ИвановичРодился в 1905 г., Еврейская АО, Облученский р-н, с. Радде; русский; колхозник. Проживал: ЕАО, Облученский р-н, с. Радде, ДВК..
Арест. Бирским РО НКВД 14 февраля 1938 г.
Приговорен: тройка при УНКВД по ДВК 31 марта 1938 г., обв.: по ст. 58-7, 58-11 УК РСФСР..
Приговор: ВМН. Расстрелян 27 мая 1938 г. Место захоронения - г. Хабаровск. Реабилитирован 6 августа 1958 г. постановлением президиума областного суда ЕАО дело прекращено за отсутствием состава преступления
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Бянкин Павел Егорович: 1905 года рождения
Место рождения: ЕАО, Бирский р-н, с. Раддэ;
русский; колхоз "Красный Дичун", колхозник;
место проживания: ЕАО., Бирский р-н, с. Раддэ
Арест: 03.04.1938 Арест. Бирским ОУНКВД ДВК
Осужд. 29.04.1938 тройка при УНКВД по ДВК. Обв. по ст. 58-10 УК РСФСР.
Приговор: к 10 годам концлагеря.
Реабилитиация 23.08.1958 Постановлением президиума областного суда ЕАО, основание: дело прекращено за недоказанностью
Источник: Книга памяти Хабаровского края
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 8.3.2010, 4:24
Сообщение #28


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



НАГАЕВО. ВОССТАНИЕ 1936 ГОДА
Анатолий Смирнов

В ДЕНЬ выхода этого номера «Аиф» - ровно 50 лет назад Берия, Ворошилов и Верховный Совет выпустили на свободу миллион уголовников. Но сотни и сотни тысяч политических заключенных не дожили ни до одной из амнистий. И сегодня мы продолжаем рассказывать именно о них, ведь оставшимся в живых все-таки повезло.

Многие же из тех, кто в свое время ходил в соратниках большевиков, были ими беспощадно уничтожены. Поэтому вспомним.

В СВОЕ время «из поколения в поколение» среди заключенных передавались рассказы о восстании троцкистов на Колыме. Вплоть до ликвидации лагерей и хрущевской оттепели о нем нельзя было узнать сколько-нибудь достоверных сведений. Затем некоторые оставшиеся в живых оппозиционеры написали воспоминания. Но лишь после открытия в конце 90-х годов ведомственных архивов выяснилось, что... никакого восстания не было.

А что же было? Если говорить коротко, то в 1936-м и в первой половине 1937 г. на Колыме проходила массовая голодовка, в которой (с перерывами) участвовало более 200 человек. Все они считались троцкистами. В конце октября - начале ноября 1937-го 57 оппозиционеров после приговора Тройки УНКВД Дальстроя расстреляли.

Расстрел был массовым. То есть 47 человек казнили 26 октября на глазах друг у друга. Оставшихся через несколько дней привели на то же место и расстреляли над телами их товарищей.

Бывший следователь М. Баранов, который в числе других чекистов сопровождал осужденных к месту расстрела, вспоминал: «...Все, что произошло потом, произвело на меня и моих товарищей такое сильное впечатление, что несколько дней лично я ходил словно в тумане, и передо мной проходила вереница осужденных троцкистских фанатиков, бесстрашно уходивших из жизни со своими лозунгами на устах».

Пусть фанатики, но они, в отличие от подчинившихся сталинской системе старых большевиков, умерли достойно. Не клеветали друг на друга, не предавали своих друзей и не отправляли в лагеря близких родственников.

«Свои своим голову рубя»

В НАЧАЛЕ 1936-го троцкистов стали свозить из всех политических изоляторов СССР в пересыльный лагерь во Владивостоке. Наступало время принятия Сталинской конституции, по которой социализм у нас победил окончательно, а, значит, и политзаключенных в стране быть не должно. Вот и решили последователей Троцкого отправить на Колыму, сделать из них уголовников и таким способом решить проблему.

Стоит сказать, что троцкисты хоть и продолжали ратовать за «мировую революцию», вполне объективно оценивали положение в СССР. Вот несколько цитат из следственного дела № 451, того самого, по которому их расстреляли.

Стебяков: «Руководство Сталина -руководство насилия и такая система исправления ни к чему положительному не приведет, а, наоборот, люди делаются еще злее - не против власти, а против руководителей».

Береславич: «Стахановское движение - это миф, немыслимо выполнить норму на 500%. Стоит только проследить за газетными сводками, чтобы убедиться в этом. Движение дает очень много работы органам НКВД, и результаты этой работы уже налицо...»

Сусенков: «Рабочий и крестьянин -раб Советской власти. Убийство Кирова? Дождались! Свои своим голову рубят».

Во Владивостоке, в ожидании отправки на Колыму, троцкисты смогли организоваться в сплоченную группу единомышленников, выбрали руководителей и пытались отстоять свой статус политзаключенных. Они противились погрузке на пароход «Кулу», даже посылали в Москву телеграммы, которые, естественно никуда не отправлялись, а подшивались к делу.

Осведомители НКВД, в свою очередь, буквально конспектировали то, что говорилось на собраниях оппозиционеров. Например, следующее: «На Колыме полярные холода, заключенные разуты и раздеты, кормят их впроголодь, заставляют работать по 12 часов в сутки, люди умирают, как мухи...

...До бухты Нагаево плыть 20 суток. Дают фузовое судно, не приспособленное для перевозки людей, заключенных закрывают в трюмах, без воздуха и света и без выхода на палубу. Питание штрафное...»

«Грузили» троцкистов на «Кулу» при помощи двух барж. Охрана вынуждена была открыть стрельбу в воздух. Тогда заключенные обрубили трос на второй барже, и она несколько часов носилась по Амурскому заливу. Только на следующие сутки их смогли доставить на пароход.

Провокация НКВД

В МАГАДАНЕ на карантинном пункте троцкисты отказались от личного обыска и дактилоскопирования. При отправке их на лагерные пункты как раз и произошло то, что потом назвали восстанием.

Днем 20 июля 1936 года к бараку голодающих подошли машины для погрузки заключенных. Те категорически отказались выходить из барака, заявив, что «в тайгу не поедут». Как происходила их погрузка в машины, подробно описывают рапорты стрелков ВОХРа: «...Троцкисты стали кричать:

«Сопротивляйтесь, не позволяйте этим жандармам увозить себя, держите друг друга за руки»... Командир приказал брать каждого за руки и за ноги и относить в машины. Услышав этот приказ, заключенные стали оказывать физическое сопротивление, держа друг друга за руки у локтей. Они наносили удары ногами... Другие бросились в соседние бараки и стали разжигать мятеж, который в конце концов охватил около 250 з/к. Один из особо озверевших троцкистов, Кроль, прокусил мне большой палец левой руки. Они били нас ногами в лицо, грудь, кричали: «За что продались?»... Разгоревшийся бунт был прекращен только после вызова еще около 65-70 человек ВОХРа. Половина троцкистов была связана и вынесена в машины...»

И все же оппозиционеров развезли по Колыме. В Эльгене, на Черном озере, объекте «Опорный» и многих других лагпунктах их пытались заставить работать, но большинство продолжало голодовку. Так с перерывами продолжалось почти год. НКВД пошло на провокацию, «наладив» между троцкистами из разных лагерей связь. Но записки передавались опять же через осведомителей, фотографировались и подшивались к делу.

Так удалось создать на Колыме контрреволюционную троцкистскую организацию. Чем все потом закончилось, вы уже знаете.

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 12.3.2010, 2:56
Сообщение #29


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



ПРАВДА ЖИЗНИ

И.С. ДЖОДЖИНОВ

Родился яв 1926 г. в Ростовской области, Зимовниковском районе, с.Троицкое Гашунского сельсовета. В ряды Красной Армии был призван в мае 1943г. Служил в Грузии, в 75 км от Тбилиси, в г.Гори, в 50-м стрелковом полку пулеметчиком.

Однажды во время занятий прибежал посыльный командира роты и доложил командиру взвода о том, чтобы Джоджинов явился к командиру батальона. Вместе с командиром роты пошли к командиру батальона. Командир батальона спросил у меня, какой я национальности, Я удивился, ведь на каждого солдата имелась анкета и ответил, что калмык.

Он дал указание командиру роты: "Сегодня же его подготовить, всю одежду обменять на новую и перевести в 3-й стрелковый батальон". Мне выдали одежду и повели на новое место службы. В 3-й стрелковый батальон поступали солдаты из госпиталей, там шло формирование воинских подразделений, которые потом направлялись на фронт. Пока я был в батальоне единственный калмык.

Старшина выдал мне соломенный матрац, наволочку для подушки и повел в землянку, выкопанную в виде траншеи, посредине которой стояли двухъярусные нары. Посмотрел я на эту землянку и увидел, что по полу бегали огромные крысы. Там я находился более десяти дней. Но не ночевал в землянке, ходил к ребятам на прежнее место службы. Я успел с ними подружиться. В армии тогда был порядок, никакой дедовщины не было.

Через десять дней после моего появления на новом месте службы прибыли еще 24 калмыка из 40-й дивизии, находившейся на ирано-турецкой границе. После столовой мы отправлялись в горы за соломой, набивали ею матрацы для бойцов стрелкового батальона.

Через некоторое время к нам поступили из госпиталя бойцы — тоже из Калмыкии. Нас собралось уже 127 человек,

В один из дней вечером нас построили и комбриг произнес торжественную речь. Он говорил о том, что нас, бойцов-калмыков, отправляют в Уральский военный округ для формирования калмыцкой дивизии. "Это делается для того, чтобы быстрее добить врага в его собственной берлоге", — сказал он.

После выступления генерала заиграл духовой оркестр, зазвучала торжественная музыка. В сопровождении музыки наш поезд тронулся, а оставшиеся солдаты нам махали руками. Мы проехали уже метров 200, а они все продолжали махать нам. Этот момент в своей жизни не забуду никогда до самой смерти.

Нас разместили в трех вагонах-теплушках, в которых были установлены нары. Видимо, в войну такие вагоны специально предназначались для перевозки солдат.

Выехали мы в марте 1944г., ехали долго, приехали в Молотовскую область, на станцию Кунгур. По дороге мы догадались, куда нас привезли. На северном Урале были такие города-станции: Кизел, Березники, Половинка. Со станции Кунгур нас перевезли на станцию Половинка и послали на заготовку леса.

Там мы проработали какое-то время и затем нас перевели на стройку ГЭС.

Это была стройка НКВД — Широклаг. Каждую новую прибывшую партию приглашали в клуб на собрание. Я старался присутствовать на этих собраниях. В президиуме сидели представители НКВД и присутствовавших они спрашивали: "У кого есть какие вопросы?". Обычно люди задавали один вопрос: "Почему нас сослали и привезли сюда?". Ответ был коротким: "Так решило правительство". А иногда говорили, что калмыки оказали содействие немцам в том, что оставили много скота на оккупированной территории.

Собралось калмыков на два батальона.

Условия пребывания там были очень тяжелые. Если бы питание было нормальное, то работа не казалась бы такой тяжелой. А то ведь продуктов не было, камбалу соленую варили, картошки было мало. Чистить картошку посылали на кухню ежедневно по 40 человек. Все хотели попасть туда, потому что во время чистки можно было поесть сырой картошки.

Столовой не было, пищу получали через три раздаточных окна. Все беды шли от плохого питания. В баланде — одна вода, хлеба давали по 600 г. За перевыполнение плана вводили премблюда. Что это такое? 100 г каши или лепешка запеченная — 150 г. Не выполнишь план — не получишь. Голод толкал людей на то, что они вынуждены были есть кошек, собак, крыс.

Помню такой случай. Один старик сторожил новый дом, построенный для руководства. Однажды он принес в барак кошку, зарезанную и ободранную, и стал ее варить. Я сразу почувствовал запах мяса. Бойцы свет выключили, деда отодвинули, а мясо утащили. А когда свет включили, дед увидел только пустую кастрюлю. Голод заставлял людей есть все, что попадется. Что было, то было...

Наши бойцы в лагере иногда сами себя губили. Мой сосед по нарам все время пил "чай", чтобы утолить голод. Готовил он его так. Корочку хлеба сжигал на плите, а потом превращал ее в порошок. Им заваривал "чай", солил его и пил. Однажды он мне показал свои опухшие ноги. Я сказал, что это "чай" выходит, не надо его пить. Но он меня не послушал, попал вскоре в лазарет и умер.

Я старался по возможности держаться. Работал в комсомольско-молодеж-ной бригаде, план выполнял. За хорошую работу меня послали в дом отдыха на 15 дней. Первый раз я в него не смог попасть. Комиссия, которая направляла в дом отдыха участников Широкстроя, состояла из девяти человек, среди которых была одна женщина. Увидев меня, она сказала: "А этот как попал? Он — боец второй категории, трудоспособен". Тогда я еще неплохо выглядел.

В лагере бойцы делились на четыре категории в зависимости от состояния здоровья. Первая и вторая категории — работоспособные, третья — направлялись в лазарет, четвертая — актированные.

После осмотра в первый раз комиссия отказала мне в направлении в дом отдыха. Но через некоторое время меня еще раз направили на комиссию. На этот раз женщины не было и меня направили в дом отдыха на 15 дней. За это время я поправился на 11 кг 800 г. Даже сам врач удивился, говорил, что такого еще не было. Все отдыхавшие там поправлялись, потому что на работу не ходили, а питание было улучшенное, даже масло сливочное иногда давали утром по 20-25 г. Вес и рост измеряли при поступлении и выписке.

Выйдя из дома отдыха, я продолжал работать в карьере, а многие к тому времени были уже актированы как бойцы четвертой категории.

Недели две я работал на железнодорожной станции на разгрузке цемента. Но там было очень тяжело работать, так как вдыхаемая цементная пыль цементировала все внутренности. Я решил уйти отсюда и помог мне один случай. Однажды, когда я катил тачку с цементом по мостику, споткнувшись, упал с мостика и покатился вниз. На пути лежавшая доска с гвоздями воткнулась мне в бок. Я доску выдернул и пошел в санчасть, Там я сказал, что больше на разгрузку цемента не пойду.

Некоторые бойцы работали на разгрузке только потому, что там лучше кормили, давали даже молоко и масло.

А я опять пошел в карьер, работал там до конца пребывания в Широклаге.

В день Победы нас всех пригласили на площадь возле клуба. Выступивший на митинге начальник стройки сообщил, что мы победили. Все радовались, услышав это. Он также сказал, что на строительстве Широковской ГЭС работало 79 тыс. человек. Каких только там не было лагерей, тюрем, колоний! Если посмотреть с горы на реку Косьва, можно было увидеть такую картину: там бригаду вели с собаками, а там — людей в сопровождении милиционеров.

Я помню, что недалеко от нас располагались: 301-я колония политических заключенных, колония немцев Поволжья, женские колонии. А среди женских была и так называемая материнская колония, в которой находились беременные женщины и женщины с маленькими детьми. Их на работу не направляли. Остальные женщины работали физически наравне с мужчинами. Поэтому многие женщины старались забеременеть. Такая возможность была: иногда женщин направляли работать вместе с мужчинами.

В то время в нашей стране оказаться в заключении было очень просто, сажали за все. Большинство женщин были осуждены за воровство. Например, приносила с поля женщина 1 кг пшеницы — ее арестовывали. А вот москвички и ленинградки попадали часто за подделку хлебных карточек. Они были грамотные, но и аферистки квалифицированные.

Название Широклаг произошло от станции Широкая.

Урал — суровый край, хотя там очень красивая природа, красивее ее нет во всей нашей стране. Климатические условия гораздо хуже, чем в Сибири. Морозы зимой достигали 52 градусов, сопровождались большими снегопадами.

В горах дышать нечем, так как не хватало кислорода, спички гасли, а если закуришь, то и задохнуться можно было,

К весне цинга появилась. Люди варили хвою пихтовую и пили отвар, а еще ели траву.— кислую капусту. Спасались в общем, как могли. Но все равно много умерло, не успевали хоронить. Земля там — щебенистая, лопата ее не брала, надо было киркой долбить несколько дней, чтобы вырыть могилу на одного человека. Поэтому сначала динамитом взрывали землю; могилу делали человек на двадцать, клали покойников без гробов в нижнем белье.

Это были тяжелейшие условия жизни. А немцы Поволжья нам говорили, что мы попали еще в хорошее время, т. к. они уже для нас бараки построили. А ведь немцев привезли на голое место. Палатки они ставили прямо на снег и в них жили. Привезли их сюда в 1941 г. в количестве 15 тыс. человек, А когда мы, калмыки, приехали, то немцев Поволжья осталось всего 1,5 тыс. человек. В Широклаге они "пачками" вымирали. Надо сказать, что условия содержания немцев были строже, чем наши.

Среди калмыков были случаи дезертирства. В таких случаях начальство нас выстраивало и угрожало.

В нашем батальоне однажды один человек потерялся. В лесу на Урале встречаются такие птицы, которые могут издавать самые различные звуки, похожие на человеческий голос, на плач ребенка, на голоса разных животных. А ему послышалось блеяние козы. Боец и пошел на этот звук, а птица тем временем перелетела с одного места на другое, и он заблудился.

Помню, что в Широклаге была библиотека, она находилась в клубе. При библиотеке был читальный зал. Я ходил туда раза три-четыре. В библиотеке было много книг, газет, журналов. В основном библиотеку посещали вольнонаемные.

По лагерю мы ходили свободно, колючей проволоки не было. Был дощатый забор, была вахта. Кто не хотел идти через вахту, отбивал доску в заборе и шел, куда ему надо.

После дня Победы я стал искать своих родственников. Мне сказали, что ростовские калмыки расселились в Тюменской области. И я поехал туда. Уехал из Широклага в числе последних где-то в сентябре 1945 г. Выдали сухой паек на дорогу: хлеб и консервы. Приехал я в Тюмень и обратился в областную комендатуру. Мне сообщили, что мои родственники проживали в Уваровском районе Тюменской области. В комендатуре по моей просьбе выдали мне хлебную карточку, а выкупить хлеб не на что было. Тогда я нашел своего земляка Алексея Антоновича Надвидова и он выручил меня. В армии он служил писарем.

Домой я поехал в лагерной форме, потому что военная износилась. Вместо нее выдали бушлат, брюки и др. — все белого цвета, точнее грязного. В таком виде мне неудобно было отправляться в путь. И я у одного шахтера попросил одежду обычную, гражданскую. В общем, я приехал не как солдат, а как работяга. Приехал, стал на учет в спецкомендатуре и с этого времени жил и работал под ее руководством.

А работал я в колхозе "Новая жизнь", который находился в поселке Черпия Уваровского района. Председателем этого колхоза был Петр Афанасьевич Чигвинцев.

У меня с ним однажды произошел конфликт, в результате которого меня отправили в районное КПЗ. В колхозе я молотил овес для лошадей. Как-то трактор остановился, молотилка не включалась. В это время приехал председатель колхоза, стал меня ругать, даже ударил кнутом. Я рассердился и замахнулся на него вилами, лошадь отпрянула, и он упал с лошади. В этом и был весь конфликт.

Составили на меня бумаги, сложили в пакет и заставили отвезти этот пакет в районную комендатуру. До районного центра 24 км шел по тайге. Комендант, выслушав меня, посадил на пять суток в КПЗ. Но там я только ночевал, днем ходил по домам, в которых жили работники спецкомендатуры, пилил им дрова. Через пять суток мне сказали, чтобы я ехал домой и доложил о приезде местному коменданту (поселковому).

Через некоторое время, в 1947г., меня отправили в леспромхоз, где я работал до 1962 г. на вывозке леса. Там же и женился. Моя жена работала сначала в пекарне, потом на шпалозаводе приемщицей.

В 1962г. Мы приехали в Калмыкию. У нас родились пятеро детей. В 197 8 г, я купил двор, где и сейчас живу. Сначала жили в землянке, потом дом построили.

В настоящее время мы с женой на пенсии, но работаем, помогаем внукам. Детям рассказывал о Широклаге, но им непонятно то время.

Награжден медалью "За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.".

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 31.3.2010, 1:41
Сообщение #30


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Вступительная статья, подготовка текста и комментарии Т.И. Хорхординой и В.Ю. Романовой

«СТУДЕНТЫ ПРОСЯТ, ЧТОБЫ ОРГАНЫ НКВД НАВЕЛИ В ИНСТИТУТЕ БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПОРЯДОК»

В истории Московского государственного историко-архивного института, к 70-летнему юбилею которого приурочена наша публикация архивных документов, много страниц до сих пор остаются еще не написанными, не дописанными или написанными заведомо неправильно. Если принять точку зрения Р. Дж. Коллингвуда о том, что в основе работы историка при выборе источников всегда лежит «априорное воображение», то лучшего доказательства истинности этой гипотезы, чем юбилейные публикации, трудно и придумать.

Из огромного массива выявленных нами в фонде Главархива (ГА РФ, ф. 5325) документов по истории Института архивоведения, который, впрочем, почти сразу был переименован в Историко-архивный институт (хотя один из его истинных отцов-основателей – Ф.Д. Кретов – предпочитал даже в официальных документах употреблять название «Институт архивных работников»), мы публикуем, сохраняя их стилистические особенности, подборку материалов, которые сами по себе образуют сценарий трагикомического фарса.

Фарс этот был бы даже смешон, если бы не заканчивался кровавым итогом – десятками и сотнями искалеченных судеб. Лимитируемые жесткими рамками объема журнальной публикации, мы ограничимся только кратким изложением исторического фона, на котором возникает и разворачивается действо, изложенное в документах, а также характеристиками нескольких действующих лиц, если о них нет сведений в самих документах.

Итак: время действия – вторая половина 30-х гг.

Уже ясно видна бесперспективность плана авральной замены старых специалистов на «красных профессоров», хотя процессы «коммунизации» и «орабочивания» вузов продолжаются.

В архивной отрасли арестована «старая гвардия» во главе с Яном Антоновичем Берзином-Зиемелисом (1881 – 1938)[1], отстранен от руководства Владимир Васильевич Максаков[2], хотя, работая в библиотеке Коммунистической академии, он продолжает читать лекции в Историко-архивном институте.

В самом институте идет борьба между сторонниками курса на «синтез энциклопедичности и специализации», который был характерен для Московского археологического института времен Александра Ивановича Успенского, и борцами за узкую специализацию, провозглашенную при создании ИАИ умершим в 1932 г. Михаилом Николаевичем Покровским. Но пока ведутся эти внутренние споры, в недрах НКВД уже зреет кардинальное решение о включении в ведение органов НКВД архивного дела в целом, которое будет принято в 1938 г. После поглощения всемогущим наркомвнудельским Левиафаном при Ежове, а затем при Берии, управлений по охране лесов местного (непромышленного) значения, государственной съемки и картографии, шоссейных дорог (ГУШОСДОР) и Центрального управления мер и весов, настает черед и архивного ведомства. Все архивисты, от работников центрального аппарата до технических служащих «низового звена» архивов, проходят кадровую чистку: в ряды чекистов допускаются только лица с безупречным политическим прошлым и рабоче-крестьянским происхождением.

Архивы будут включены в систему НКВД практически одновременно с разветвленной системой вытрезвителей, изъятых из ведения Наркомздрава СССР. При этом профессиональные качества преподавателей и студентов ИАИ, составляющих часть аппарата ЦАУ СССР и даже размещающихся вместе с ним пока еще в одном здании, интересуют руководство НКВД в последнюю очередь. В стране проходят ряд открытых процессов над «врагами народа», которые вскоре будут заменены закрытыми судами «троек» и военных трибуналов. Именно в это время управление кадров НКВД поднимает все старые дела, касающихся «политического лица» каждого из сотрудников и студентов института, и заводит новые, составленные уже на гораздо более высоком, профессиональном уровне.

В публикуемых нами документах вы можете воочию наблюдать смену содержательной части текста: от констатации слухов и голословных обвинений авторы оперативных справок переходят к изложению результатов проверок, проведенных по центральным архивам, картотеке НКВД и «на родине», то есть по местам рождения и проживания каждого из попавших под подозрение лиц.

Именно в это время впервые в поле зрения органов появляются факты противоборства пришедшего в 1934 г. на пост директора ИАИ старого партийца Николая Ивановича Соколова и сменившего его в 1937 г. Константина Степановича Гулевича с критически настроенной группой студентов, искренне не понимающих, чему их учат в этом уникальном вузе – быть бойцами «идеологического фронта на направлении исторических наук» или исполнять обязанности архивариусов в хранилищах, которые отнесены после письма Сталина в журнал «Пролетарская революция» в 1931 г. на задворки, на периферию общественной жизни[3].

Так на свет Божий появляются давно забытые приказы Соколова об укреплении учебной дисциплины в институте и наказании «студента Сидорова» за сатирический фельетон в адрес вымышленного «професссора Ветеринарной академии Пьянкова», в котором студенты увидели черты одного из реальных институтских преподавателей.[4] После приказа директора студент Ф.И. Сидоров наносит ответный удар, формулируя прямые политические обвинения в адрес дирекции института в целом, и против Соколова - в частности.[5] Став аспирантом и проделав затем головокружительную карьеру вплоть до поста заместителя управляющего ЦАУ, Сидоров – вольно или невольно – выступил как один из главных инициаторов борьбы за смену «сомнительного» руководства.

Затем в нее включились активисты – несколько комсомольцев и кандидатов в члены ВКП(б) с 1 – 4 курсов, а также аспиранты – секретарь комитета ВЛКСМ и председатель профкома института. Вначале они направили письмо на имя наркома внутренних дел Л.П. Берия[6], и немедленно были приняты его заместителем – Всеволодом Николаевичем Меркуловым[7] (тексты соответствующих документов мы публикуем в данной подборке).

В институте проходят бурные собрания, итог которых был предрешен: НКВД формирует одну за другой комиссии по проверке всех и каждого, подвергая репрессиям десятки преподавателей и студентов по спискам, которые теперь составляются уже в недрах НКВД. Результатом «проверок» стали увольнения профессоров и преподавателей, имена которых фигурируют в опубликованных документах. С начавшимися «чистками» непосредственно связана безвременная кончина в июне 1938 г., в неполные 48 лет, Михаила Станиславовича Вишневского, который в «черных списках» охарактеризован по-чекистски лаконично и исчерпывающе: «поляк, дворянин, меньшевик»[8].

Напомним: выпускник Петербургского университета, затем научный сотрудник Института литературы и языка при Петроградском университете, с первых лет революции бросившийся на защиту гибнувших в провинции архивов, и, наконец, ставший одним из первых профессоров кафедры архивоведения ИАИ М.С. Вишневский был не только самым выдающимся методистом-практиком архивного дела своего времени, но и (совместно с В.В. Максаковым) основателем нашего института. Именно они вдвоем составили в июле 1930 г. подробную записку о необходимости создания специального высшего учебного заведения – Института архивоведения при ЦАУ СССР.[9] На основании этой записки и соответствующего ходатайства заведующего ЦАУ М.Н. Покровского в Президиум ЦИК СССР было принято Постановление ЦИК и СНК Союза ССР от 3 сентября 1930 г. «Об открытии при Центральном архивном управлении Союза ССР Института архивоведения и о передаче Кабинета архивоведения при Центральном архивном управлении РСФСР в ведение Архивного управления Союза ССР».

Кстати, упомянутый в тексте Кабинет архивоведения – тоже детище Михаила Станиславовича, своеобразная научно-учебная лаборатория, в которой архивисты всей страны знакомились с самыми современными методами работы с архивными документами, изучали опыт своих предшественников и коллег, делали научные сообщения и доклады.

Последние семь лет жизни профессор М.С. Вишневский с болью в сердце требовал покончить с «недооценкой и прямым пренебрежением к архивным дисциплинам, которое передается студентам и аспирантам».[10] В мае 1938 г. он был «вычищен» из института. Главный труд жизни – рукопись учебника по теории и технике архивного дела – была у него отобрана и в приказном порядке передана для завершения «бригаде» в количестве 28-ми человек. Спустя месяц М.С. Вишневский умер. Учебник так и остался ненаписанным.

Трагически сложилась и судьба упоминающегося в «черных списках» Бориса Иосафовича Анфилова (1882 – 1941), который теоретически разработал и предвосхитил основы перестройки комплектования государственных архивов в конце 50 – начале 60-х гг. Этот «сын дворянина, бывший меньшевик, бывший офицер старой армии в чине капитана», «сильно озлобленный»[11], был уволен в самом начале 1939 г. и остался без всяких средств к существованию. До этого его «вычистили» из ЦАУ, затем уволили из института, и, наконец, – из архивохранилища, где он, архивист с 15–летним стажем плодотворной руководящей работы в ЦАУ, автор многих теоретических трудов и методических разработок, которые не утратили своего значения и сегодня, занимал третьеразрядную техническую должность. Пенсию ему не назначили, поскольку в 1939 г. ему исполнилось только 57 лет (при этом не учтя, что он является инвалидом Первой мировой войны). Спустя два года Б.И. Анфилов скончался.

Многое в публикуемых документах связано с личностями первых директоров Историко-архивного института (после ухода С.М. Абалина) - старого ветерана-большевика Николая Ивановича Соколова и сменившего его в 1937 г. Константина Степановича Гулевича. Практически об их судьбе после «чистки» ничего не известно. Однако снятие с должности Соколова с формулировкой «как не справившегося с работой»[12], а также исключение из партии и последующий арест Гулевича вряд ли дают основания для оптимизма относительно их судеб.

Последним из тех, кто возглавлял ЦАУ до его официального включения в систему НКВД, был Николай Васильевич Мальцев. Он фигурирует почти во всех «черных списках», но будет уволен с поста и.о. управляющего ЦАУ СССР только в апреле 1939 г. По слухам, которые зафиксированы в ряде доносов в органы НКВД, столь долгая «живучесть» Н.В. Мальцева была связана с тем, что в годы большевистского подполья он боролся с царизмом рука об руку с самим В.М. Молотовым и пользовался его покровительством. Но в конце концов и его заменят кадровым офицером госбезопасности И.И. Никитинским. В первые же месяцы войны с фашистами престарелый Н.В. Мальцев погибнет в народном ополчении.

После того, как осенью 1939 г. с поста директора института будет уволен и подвергнут аресту первый и последний профессиональный архивист К.С. Гулевич, эту должность займет бывший кадровый сотрудник органов ВЧК – ОГПУ – НКВД Иван Иванович Мартынов, который до этого работал заведующим Яичным отделом треста «Союзптицепродукт» в Наркомторге, затем возглавлял один из политотделов МТС в Сибири, некоторое время проработал в ЦАОР, а в институт пришел с должности директора одного из московских военных заводов.[13]

Именно Мартынов предал наш институт в самое трудное время: в октябре 1941 г. он «самоэвакуировался» со своего поста, бросив на произвол судьбы и людей, и институтское хозяйство. Спас Историко-архивный институт тот, чье имя вы неоднократно встретите на страницах публикуемых документов в качестве «подозрительного лица, подлежащего немедленному увольнению» - профессор Павел Петрович Смирнов (обратите внимание: в первичных документах он фигурирует как «Павел Васильевич»), который по личной инициативе взял дело спасения брошенного вуза в свои руки.

Впрочем, это уже совсем другая история.

На страницах журнальной публикации невозможно дать полную характеристику тех студентов, преподавателей и архивистов, имена которых встречаются под отдельными номерами в зловещих «черных списках», часть из которых мы впервые представляем вниманию читателей. Многие из них выжили и благодаря своим научным трудам стали известны не только в России, но и за рубежом. Здесь и знаменитый профессор (в будущем, с 1946 г., – академик), Степан Борисович Веселовский (1876 – 1952), который отмечен как «сын помещика–дворянина», отец арестованного органами НКВД в 1935 г. по статье 58–10 К.С. Веселовского.[14] Здесь и имена выдающихся отечественных историков архивного дела: Нины Валерьяновны Бржостовской, по учебникам которой и сегодня занимаются студенты ИАИ РГГУ; основоположника отечественного документоведения Константина Григорьевича Митяева; будущего (в 1944 – 1947 гг.) директора института Дмитрия Сергеевича Бабурина; профессора Николая Владимировича Устюгова («сын попа», «родной брат жены осужден на 10 лет тройкой УНКВД Московской области за антисоветскую агитацию»)[15]. И многих, слишком многих, других.

Полагаем, что ветераны архивного дела и выпускники нашего института будут потрясены, увидев, как близко они находились у края пропасти. Что их спасло? Сейчас мы можем только гадать об этом. Скорее всего, накануне войны у органов НКВД просто не хватало сил завершить физическое уничтожение работников архивных учреждений, существовавших, по выражению майора госбезопасности начальника ГАУ СССР И.И. Никитинского, «на периферии нашей общественной жизни». Может быть, у чекистов были другие, более долгосрочные, планы по их использованию. Ясно одно – наша публикация ставит точку в слишком затянувшейся дискуссии о якобы «плодотворном» для архивов в целом и нашего института, в частности, периоде существования в системе органов НКВД.

Конечно, публикуемые нами документы оставляют тяжелое, гнетущее впечатление. Однако мы обращаемся к памяти о тех годах отнюдь не в целях «очернительства». Речь идет, главным образом, о том, чтобы по достоинству оценить, сквозь какие «тернии» приходилось пробираться нашим отцам и дедам к «звездам». Речь идет о всепобеждающем понимании своего высокого профессионального долга перед грядущими поколениями, которое помогло нашему институту и архивам в целом не только выстоять под ударами репрессий, но и развиваться, двигаться вперед. Ведь и в эти тяжелые годы студенты с энтузиазмом заполняли учебные аудитории, преподаватели читали блестящие лекции, а институт даже слыл – на фоне других вузов – «Академией вольномыслия».

От нас требуется только одно – не забывать о том, чего стоили эти победы. И сохранить с благодарностью имена тех, кто вопреки всему сохранял в нашем институте преемственность научных традиций, развивал науку об архивах, не давал погибнуть «документальной памяти Отечества».

Полностью подборку архивных материалов, касающиеся самых трудных лет из жизни Историко–архивного института в середине и конце 30-х гг., мы предполагаем опубликовать в готовящемся к изданию сборнике документов, посвященном 70-летию института. Более подробные сведения и комментарии заинтересованный читатель сможет найти в монографии одного из авторов настоящей публикации Т.И. Хорхординой «Корни и крона. Штрихи к портрету Историко-архивного института» (М., 1997).

1

Приказ по Историко-архивному институту

№ 123 8 декабря 1936 г.

В последнее время в Институте со стороны некоторых студентов было проявлено в отношении части преподавательского персонала в разных видах и формах абсолютно недопустимое отношение, носящее характер оскорбления и дискредитации последних:

п.1. Махинько абсолютно незаслуженно и безо всякого основания характеризовал лекции и.о. профессора Максакова, весьма компетентного преподавателя, прекрасно знающего свой предмет и обладающего громадной суммой знания по истории архивного строительства, как «водолейство», лекции представляют такую воду «которую нельзя ни пить, ни ноги мыть».

п.2. Студент Сидоров позволил себе допустить оскорбляющее выражение к преподавателю, в отношении которого общее студенческое собрание по окончании учебного года вынесло решение о его премировании, как за его производственно-учебную, а также и за общественную работу.

Такое отношение к преподавательскому персоналу Института я считаю в корне неправильным и недопустимым. Подобное поведение студентов вносит в учебно-производственную работу лишь дезорганизацию. Так как подобные случаи за последнее время стали повторяться и словесные указания дирекции и общественных организаций на недопустимость такого отношения к преподавательскому персоналу со стороны некоторых студентов не достигают цели, и некоторые студенты, чувствуя безнаказанность в этом отношении, считают возможным поступать по принципу: что хочу, то и говорю, что хочу, то и делаю, хотя бы это и наносило вред учебно-производственной жизни Института. Поэтому в целях решительного пресечения подобных оскорбительных проявлений со стороны того или иного студента к профессорско-преподавательскому персоналу, полагал бы студента Сидорова исключить из Института, но принимая во внимание первый случай такого поведения последнего, считаю возможным на первый раз ограничиться объявлением студенту Сидорову строгого выговора и предупреждения, что при повторении подобного случая мною будет поставлен вопрос о немедленном его отчислении из Института.

Директор Соколов

ГА РФ. Ф.5325. Оп.1. Д.1204. Л.52. Копия.

2

Из заявление члена ВКП(б) Ф.А. Сидорова в Свердловский райком ВКП(б)

15 апреля 1937 г.

По распоряжению и.о. управляющего ЦАУ Мальцева я был назначен председателем комиссии по обследованию Историко-Архивного Института. В ходе обследования я натолкнулся на ряд вопросов, о которых считаю необходимым довести до сведения Райкома партии.

Директором Института с 15 сентября 1934 г. состоит Соколов, на партийной фракции 8 съезда профсоюзов голосовал в числе 93-х против решения ЦК ВКП(б) о вводе в состав ВЦСПС т. Кагановича.

Как это видно из протокола заседания бюро фракции ВКП(б) ЦК Медсантруд от 19 февраля 1929 г., Соколов и после съезда продолжал считать свое голосование против решения ЦК ВКП(б) правильным.

<…> В Историко-Архивном Институте до последнего времени обманывал парторганизацию, информировав только о своем голосовании в числе 93-х, скрывая, что продолжал настаивать на своей ошибке.

Интересно, что когда его приперли к стене, то он в свое оправдание привел ряд выписок из протоколов партийных собраний, где он якобы выступал и говорил, что до 1929 г. продолжал настаивать на своей ошибке.

<…> Правооппортунистическую практику Соколов продолжает и по сегодняшний день.

Право на такое утверждение дают следующие факты:

а) При постановке на Партийном комитете вопроса о привлечении к партийной ответственности троцкистки Рахлин за развал работы секции научных работников и Кабинета архивоведения Соколов выступил в защиту Рахлин.

б) За несколько дней до ареста бывшего руководителя аспирантуры и зав. кафедрой истории народов СССР троцкиста Мильмана Соколов выступил в защиту Мильмана против лиц (в частности, меня), сигнализирующих о неблагополучии в аспирантуре. Его утверждения, что он разоблачил троцкиста Мильмана, являются просто ложью. Наоборот, он даже после ареста Мильмана в своем приказе не назвал вещи своими именами, а просто по-прежнему именует Мильмана «профессором» и «зав. аспирантурой». (Приказ от 22.4.34 г. за № 34).

В Институте Мильман не был разоблачен как троцкист и после его ареста.

в) Ярким примером отношения Соколова к контрреволюционным элементам служит его покровительство арестованному органами НКВД Каунову. В приказе № 56 от 15.6.35 г. Соколов, повторяя высказывания Каунова, явно берет его под защиту. Соколов после того, как комсомольская ячейка за ряд контрреволюционных поступков постановила исключить Каунова из рядов ВЛКСМ, явившись на комсомольское собрание, взял Каунова под защиту свою и это решение комсомольской организации провалил.

В Институте с приходом Соколова царит полный зажим самокритики <…>

<…> Лично мне Лившиц говорила, что Соколовым даются такие характеристики в НКВД на студентов, что по ним заберут кого угодно.

Ряд студентов обвиняют Соколова в гнусном издевательстве над ними.

Член ВКП(б) аспирантка Герасимюк заявила комиссии, что ее Соколов посылал отдыхать на Цветной бульвар. Это говорилось в присутствии: Обдиркина (ответственного секретаря Парткома), Кузнецова (члена Парткома) и члена ВКП(б) Милюкова. Правда, на Парткоме было вынесено решение, что эти слова были употреблены в другом смысле, но это дело вкуса Парткома. Я их записываю так, как они были восприняты тов. Герасимюк.

<…> Своего друга по борьбе против партии на 8 съезде профсоюзов Томского Соколов копирует даже в мелочах. Томский после ввода тов. Кагановича в состав ВЦСПС объявил по существу забастовку и перестал являться на работу в ВЦСПС. Соколов тоже (после того, как его стали разоблачать и прорабатывать на активе, на партийных собраниях и т.д.) фактически бросил Институт и не является на работу.

Я считаю, что Соколову нельзя доверять воспитание золотого фонда нашей страны, нашей советской молодежи, и ставлю перед Районным комитетом партии вопрос о его пребывании в партии.

Член ВКП(б) Сидоров

ГА РФ. Ф.5325. Оп.1. Д.1204. Л.120-123. Заверенная копия.

3

Заявление студентов Историко-архивного института ГАУ НКВД СССР наркому внутренних дела СССР Л.П. Берия

23 февраля 1939 г.

Историко-Архивный Институт непосредственно подчиняется Главному Архивному Управлению, начальником которого является тов. МАЛЬЦЕВ.

До декабря месяца прошлого года Главное Архивное Управление помещалось в одном здании с Институтом. Тов. МАЛЬЦЕВ четыре года работает в Управлении и несмотря на то, что помещается, как сказано, в одном здании с институтом, за все время был в институте не более 2-х раз. Среди студентов ходит даже анекдот, что тов. МАЛЬЦЕВ с 3-го этажа послал телеграмму студентам. Между тем положение в институте исключительно скверное. Директором института является некий ГУЛЕВИЧ, человек весьма подозрительный.

В институте царят семейственность, зажим самокритики, затхлая атмосфера. Преподавательский состав засорен. Лучшие преподаватели с помощью ГУЛЕВИЧА и с санкции МАЛЬЦЕВА почему-то заменяются худшими. ГУЛЕВИЧ крепко поддерживал преподавателя философии ТЕЛЕЖНИКОВА. Когда ГУЛЕВИЧ уезжал в отпуск, он оставлял его за себя. 5-го ноября ГУЛЕВИЧ премировал ТЕЛЕЖНИКОВА как прекрасного преподавателя, а 7-го ноября ТЕЛЕЖНИКОВ был арестован как враг народа органами НКВД. ТЕЛЕЖНИКОВ сын белогвардейца, два брата его служили в армии Колчака.

Бытовые условия жизни студентов очень тяжелые. Помещения для общежития не хватает. Между тем, когда Главное Архивное Управление освободило этаж здания института, освобожденное помещение было распределено под кабинет директора, его заместителя и т.д.; с большим трудом удалось под нажимом вырвать под общежитие для студентов одну комнату.

Директор ГУЛЕВИЧ прибрал к рукам секретаря парткома РУЦКОГО и совместно с членом парткома - зав. аспирантурой КУЗНЕЦОВЫМ вершит всеми делами института. Партком был оторван от студенческой массы, не вникал в ее нужды, не поддерживал законные требования студентов.

В конце декабря прошлого год двое из нижеподписавшихся - АВЕТИСЯН и БЕЛИК подали на имя тов. БЕРИЯ заявление, в котором изложили плачевное состояние института. Каким-то образом это заявление попало в руки тов. МАЛЬЦЕВА, который 7-го января 1939 года вызвал к себе АВЕТИСЯНА и стал упрекать его в том, что он подал заявление на имя тов. БЕРИЯ, а не на его - МАЛЬЦЕВА - имя. АВЕТИСЯН ответил, что написал тов. БЕРИЯ потому, что МАЛЬЦЕВ все равно никаких бы мер не предпринял, так как он - МАЛЬЦЕВ - имел неоднократные сигналы от студентов о положении в институте, хорошо знал положение дел и тем не менее на протяжении 4-х лет ничего не сделал для того, чтобы улучшить состояние института.

В мае прошлого года тов. МАЛЬЦЕВ присутствовал на одном собрании студентов и вынужден был буквально бежать с собрания, очевидно, не выдержав той критики, которую развернули студенты. Положение оставалось таким же, как и было. Тогда АВЕТИСЯН написал статью в «Комсомольскую Правду». Эта статья появилась в газете 16-го февраля и была предметом обсуждения на общем собрании студентов, служащих и преподавательского персонала института в течение 3-х дней – 18 - 20 февраля. На общем собрании подтвердились не только факты, приведенные в статье, но было вскрыто много других безобразных фактов, рисующих исключительно скверное положение института как результат бездействия со стороны начальника Главного Архивного Управления тов. МАЛЬЦЕВА. Т.т. МАЛЬЦЕВ, ГУЛЕВИЧ, КУЗНЕЦОВ, РУЦКИЙ и еще кое-кто пытались вначале оспаривать приведенные в статье и в выступлениях студентов факты, но затем вынуждены были признать соответствие их действительности. В резолюции, принятой общим требованием, между прочим, записано:

«п.4. Собрание считает, что Главное Архивное Управление так же, как и раньше, продолжает стоять и теперь в стороне от руководства институтом и не принимает никаких мер к устранению вопиющих недостатков в работе института».

О положении института мы неоднократно ставили вопрос на партийных и общих собраниях в институте, в райкоме партии и т.д., однако никаких мер к оздоровлению института т. МАЛЬЦЕВЫМ не было принято.

Когда в «Комсомольской Правде» появилась статья АВЕТИСЯНА, ГУЛЕВИЧ занял позицию запугивания. МАЛЬЦЕВ пытался выгородить ГУЛЕВИЧА, а затем оба они хотели свалить всю вину на секретаря парткома РУЦКОГО, совершенно слабого и безвольного человека, намеренно выдвинутого секретарем парткома с тем, чтобы за его плечами ГУЛЕВИЧ и компания могли делать все, что хотели. Тов. МАЛЬЦЕВ пытался представиться наивным и даже заявил на всю аудиторию: «Вы нам сигнализируете, а мы наивно думали, что все обстоит благополучно».

Положение в институте продолжает оставаться серьезным. Некоторые из нас неоднократно беседовали с т. МАЛЬЦЕВЫМ о положении института, и все же т. МАЛЬЦЕВЫМ ничего не было сделано. Поэтому мы решили еще раз обратиться к Вам с просьбой принять меры.

Аветисян

Паньков

Гришина

Эпштейн

Старов

Белик

Горбунов

Филатов

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3559. Л.41-44. Первый экземпляр машинописи, без подписей.

4

Из стенограммы сообщения группы студентов и аспирантов Историко-архивного института на приеме у заместителя наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулова

23 февраля 1939 г.

Тов. АВЕТИСЯН.

В конце декабря 1938 года я и БЕЛИК подали заявление на имя товарища БЕРИЯ с изложением ряда фактов плохой работы Историко-Архивного Института, находящегося в ведении Главного Архивного Управления НКВД СССР.

17-го января 1939 года управляющий Главным Архивным Управлением т. МАЛЬЦЕВ вызвал меня и стал обвинять в том, - почему я написал заявление на имя тов. БЕРИЯ, а не на его имя, указывая, что факты, изложенные в заявлении, не соответствуют действительности.

Сигналов о плохой работе руководства института было очень много, а как обращались с ними – приведу пример: вчера мы были в канцелярии и обнаружили вечером, что все ящики стола ответственного секретаря института ХВОСТОВА открыты, а там были секретные документы из НКВД, из Финансового Управления, печать лит. «В». В этом столе мы обнаружили очень важный сигнал на преподавателя МАЙЗЕЛЬСА, написанный студентом четвертого курса т. ПШЕНИЦЫНЫМ. Эта докладная записка оказалась в папке с резолюциями директора ГУЛЕВИЧА, но без резолюции. Студент пишет о том, что преподаватель в своих лекциях клевещет на Советский Союз.

<…> По вопросу о ГУЛЕВИЧЕ МАЛЬЦЕВ говорил: вы знаете, что ТЕЛЕЖНИКОВА не принимал ГУЛЕВИЧ. Я говорю, что не знаю, но покажите приказ. ГУЛЕВИЧ знал, что ТЕЛЕЖНИКОВ – сын белогвардейца и был выгнан из Историко-философского института; у него два брата были в армии у Колчака. Потом такой факт: во время курса лекции ТЕЛЕЖНИКОВ говорит: «Я вам покажу, где раки зимуют» и «Я вас на сковороде поджарю». Об этом я заявлял ГУЛЕВИЧУ, но он говорит, что это не ваше дело, идите и занимайтесь. Так что все основания были убрать ТЕЛЕЖНИКОВА из института.

Мы писали заявление не только в отношении ГУЛЕВИЧА, а вообще о том, что у нас очень слабый преподавательский состав, например, ДЖИНЧАРАДЗЕ, МИНКИН, КАЛИСТРАТОВ, которые читают лекции. Раньше преподаватели были гораздо лучше, например, СПЕРАНСКИЙ, которого заменил ДЖИНЧАРАДЗЕ, затем его сменил КАЛИСТРАТОВ, который от имени института в пьяном виде появился в части Красной армии читать лекцию, его оттуда выгнали. Почти все лектора, которых убрали из других институтов, преподают у нас. Например, МИНКИНА выгнали из Московского областного педагогического института, где он читал историю народов, Конституцию. КАЛИСТРАТОВА также выгнали из Ивановского института и приняли у нас. Потом МИЛЬШТЕЙН, исключенный из партии, который читает у нас «средние века» и читает очень плохо, с рядом искажений. Об этом было написано в нашем заявлении на имя тов. БЕРИЯ. Потом было написано насчет плохих бытовых условий. Белье у нас меняется один раз в месяц (постельное). Мы написали об этом в «Комсомольскую Правду». После этого стало еще хуже. Руководство института просто искусственно создавало недовольство среди студентов. Утром, как правило, не было кипятка, который появлялся в часы, когда студенты заняты на лекциях и он не нужен.

МАЛЬЦЕВ четыре года работал в здании общежития института, но ни одного раза не был у студентов, и говорили, что он один раз с третьего этажа прислал телеграмму студентам.

При разговоре МАЛЬЦЕВА со мной относительно заявления, поданного на имя тов. БЕРИЯ, присутствовали СПЕРАНСКИЙ, КУЗНЕЦОВ и секретарь парткома РУЦКИЙ. МАЛЬЦЕВ говорил, что все это неверно и писать об этом не нужно было.

Тов. ПАНЬКОВ.

Я могу подтвердить то, что сказал АВЕТИСЯН. Во-первых, очень странный преподавательский состав - или это люди очень слабые, которые не могут преподавать, и если коммунисты, то или со взысканиями, или исключенные из партии. Эти люди принимались и принимаются директором института. У нас всеми вопросами приема, увольнения и т.д. руководит и ведает МАЛЬЦЕВ. Вот, например, преподаватель МИЛЮКОВ преподает историю партии, исключался из партии; МИЛЬШТЕЙН тоже исключен из партии, апеллировал 17-му съезду партии, но съезд отказал; преподаватель МАКСАКОВ имеет строгое партвзыскание.

Затем существовал полнейший зажим самокритики со стороны директора института и со стороны парткома в лице РУЦКОГО и КУЗНЕЦОВА.

Мы очень часто поднимали эти вопросы, и МАЛЬЦЕВ прекрасно знал о положении института, причем у нас это положение не один год. Но т. МАЛЬЦЕВ никаких мер не принимал и передоверил руководство директору. И вот сейчас получилось такое положение, что студенческая масса не доверяет директору.

Когда вышла эта статья, 17.2.1939 г. было созвано заседание парткома, но пришли все студенты и преподаватели и получилось общее собрание всего коллектива института. 18 - 19 февраля состоялось партсобрание. Партком и дирекция пытались опровергнуть факты, излагаемые в статье в «Комсомольской Правде». Директор ГУЛЕВИЧ заявил, что это - клевета и угрожал привлечь к ответственности через прокуратуру. При этом партком пытался зажать самокритику. 20.2.1939 г. было созвано общее собрание коллектива института. Собрание было бурное, потребовалось два дня.

Тов. ГРИШИНА.

Я лично состою в этой организации пять лет. В течение трех лет наша партийная организация обсуждала вопрос о том, что положение у нас в институте в руководстве парткома и дирекции - полнейшая семейственность.

Мы в 1937 году ставили вопрос о бывшем директоре СОКОЛОВЕ, он подписал платформу 93-х. Этот вопрос ставился на партийном собрании. Мы ставили вопрос о том, что руководство директора неправильное, что он вкупе с членами парткома зажимает самокритику, в институте царит система подкармливания и подхалимства. А КУЗНЕЦОВ - он был заведующим аспирантурой и преподаватель истории - и МИЛЮКОВ с пеной у рта защищали СОКОЛОВА, говорили, что мы ошибаемся и не имеем права его обвинять. А когда мы поставили вопрос с просьбой снять СОКОЛОВА с должности директора и вынести взыскание, то КУЗНЕЦОВ и МИЛЮКОВ чуть не сорвали собрание. Потом, когда проверили материалы, оказалось, что МИЛЮКОВ учился вместе с СОКОЛОВЫМ в одном институте, и картина стала ясна. Мы стали просить о снятии СОКОЛОВА, но ему вынесли только строгое взыскание. Затем, когда был процесс право-троцкистского блока и РЫКОВ в своем выступлении сказал, что участники платформы 93-х являются контрреволюционерами, то мы заявили парткому, а что вы предпримите? Нам сказали, что СОКОЛОВ болен и не является. Мы все время считали, что он состоит на партучете у нас.

Затем КУЗНЕЦОВ признался, что он был не прав, защищая СОКОЛОВА, и вот позавчера апеллировал к общему собранию и потом заявил: «Вы меня упрекаете в том, что я защищал СОКОЛОВА, а он до сих пор является членом партии и с него снято взыскание». В каком положении очутились мы? Оказывается, члены парткома ходили в Комиссию Партийного Контроля, там сняли взыскание с СОКОЛОВА и незаметным образом сняли с учета у нас. Ряд студентов, которые на протяжении ряда лет замечали безобразия, называли клеветниками.

Когда СОКОЛОВА убрали, пришел новый директор ОВЧИННИКОВ, который вел линию на то, чтобы убрать корешки СОКОЛОВА. И вот КУЗНЕЦОВ, МИЛЮКОВ и СУЛЕЕВ увидели, что их тоже уберут из института и начали бешеную травлю против ОВЧИННИКОВА. Последний также сделал, в свою очередь, много неправильного в отношении учебной работы. ОВЧИННИКОВА убрали, КУЗНЕЦОВ и СУЛЕЕВ остались и играют главную скрипку в институте. Аспирант СУЛЕЕВ получил год отсрочки потому, что вел борьбу против ОВЧИННИКОВА.

После ОВЧИННИКОВА директором института был назначен МАЛЬЦЕВЫМ ГУЛЕВИЧ. Мы возмущались все время, почему наш партком не занимался партийной работой, не занимался воспитанием студентов.

Когда собирался партком, то все сводилось к тому, чтобы показать, что все спокойно. Когда на партийном собрании ставили доклад директора института ГУЛЕВИЧА, были выступления членов партии о серьезных неполадках и недостатках в работе института. КУЗНЕЦОВ и СУЛЕЕВ срывали критику, по двадцать раз выступали с предложениями, поправками и добивались того, что принимали резолюцию о том, что работа удовлетворительная. Они заранее уже знали о всех сигналах. Когда появилась статья в «Комсомольской Правде», они нервно реагировали на нее. Они говорили, что это полнейшая клевета, на следующий день позвонили в редакцию, что статья совершенно неверная. Затем, когда созвали расширенный партком и пришли все студенты, то выявился полнейший отрыв парткома от массы студентов. Дело дошло до того, что сидящие в президиуме члены парткома нервничали, пытались сорвать собрание. Они не хотели дать выступить некоторым товарищам, в частности бывшему студенту тов. СОФИНОВУ, который кончил в этом году и хотел выступить. Они знали, что он будет критиковать их и не хотели дать ему слова. Только после вмешательства секретаря Московского Комитета Комсомола т. СЕДОВА, СОФИНОВУ дали слово.

<…>

Тов. ЭПШТЕЙН.

Наше руководство института совершенно не пользуется авторитетом у студентов.

После того, как мы перешли в ведение НКВД, никакого улучшения не чувствуется, вообще нет никаких изменений, ГАУ ничего не сделало для оздоровления института. Директор бездушно относится к требованиям студентов и это вызывает недовольство. Институт не может находиться в таком положении, сейчас нет аудиторий, студенты, где раздеваются, там и занимаются. Неудовлетворительна также постановка учебной работы: большинство педагогов очень слабо, просто не подходят для преподавания в институте, а ведь из нас готовят работников идеологического фронта, поэтому сейчас должны особо усилить марксистско-ленинское воспитание молодежи. Директор же института не является другом молодежи и не занимается воспитанием молодежи, а у нас имеются все возможности для того, что бы сделать институт знатным - молодежь неплохая.

Тов. СТАРОВ.

Я был несколько раз у МАЛЬЦЕВА, который является начальником ГАУ в течение 4-х лет, и все эти годы положение не изменилось к лучшему, если были отдельные моменты улучшения, то потом становилось еще хуже. Мне кажется, что основным тормозом является ГАУ и фактически МАЛЬЦЕВ, к которому студенты относятся без доверия. Он выступал на собрании три раза и обещал исправить положение, которое до сих пор не изменилось. Ну, как он держал себя. О том, что помещения не хватает, о том, что общежитие не вмещает студентов, в маленьких комнатах живут по 16 - 17 человек - он знал и должен был принять меры. На сигналы о том, что нет помещения, он ответил тем, что в помещении, которое имеется, вполне можно поместиться.

Мне кажется, что если сейчас заняться институтом, то в первую очередь надо поставить директором нового, проверенного и авторитетного человека.

Тов. БЕЛИК.

Я скажу о том, что институт сейчас не справляется с теми задачами, и которые поставлены перед ним партией и советским правительством. Наш институт имеет очень серьезное значение, но в данных условиях не соответствует своим задачам. Как уже говорили товарищи, на протяжении всего времени, с которого существует институт, существует затхлая атмосфера, зажим критики и самокритики. Здесь за весь период существования института существует группа людей, которая мешает делу улучшения работы института - это КУЗНЕЦОВ, ОБДИРКИН, СУЛЕЕВ, ГУЛЕВИЧ и др.

Каково настроение студентов? У нас атмосфера удушающая. В нашем институте нужен большевистский порядок. Студенты просят, чтобы органы НКВД навели в институте большевистский порядок. ГАУ во главе с МАЛЬЦЕВЫМ абсолютно не интересовался институтом, для него безразлично - существует институт или нет. МАЛЬЦЕВ очень редко бывает на собраниях.

Я скажу еще несколько слов о том, как встретили руководители нашего института заметку в «Комсомольской Правде». В институте существовала такая затхлая атмосфера, что никак нельзя было выступить с большевистской критикой. Когда появилась статья в «Комсомольской Правде», то студенты начали поздравлять смельчаков, которые первые начали и не побоялись выступить. До этого никто не имел права критиковать партком и говорить, что он не занимается делом.

Дальше. Как была поставлена работа в общежитиях? Студенты не знают, где они могут культурно отдохнуть. В Красном уголке, если это можно назвать Красным уголком, организуются пьянки, которые были и в общежитиях. Об этих фактах ставился вопрос на комитете комсомола. Тов. ФИЛАТОВ из комитета комсомола поставил вопрос перед парторганизацией, но он был замят.

Для оздоровления института нужно убрать оттуда некоторых лиц, главным из них является КУЗНЕЦОВ, потом СУЛЕЕВ, ОБДИРКИН и другие. Затем нужно, чтобы ГАУ занялось серьезным и тщательным подбором кадров, т.к. с такими кадрами, какие у нас, нельзя дать настоящих работников.

Тов. ГОРБУНОВ.

Здесь много говорили о положении института и на такое положение нужно обратить внимание.

Когда возникло дело с заметкой, ГУЛЕВИЧ занял позицию запугивания, но в конце концов был вынужден признаться, и признался формально. Были попытки со стороны МАЛЬЦЕВА выгородить ГУЛЕВИЧА. Я за МАЛЬЦЕВЫМ наблюдаю в течение 5 лет и он ведет себя странно, прикидывается наивным. На собрании он заявил: «Вы нам сигнализируете, а мы думали, что все благополучно; сменим директора и все будет хорошо». Это он заявил на всю аудиторию. Но здесь дело не в наивности. Они кладут под сукно все заявления и искусственно создают все эти трудности. Не случайны эти слабые кадры, это отражается и на периферии, откуда приезжают ребята и в ряде вопросов не могут разобраться. Эти вопросы давно поднимались в институте. Положение таково, что мы учимся без программы, без пособий и т.д.

Относительно жилого помещения я хотел сказать. Когда приходят из райкома комсомола, ему сейчас же показывают объем помещения - столько-то метров на столько-то человек. Оказывается, что норма отвечает количеству человек. А когда проверили, то оказались эти нормы дутыми. Это нельзя считать случайностью.

<…>

Тов. ФИЛАТОВ.

Мне кажется, что положение исключительно серьезное в институте, и я просто сомневаюсь в политической физиономии руководителей, а именно: ГУЛЕВИЧА, КУЗНЕЦОВА, РУЦКОГО и самого МАЛЬЦЕВА. Например, взять зачетную сессию, самый разгар зачетной сессии, когда мысли людей сосредоточены на том, чтобы сдать зачет, в этот разгар зачетов начинается переселение студентов и здесь буквально начинается издевательство над людьми. Был такой случай: пришла комсомолка, плачет, говорит, что издеваются над ней. У нее больной ребенок, а ее заставляют переселяться, причем это было во время зачетной сессии, она переселялась два раза и до этого еще два раза.

Теперь в отношении МАЛЬЦЕВА. Я несколько раз заявлял и сигнализировал ему, а также заявляли и другие студенты, но он не принимал мер, не интересовался бытом студентов.

Аветисян

Паньков

Гришина

Эпштейн

Старов

Белик

Горбунов

Филатов

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3559. Л.8-23. Первый экземпляр машинописи, без подписей.

5

Из докладной записки В. Меркулова, П. Шария, И. Никитинского, Д. Белова наркому внутренних дел СССР Л.П. Берия

[Не ранее 27 февраля 1939 г.][16]

Группа студентов и аспирантов Историко-Архивного института…, обратившаяся 23 февраля к Вам и выслушанная нами, сообщила ряд фактов плохой работы Историко-Архивного института и о том, что исполняющий обязанности начальника Главного Управления Архивов НКВД МАЛЬЦЕВ Н.В., знающий о всех этих фактах, не принимал никаких мер к их устранению.

Все сообщенные группой факты нами были подвергнуты специальной тщательной проверке на месте в институте.

Кроме того нами изучены все стенограммы общего собрания студентов института и заседания комитета ВКП(б) совместно со студенческим активом и осмотрены общежития студентов и учебные помещения института.

В результате этой проверки нами установлено следующее:

1. Профессорско-преподавательский состав института мало подготовлен и засорен антисоветскими элементами. Яркими фактами этой засоренности являются: преподавателем по истории архивного дела в СССР работает МАКСАКОВ В.В. – б. меньшевик, который разрабатывается в 2 отделе ГУГБ, как активный правый; преподавателем ленинизма состоит ПОПОВ К.А. – б. меньшевик; преподавателем по древней и средней истории состоит МИЛЬШТЕЙН А.А., исключенный из ВКП(б) и разрабатывается как троцкист; зав. кафедрой иностранных языков является ИВАНЦОВ Л.Н. – прапорщик царской армии; преподаватель СМИРНОВ П.П. в прошлом отбывал пятилетнее заключение за контрреволюционную деятельность и др.

Преподаватель палеографии и дипломатии КАЛИСТРАТОВ Н.П., уволенный из Ивановского института, приходит читать лекции в пьяном виде, в преподавании допускает халтуру, о чем имеются заявления 3-х различных организаций. Кроме того, в деле КАЛИСТРАТОВА имеются сигналы о двух случаях допущения им политических ошибок в лекциях, в частности случай рекламирования им врага народа Троцкого.

Сигналы студентов о неверных установках и даже прямых антисоветских выпадах отдельных преподавателей института по существу заглушались. Например, в сентябре 1938 года было подано заявление в дирекцию о том, что преподаватель МАЙЗЕЛЬС в своих лекциях восхвалял фашистов, но дирекция и партком не только не заострили на этом внимания общественности института, но спрятали заявление под сукно, позволили МАЙЗЕЛЬСУ дочитать свой курс до конца и после освободили без всякой мотивировки.

В ноябре 1938 года был арестован преподаватель ТЕЛЕЖНИКОВ, пользовавшийся особым доверием и поддержкой дирекции института и т. МАЛЬЦЕВА (несмотря на то, что халтурил, буквально за 2 дня до ареста был премирован). Ни ГАУ, ни дирекция, ни партком никаких выводов не сделали, даже не информировали партийную и комсомольскую организацию.

Директор института ГУЛЕВИЧ личного состава преподавателей не знает и не изучает его; личные дела профессорско-преподавательского состава находятся в запущенном состоянии; как правило, в них отсутствуют документы об образовательном цензе, анкетные данные и деловые и политические характеристики.

2. Группой руководящих работников института: КУЗНЕЦОВЫМ И.В., ГУЛЕВИЧЕМ К.С., СУЛЕЕВЫМ Г.Ф. и РУЦКИМ Д.М. систематически зажималась критика и самокритика недостатков в работе института, а лица, пытавшиеся выступать против них, преследовались и изгонялись из института.

В январе месяце 1939 года студент института ЛУКИНЫХ В.Н. написал в стенную газету статью о недостатках в работе института и о плохом руководстве директора и парткома. Узнав об этой статье, КУЗНЕЦОВ И.В., РУЦКИЙ Д.М. и СУЛЕЕВ запретили ее помещать в стенгазету и предложили сдать в партком.

16 февраля 1939 года в «Комсомольской Правде» была опубликована статья студента института С. АВЕТИСЯН – «Оздоровить обстановку в Историко-архивном институте». КУЗНЕЦОВ, ГУЛЕВИЧ, СУЛЕЕВ и РУЦКИЙ на заседании парткома выступили с острыми нападками на автора статьи, называли его клеветником, а ГУЛЕВИЧ угрожал АВЕТИСЯНУ привлечением его к судебной ответственности через прокурора.

Выступления студентов на собрании, посвященном обсуждению этой статьи, обрывались председателем в тех местах, где они носили характер острой критики руководства института. Особенно недопустимо вел себя КУЗНЕЦОВ, грубо прерывавший выступления большинства студентов своими репликами.

В 1937 году СИДОРОВЫМ был написан фельетон, критикующий КУЗНЕЦОВА И.В. В результате травли и преследований, организованных КУЗНЕЦОВЫМ и его группой, СИДОРОВ был вынужден уйти из института.

По поводу стенной газеты «За социалистическое соревнование», остро критиковавшей работу дирекции института, ГУЛЕВИЧ редактору этой газеты заявил: «У нас слишком много газеток развелось, нужно некоторые прикрыть».

3. Организация отдельных кафедр института проведена неправильно, так как в них включено большое количество разнохарактерных дисциплин, учебные планы составлены без учета последовательности в преподавании отдельных дисциплин.

До настоящего времени в институте нет утвержденных программ по истории учреждений и архивному делу.

Кафедры истории архивного дела и социально-экономических наук не укомплектованы профессорско-преподавательским составом, что вызывает большую перегрузку отдельных преподавателей и отражается на качестве преподавания. Так, преподаватель по основам марксизма-ленинизма – МИЛЮКОВ - материал на лекциях преподносит поверхностно.

Преподаватель по истории народов СССР КУЗНЕЦОВ И.В. на лекции приходит без предварительной подготовки.

В институте чрезвычайно плохо организовано преподавание специальных дисциплин по архивоведению, в результате чего оканчивающие институт бывают неподготовленными для работы в архивных учреждениях.

Практика студентов в архивных учреждениях гор. Москвы не организована, имели место случаи, когда студентов, направляемых в архивы, возвращали обратно или давали такие материалы, которые не закрепляли теоретических знаний студентов.

Кабинеты при кафедрах в институте не организованы, в результате чего студенты вынуждены искать кабинеты в других учебных заведениях.

4. Политическая и воспитательная работа среди комсомола и беспартийных студентов совершенно отсутствует, вследствие чего комсомольская организация, включающая в себя основную массу студентов, оказалась оторванной от партийной организации и противопоставила себя последней.

В результате этого общее собрание студентов института от 20 февраля с.г. после обсуждения статьи студента АВЕТИСЯНА С., помещенной в «Комсомольской Правде», вынесло решение: «собрание просит районный комитет партии заменить секретаря парткома».

Среди студенчества имеются факты рвачества, пьянства и недисциплинированности.

Многие студенты института, в ущерб учебе, работают в архивах гор. Москвы по договорам с последними. При заключении этих договоров предъявляют рваческие требования, а работу выполняют небрежно и несвоевременно.

Ни дирекция института, ни Главное Управление Архивов мер к прекращению подобной вредной практики не принимают.

В феврале мес. с.г. группа пьяных студентов ворвалась в Красный уголок института и учинила там дебош. Ни партком, и ни комитет ВЛКСМ не придали этому факту значения и не организовали против него общественного мнения студенчества.

У некоторых студентов имеются прогулы без уважительных причин, но борьбы с ними не ведется и все они до сих пор оставались безнаказанными.

5. Жилищно-бытовыми условиями студентов дирекция и партийный комитет занимались от случая к случаю. В значительной части комнат, вследствие плохой вентиляции и отопления, обнаружена сырость.

Во время осмотра общежитий в одной из комнат обнаружена больная студентка 2 курса ОСИПОВА, которая в течение 15 дней находится без надлежащей медицинской помощи и ухода. Ни дирекция, ни партком об ОСИПОВОЙ ничего не знали.

По распоряжению МАЛЬЦЕВА и руководства института в разгар зачетной сессии - в январе 1939 года - было проведено переселение студентов из одного общежития в другое без предварительной подготовки помещений, в результате чего на переселение потребовалось 3 дня, тогда как при правильной организации этого дела требовалось несколько часов.

Все эти студенты не имели возможности готовиться к сдаче зачетов, так как были заняты переселением. Все это создало среди студентов обстановку недовольства и нервозности.

6. Руководство Главного Управления Архивов НКВД в лице МАЛЬЦЕВА Н.В. знало о всех этих безобразиях в институте и не принимало никаких мер к их устранению. Сам МАЛЬЦЕВ зажимал самокритику и не принимал мер к очищению института от примазавшихся антисоветских элементов.

17 января с.г. МАЛЬЦЕВ вызвал к себе в кабинет студента института АВЕТИСЯНА С. и доказывал ему, что факты, изложенные им в заявлении на имя тов. БЕРИЯ, не соответствуют действительности и обвинял его в том, что он неправильно поступил, написав заявление на имя тов. БЕРИЯ, а не на его, МАЛЬЦЕВА, имя.

Руководство тов. МАЛЬЦЕВА институтом ограничивалось лишь личным контактом с директорами института, причем свои отношения к ним тов. МАЛЬЦЕВ строил не на принципиальной основе, а на основе личных мотивов. В качестве примера непринципиального руководства можно указать, что тов. МАЛЬЦЕВ в мае мес. 1938 года в течение одного дня издал три приказа о смене и назначении директора института.

Аналогичный факт беспринципной игры в приказы имеет место и в текущем году, так:

23-го февраля МАЛЬЦЕВ издал приказ о снятии директора института ГУЛЕВИЧА, как не справившегося с работой,

27 февраля он издает новый приказ о восстановлении ГУЛЕВИЧА на работе.

В результате такой беспринципной практики МАЛЬЦЕВА в руководстве институтом студенты и преподаватели института выражают возмущение, а студент СТАРОВ 27-го февраля с.г. на собрании членов ВЛКСМ заявил о политическом недоверии МАЛЬЦЕВУ.

До 1936 года, в течение двух лет, руководство института находилось в руках СОКОЛОВА, политически сомнительного человека, который пользовался большой поддержкой МАЛЬЦЕВА и который привел институт к крупным провалам.

Одним из близких людей СОКОЛОВА являлся работающий ныне заведующий кафедрой Истории Народов СССР – КУЗНЕЦОВ И.В., который все время стремился превратить институт из специального учебного заведения, готовящего специалистов архивного дела, в институт, выпускающий историков вообще. Дирекция института и ГАУ не только не противодействовали этим стремлениям КУЗНЕЦОВА, но, чтобы не оставить его кафедру без аспирантов, придумали несуществующую специальность, создав аспирантуру «по публикации архивных материалов».

Тов. МАЛЬЦЕВ фактически не занимался вопросами подбора и закрепления за институтом преподавательских кадров. Зная о том, что ряд специальных архивоведческих дисциплин не обеспечен квалифицированными преподавателями, тов. МАЛЬЦЕВ никаких мер не принял к привлечению для работы в институте соответствующих специалистов и обеспечению для них условий работы.

Тов. МАЛЬЦЕВ по существу не интересовался качеством подготовки кадров в институте и, зная о том, что оканчивающие институт в большинстве не справляются с практической работой на местах, не проверял причины слабой подготовки кадров и не принимал мер к их устранению.

Тов. МАЛЬЦЕВ знал об очковтирательской практике дирекции института, заключавшейся в том, что в целях создания впечатления о хорошей постановке учебного процесса в институте, вопреки существующему закону, студентам разрешали пересдавать с «посредственно» на «хорошо», с «хорошо» на «отлично» буквально в течение одного - двух дней. Никаких мер против этого тов. МАЛЬЦЕВ не принимал.

Вместе с тем установлены факты бездушно-бюрократического отношения тов. МАЛЬЦЕВА к вопросам распределения окончивших институт и обеспечения их на месте соответствующими условиями для работы. Например, окончившая институт в 1938 г. тов. МАЛЫШИНА была направлена на работу в незнакомый ей город, где ей не создали никаких условий для работы, приходилось ночевать на вокзалах, в подъездах домов, служебных помещениях и т.д. На неоднократные жалобы и просьбы Главное Архивное Управление даже не сочло нужным ответить тов. МАЛЫШИНОЙ, после чего она вынуждена была обратиться за помощью к своим товарищам по институту. На просьбы студентов института помочь МАЛЫШИНОЙ, ГАУ также ничего по существу не предприняло.

Тов. МАЛЬЦЕВ не только не пресекал, но по существу сам культивировал непринципиальную, деляческую и двурушническую практику работы дирекции и парткома института. Ярким примером такой практики является поведение директора института ГУЛЕВИЧА, парткома института, а также самого МАЛЬЦЕВА во время партсобрания и общего собрания коллектива института 17 - 20 февраля, когда под напором единодушной, обоснованной и резкой критики почти всей массы студенчества все они признались в плохом руководстве, каялись в ошибках и т.д. и в тоже время в райкоме ВКП(б), в Комитете по делам Высшей школы и в других организациях путем неправильной и недобросовестной информации пытались вновь заглушить критику. Партком института в беседе с комиссией НКВД признавал неудовлетворительность своей работы и обоснованность критики студентов, а буквально через день, узнав о новом приказе ГАУ, восстанавливающем директора ГУЛЕВИЧА, вновь недопустимо стал зажимать самокритику и терроризовать комсомольское собрание, критикующее дирекцию и ГАУ. Сам тов. МАЛЬЦЕВ в своем заявлении на имя тов. БЕРИЯ признавал правильной всю критику студентов как дирекции, так и ГАУ, а через два дня занял совершенно другую позицию, издав без ведома руководства НКВД новый приказ о восстановлении ГУЛЕВИЧА. Все это еще больше возмутило студентов и накалило обстановку.

ИСХОДЯ ИЗ ЭТОГО, ПРЕДСТАВЛЯЕМ НА ВАШЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ СЛЕДУЮЩИЕ НАШИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ:

1. Предложить директору Историко-Архивного института тов. ГУЛЕВИЧУ К.С. обеспечить выправление и устранение серьезных прорывов и недочетов в работе института. Предупредить тов. ГУЛЕВИЧА, что, если он в ближайшее время не перестроит своей работы в направлении изучения преподавательского состава, очищения его от негодных элементов и подбора квалифицированных кадров, тесной связи с партийно-комсомольскими организациями и всей студенческо-преподавательской общественностью и внимательного изучения нужд и запросов студенчества, будет поставлен вопрос об его снятии с должности директора института.

2. Освободить от должности заведующего кафедрой Истории Народов СССР и преподавания в институте – КУЗНЕЦОВА И.В.

Поручить Главному Управлению Архивов НКВД подобрать соответствующую кандидатуру на должность заведующего кафедрой Истории Народов СССР.

3. Просить Свердловский РК ВКП(б) о роспуске партийного комитета института за развал партийно-политической работы в институте, за притупление политической бдительности и грубый зажим критики и самокритики студентов.

4. Поручить Главному Управлению Архивов пересмотреть весь профессорско-преподавательский состав института и укомплектовать институт к новому учебному году квалифицированными профессорско-преподавательскими кадрами.

5. Пересмотреть учебные планы и программы института под углом приближения их к практическим задачам института, учитывая при этом недостатки теоретической подготовки студентов предыдущих выпусков по специальным дисциплинам, не снижая, однако, общетеоретического уровня подготовки.

6. Пересмотреть существующую специализацию аспирантуры института и упразднить все мелкие, оторванные от глубоких теоретических проблем специальности, в частности упразднить специальность по публикации архивных материалов.

7. Поручить Главному Управлению Архивов НКВД и дирекции института упорядочить постановку производственной практики студентов. Организовать при институте хороший специальный кабинет архивоведения для проведения в нем лабораторных занятий студентов. Прекратить вредную практику работы студентов по договорам в архивах учреждений гор. Москвы.

8. Дирекции института точно осуществлять установленный решением правительства режим Высшей школы. В ближайшее время изжить практику совместительства основных кадров профессорско-преподавательского состава, а также аспирантов. Считать основной задачей аспирантов их теоретическую подготовку, не допускать второгодничества.

Повести решительную борьбу с прогулами студентов, недисциплинированностью и т.п.

9. Поручить Главному Управлению Архивов и дирекции института обеспечить выпуск учебников по специальным дисциплинам к новому 1939-1940 учебному году.

10. Поручить дирекции института совместно с партийной, комсомольской, профессиональной организациями наладить массовую политическую и воспитательную работу в институте и улучшить постановку политической учебы студентов и профессорско-преподавательского состава.

11. Дирекции института совместно с партийной и комсомольской организациями повести решительную борьбу с элементами бытовой распущенности среди студентов.

12. Обязать Главное Управление Архивов НКВД осуществлять постоянное непосредственное практическое руководство институтом.

В. Меркулов

П. Шария

И. Никитинский

Д. Белов

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3559. Л.45-57. Первый экземпляр машинописи, без подписей.

6

Из докладной записки и.о. начальника ГАУ НКВД СССР капитана госбезопасности И.И. Никитинского и начальника Отдела кадров ГАУ НКВД СССР лейтенанта госбезопасности К.И. Удальца в Управление кадрами ЦК ВКП(б)[17]

№ 54 31 мая 1939 г.

<…> Историко-Архивный Институт.

Работой института, как это установлено комиссией НКВД в марте месяце 1939 г., ГАУ совершенно не руководило.

Бывшее руководство Управления в лице Мальцева всякие сигналы о безобразиях, творящихся в институте, скрывало от партии и руководства НКВД. До последнего времени в институте существовала группа лиц из числа руководящих работников института: Кузнецова И.В., Гулевича К.С., Сулеева Г.Ф. и Руцкого Д.М., которая систематически зажимала критику и самокритику недостатков в работе института, а лиц, пытавшихся выступить против них, преследовала и изгоняла из института.

Директор института Гулевич личного состава преподавателей не знает и не изучает его; личные дела профессорско-преподавательского состава находятся в запущенном состоянии, как правило, в них отсутствуют документы об образовательном цензе, анкетные данные и деловые и политические характеристики.

Были сигналы студентов о неверных установках и даже прямых антисоветских выпадах отдельных преподавателей института, но по ним никаких мер не принималось.

Профессорско-преподавательский состав института мало подготовлен и засорен антисоветскими элементами.

Яркими фактами этой засоренности являются:

- директором института работает политически сомнительный человек - Гулевич К.С., в прошлом связанный с активным, ныне осужденным, троцкистом Дробнисом. Работой института Гулевич К.С. совершенно не руководит, недостатки в работе института стремится всячески скрыть; в период работы в Архиве профдвижения допустил целый ряд должностных преступлений, в частности: принудительное соавторство, засорение аппарата, развал работы и т.п.

Дело в отношении его рассматривается в партийном порядке в Партбюро института.

- зам. директора института по учебной части работает Бабурин Д.С. - сын торговца-спекулянта, при вступлении в ВКП(б) скрывший свое соц. происхождение, за что имеет по партлинии строгий выговор. Безобразия, творимые в институте, Бабурин всячески скрывал, имел близкую связь с арестованным в апреле месяце Френкиным М.С.

- помощником директора по заочному обучению и хозяйственной части работает Блюмфельд А.Э. - латыш, в Латвии имеет родственников, с которыми долгое время имел связь. Блюмфельд также вместе с руководством института покрывал все безобразия.

До последнего времени преподавателем палеографии и дипломатики работал Калистратов Н.П., уволенный из Ивановского института. Калистартов приходил читать лекции в пьяном виде, в преподавании допускал халтуру, о чем имеются заявления 3-х различных организаций. Кроме того, в деле Калистратова имеются сигналы о двух случаях допущения им политических ошибок в лекциях, в частности случай рекламирования им врага народа Троцкого.

Профессором института состоит Максаков В.В., член ВКП(б) с 1920 г., имеет строгий выговор с предупреждением за потерю партбдительности, за связь с врагом народа Вегманом, работавшим в Западно-Сибирским краевом архивном управлении. С 1917 по 1919 г. состоял в группе левых интернационалистов.

Преподавателем истории СССР состоит профессор Смирнов Павел Васильевич[18], беспартийный, сын личного дворянина, в 1924 г. Киевским окружным судом был осужден на 5 лет лишения свободы по делу контрреволюционной группы «Центродействия». Меры наказания отбыл.

Преподавателем источниковедения работает Никитин С.А., беспартийный, сын священника, дядя? с которым Никитин проживал вместе, НКВД выслан в г. Архангельск. Сам Никитин в 1930 г. особым совещанием ОГПУ был выслан на Урал сроком на 3 года по делу «Историков».

В целях дальнейшего улучшения кадров архивных органов считаем необходимым провести следующие мероприятия:

1. Провести полное очищение аппарата Управления и его местных органов от всех антисоветских элементов.

2. Заменить директора Историко-Архивного Института Гулевича К.С.

3. Заменить заместителей директора Историко-Архивного Института Бабурина Д.С. и Блюмфельда А.Э.

4. Заменить зав. кафедрами Историко-Архивного Института Максакова В.В., Хейфец Ф.А., Зимонсон И.Л.

5. Заменить преподавателей Историко-Архивного Института Смирнова П.В., Котловича М.И., Никитина С.А. и др.

И.о. начальника ГАУ НКВД СССР Никитинский

Начальник Отдела кадров ГАУ Удалец

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3560. Л.5-10. Копия.

7

Из докладной записки и.о. директора Историко-архивного института Д.С.Бабурина и секретаря партбюро Алексеевой наркому внутренних дел СССР Л.П. Берия и председателю Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР Кафтанову

23 июня 1939 г.

Этот единственный в Советском Союзе Институт имеет настолько плохие условия учебной и научной работы, когда можно смело утверждать, что таких условий не имел ни один Вуз Советского Союза даже 8 - 10 лет назад. Мы вынуждены лично обратиться к Вам потому, что нам совершенно непонятно отношение руководства ГАУ к положению в Институте, к его жизненным запросам и нуждам. Это отношение к нуждам Института тем более непонятно для нас, что новое руководство ГАУ хорошо знает о том, что бывшее вражеское руководство ЦАУ в лице Пашуканис и др. вело линию на срыв подготовки кадров и на разложение Института, что последствия их вредительской деятельности Институт очень болезненно ощущает еще и сегодня. Новое руководство ГАУ по настоящее время не разрешает тех вопросов, которые ставились перед ним руководством Института и партийным бюро в многочисленных докладных записках, решениях, резолюциях и устных требованиях. Институт работает без какой бы то ни было поддержки со стороны ГАУ.

<…> Второй чрезвычайно важный вопрос, от которого зависит дальнейшая работа Института, это вопрос о профессорско-преподавательских кадрах в Институте. Профессорско-преподавательский состав Института был всегда наиболее слабым местом в работе Института. За эти годы создан небольшой коллектив профессоров, доцентов и преподавателей Института, но до настоящего времени плохо обстоит дело с руководящим составом кафедр.

<…> Для преподавательской работы в Институте необходимо привлечь высококвалифицированных практических работников Ленинграда и других городов Советского Союза. Институт не имеет возможности этого сделать, так как он не имеет квартир, которые можно было бы предоставить профессорам и преподавателям.

<…> Последний вопрос - это вопрос о руководстве Института. Приказом начальника ГАУ НКВД тов. Никитинского 16 июня снят с работы директор Историко-Архивного Института К.С. Гулевич.

Этим же приказом и.о. директора Института назначен зам. директора по научной и учебной работе т. Бабурин. Мы должны очень резко поставить вопрос об укреплении руководства Института, т.к. на протяжении ряда лет ЦАУ, по крайней мере, безответственно относилось к подбору руководящих кадров Института. За 7 лет существования Института сменилось 11 или 12 директоров и зам. директоров по научной и учебной работе. Большинство из них были освобождены от работы в силу их непригодности руководить Институтом.

<…> Мы просим Вас, тов. Берия и тов. Кафтанов, в срочном порядке разрешить вопрос о руководстве Институтом.

И.о. директора Института Бабурин

Секретарь Партбюро Алексеева

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3559. Л.66-73. Подлинник.

8

Из рапорта и.о. начальника ГАУ НКВД СССР И.И. Никитинского наркому внутренних дел СССР Л.П. Берия

28 июня 1939 г.

Приказ о снятии с работы директора Историко-Архивного Института Гулевича К.С. я подписал после согласования этого вопроса с Начальником Отдела Кадров Управления лейтенантом госбезопасности т. Удальцом, в ЦК ВКП(б) с тт. Киселевым и Зыковым, в Комитете по Делам Высшей Школы при СНК с тт. Рамзаевым и Ломакиным и в ОК НКВД СССР с т. Ивановым.

У Вашего заместителя по кадрам - майора госбезопасности т. Круглова я лично просил указаний о том, можем ли мы своим приказом снять с работы Гулевича К.С., т.к. он не утверждался в этой должности ни Вами, ни ЦК ВКП(б).

От тов.Круглова я получил положительный ответ.

Одновременно с этим о работе Гулевича К.С. сообщаю:

После обследования Института в марте месяце с.г. Комиссией под руководством старшего майора госбезопасности тов. Шария, Гулевич К.С. никаких мер по изжитию выявленных безобразий в работе Института не принимал, Институтом не руководил, а указания ГАУ по этим вопросам не выполнял.

В архиве Профдвижения, где Гулевич работал по совместительству, им допущен ряд злоупотреблений, в частности: принудительное соавторство и развал работы архива.

Все материалы в отношении Гулевича проверены и подтверждены фактическими данными.

О злоупотреблениях Гулевича по Архиву Профдвижения 23 июня с.г. в № 172 «Правды» помещен фельетон Рыклина «Назойливый спутник».

Об изложенном сообщаю на Ваше распоряжение.

И. Никитинский

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3567. Л.19-21. Заверенная копия.

9

Из рапорта и.о. начальника ГАУ НКВД СССР И.И. Никитинского наркому внутренних дел СССР Л.П. Берия

20 августа 1939 г.

Гулевич К.С. – директор Историко-Архивного Института в 1921 г. являлся лидером шляпниковской оппозиции в Полтаве. Решением Свердловского РК ВКП(б) от 14.08.39 г. за активную антипартийную деятельность, за скрытие от партии принадлежности к шляпниковской оппозиции и неискренность - Гулевич К.С. из рядов ВКП(б) исключен.

И. Никитинский

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3561. Л.36. Копия.

10

Из доклада директора Московского историко-архивного института И.И. Мартынова в ЦК ВКП(б)

15 февраля 1940 г.

Главное и основное, с чем пришлось встретиться новому руководству в Институте с начала 1939/40 г. учебного года, это расхлябанность и недисциплинированность среди довольно большой части студенчества. Всесоюзный Комитет по делам высшей школы обследовал Институт в марте месяце 1939 г., установил ряд серьезнейших недостатков в работе Института:

1. <…> Ряд преподавателей ведущих специальных дисциплин не обеспечил достаточно высокого качества преподавания (преподаватели Калистартов, Минкин, Мильштейн, Осокин и др.).

2. Неудовлетворительно поставлен подбор профессорско-преподавательских кадров Института, в результате чего имело место засорение кадров Института как малоквалифицированными, так и недостаточно политически проверенными людьми.

Со стороны дирекции были приняты жестокие меры по отношению отдельных дезорганизаторов и нарушителей учебной дисциплины, которые сводились к тому, что ни один случай прогула или опоздания хоть на несколько минут не оставался без требования объяснение причин неявки или опоздания.

Директором был наложен целый ряд административных взысканий на наиболее недисциплинированные элементы студенчества вплоть до исключения из Института.

Директор Московского ИАИ Мартынов И.И.

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3559. Л.94-106. Копия.

11

Из докладной записки начальника Отдела кадров ГАУ НКВД СССР К.И. Удальца заместителю наркома внутренних дел СССР С.Н. Круглову о выполнении плана работ по Отделу кадров ГАУ НКВД за 1-й квартал 1940 г.

11 апреля 1940 г.

<…> За отчетный квартал в результате специальной проверки как по органам УБ НКВД, так и архивам из числа социально-чуждого и примазавшегося элемента выявлено 38 человек, из них:[19]

<…> по Историко-Архивному Институту

п.1. Профессор Максаков В.В. происходит из семьи служителя культа. Брат Максакова также был служителем культа. Проведенной спецпроверкой установлено, что Максаков на протяжении ряда лет, до Октябрьской Революции, вел активную борьбу против большевиков. Активно выступал в прессе в период империалистической войны против лозунга Ленина о превращении войны империалистической в войну гражданскую.

После февральской революции был редактором к.-р. газеты «Ранее Утро», в которой восхвалял временное правительство, одобряя арест большевиков. Печатал в этой газете к.-р. клевету на В.И. Ленина, называл его немецким шпионом.

После Октябрьской революции выступал с требованием свободы печати для всех к.-р. партий. В 1919 г. примыкал к группе меньшевиков-интернационалистов.

По имеющимся во 2 отделении ГУГБ НКВД агентурным и следственным материалам, Максаков входил в к.-р. троцкистскую группу, орудовавшую в системе ЦАУ на протяжении ряда последних лет, проводившую активную вредительскую работу. Показаниями арестованного Вальдбаха устанавливается, что Максаковым и другими троцкистами в к.-р. целях похищались необходимые им документы из архивов ЦАУ.

Максаков В.В. разрабатывается 2 отделением ГУГБ НКВД как активный правый.

Подлежит замене.

п.2. И.о. заведующего кафедрой марксизма-ленинизма Попов К.А. - в 1928 - 1929 г., будучи на преподавательской работе в ИКП, принадлежал к а/с группе «леваков» (меньшинство). В своих теоретических работах защищал право-троцкистскую точку зрения по вопросу революции 1905 г. (отрицал предпосылки перерастания революции 1905 г. из буржуазно-демократической в социалистическую) (сообщение 2 отд. ГУГБ).

Попов К.А. состоял членом с.-д. партии меньшевиков. Как член Сибирской областной думы в 1918 г. арестовывался в Омске Колчаком. С.-д. фракция меньшевиков внесла запрос премьер-министру юстиции о немедленном освобождении Попова К.А. из-под ареста (справка ЦАОР).

Брат жены Попова К.А. осужден Тройкой УНКВД МО в 1938 г. за к.-р. агитацию на 8 лет (сообщение 2 отд. ГУЛАГ НКВД).

п.3. И.о. заведующего кафедрой Хейфец Ф.А. Антисоветски настроенный человек. Родной брат - б. поверенный в делах в Иране, разоблачен как враг народа (шпион немецкой и английской разведок) (сообщение 2 и 5 отделов ГУГБ НКВД).

п.4. Профессор Веселовский С.Б. - сын помещика-дворянина. Сын Веселовского - Веселовский К.С. в 1935 г. арестован органами НКВД по ст.58-10 к 10 годам ИТЛ. Внук Веселовского - Веселовский Г.С. проходит по д.ф. как член семьи.

Родной брат проходит в 5 отделе как член Галиполийского землячества в Праге и разрабатывается 2 отделом ГУГБ (сообщение 5 отд. ГУГБ НКВД, 1 спецотдела НКВД СССР и УНКВД МО, УНКВД Саратовской области и справка Центрального архива феодально-крепостнической эпохи).

п.5. Преподаватель Вайнштейн В.Н. - с 1917 по 1918 г. состоял в ЕСДРП, а с 1918 по 1922 гг. в ЕКП (Палей Цион). Проходит по оперативным учетам УНКВД Винницкой области как бывший белый по фамилии «Вольский Владимир». Этот псевдоним Вайнштейн В.Н. носил до 1920 г., проживая на территории белых в Виннице и Каменец-Подольске (сообщение УНКВД по Винницкой обл.).

п.6. Аспирантка Дворец М.Б. - дочь офицера колчаковской армии Хржановского Б.Ф., проходит в 3 отд. ГУГБ по связи с Вольниным, разрабатываемым по подозрению в к.р. деятельности. Кроме этого, отец Дворец М.Б. - Хржановский Б.Ф. разрабатывается 10 отделением 1 отд. ГУГБ НКВД СССР и 2 отделом УГБ УНКВД МО (сообщение 3 отд. ГУГБ НКВД, 1 спецотдела НКВД и 1 спецотдела УНКВД МО).

п.7. Лаборант Касаткин П.А. - подпоручик и батальонный адъютант царской армии <…>

п.8. Аспирант Карпачев А.М. - сын собственника мануфактурного магазина и парикмахерской.

п.9. Аспирант Афанасьев Н.И. - мать происходит из кулаков <…>

п.10. Преподаватель Никитин С.А. - с 1930 г. постановлением Особого Совещания ОГПУ обвинялся по ст.58-11 УК по делу «Историков» и был выслан на Урал сроком на 3 года (справка 1 спецотдела НКВД).

п.11. Преподаватель Прутенская М.С. - дочь поляка-кулака, в прошлом лишенца избирательных прав (сообщение Погорельского р/о)

п.12. Аспирант Митяев К.Г. - брат Митяева в 1938 г. расстрелян за к.р. деятельность (справка 1 спецотдела).

п.13. Преподаватель Бабурин Д.С. - сын торговца-спекулянта. Два брата жены осуждены на 10 лет каждый за ограбление (справка 1 отд. НКВД СССР и УНКВД МО).

п.14. Преподаватель Устюгов Н.В. - сын попа. Разрабатывается 2 отд. ГУГБ НКВД. Родной брат жены по ст.58-10-11 УК в 1932 г. Тройкой УНКВД МО осужден на 10 лет за а/с. агитацию (справка 2 отд. ГУГБ и 1 спецотдела НКВД СССР).

п.15. Преподаватель Солдатенков М.Т. - проходит в СПО УНКВД МО по агентурному делу (справка 1 спецотдела УНКВД МО).

п.16. Профессор Смирнов П.П. в 1924 г. был осужден на 10 лет по делу к.р. организации «Центродействия». Постановлением ВЦИК СССР срок сокращен до 5 лет (справка 1 спецотдела НКВД).

п.17. Заведующий курсами Фомичев В.П. - в 1934 г., приезжая в отпуск на родину, среди колхозников вел антиколхозную агитацию, заявлял: «Животноводческие товарные фермы в колхозах нерентабельны, они поглощают весь доход из колхозов».

Отец жены Фомичева - Петров В.А. - служил в полиции стражником. В 1930 г. облагался твердым заданием (сообщение Переславльского р/о). Фомичев с работы уволен.

п.18. Преподаватель Бодякшин И.Х. - подпоручик царской армии (справки ВИА).

п.19. Аспирант Самойлов В.И. - сын служителя культа.

п.20. Аспирантка Бржостовская Н.В. - мать Бржостовской постановлением Особого совещания от 26.12.37 г. за подозрение в шпионаже арестована сроком на 5 лет (сообщение 1 спецотдела НКВД СССР и УНКВД МО)[20].

Начальник Отдела кадров ГАУ НКВД СССР

Лейтенант гос. безопасности Удалец

ГА РФ. Ф.5325. Оп.2. Д.3561. Л.53-56. Заверенная копия.

12

Из плана работы Отдела кадров ГАУ НКВД СССР на апрель - июнь 1940 г.

Утвержден 11 апреля 1940 г.

1. Дальнейшее выявление и очищение архивных органов от соц. чуждых и примазавшихся элементов.[21]

Апрель

<…>

п.6. Охватить спецпроверкой 15 человек профессорско-преподавательского состава, аспирантов и лаборантов Историко-Архивного Института и написать на них справки по форме № 1 до 30 апреля 1940 г.

Май

<…>

п.2. Закончить спецпроверку профессорско-преподавательского состава, аспирантов и лаборантов Историко-Архивного Института в количестве 25 человек и написать справки.

Июнь

п.1. Охватить 40 человек студентов Историко-Архивного Института 3-го курса спецпроверкой по оперативным делам и по родине.

Начальник Отдела кадров Удалец

http://www.nivestnik.ru/2002_1/19.shtml
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 2.4.2010, 3:36
Сообщение #31


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Александр Симонов
Анатолий Симонов
Сергей Карпенко

ДЕЛО ЯКОВА ЛИМАНСКОГО

Очерк этот – о человеке редкой судьбы. Очень редкой. Арестованный в 1937-м органами госбезопасности и обвиненный в «организации антисоветской вредительской группы», он не дал себя сломить. После года следствия и тюремного заключения военный трибунал признал его невиновным. Выйти победителем ему помогли стойкость, убежденность в своей правоте, жизненный опыт, образованность. Он не только свою жизнь сохранил и вернул себе свободу – спас от расстрела и своих подчиненных.
Его имя – Яков Тимофеевич Лиманский.
Очерк – художественно-документальный. Написан по материалам сохранившегося следственного дела, неопубликованным воспоминаниям его дочери, документам Российского государственного военного архива, Центрального архива Министерства обороны, Государственного архива Астраханской области, Государственного архива Саратовской области и Государственного архива новейшей истории Саратовской области.
* * *
Глухой ноябрьской ночью от Балашовского районного отдела НКВД отъехал автофургон, обитый крашеной жестью. Тяжело одолев семь с лишком километров расквашенной дождями грунтовки, в четвертом часу он добрался до центральной усадьбы Сельскохозяйственной исправительно-трудовой колонии № 1. Подкатил поближе к стоящим особняком, на голом месте, одноэтажным служебным домикам начсостава.
Из кабины выпрыгнул, хлопнув дверцей, высокий молодой человек в черной кожаной куртке и сине-красной фуражке. К нему уже спешил, путаясь в полах шинели, начальник оперативной части колонии Каверин. Ждал, как было приказано, – прилег одетым. Выскочил из своего домика, едва услышал тарахтенье мотора.
– Здравия желаю, товарищ Барышев. Как доехали?
– Лиманский где?
– На квартире у себя.
– Живо к дежурному...
– Есть!
Козырнув, Каверин торопливо пошагал к контрольно-пропускному пункту в «зону». В напоминаниях не нуждался: задача его – вызвать начальника караула, а затем пройти в контору, к дежурному по колонии, и остаться с ним рядом, у телефона. Обоих предупредить: на центральную усадьбу прибыла опергруппа и проводит чекистское мероприятие, караульным стоять на своих постах, случится шум какой – разберутся без них. Впрочем, был уверен, обойдется без шума: сержант госбезопасности Барышев хоть и молод, а дело свое знает.
Крепко держа винтовки с примкнутыми штыками, из автофургона поспрыгивали трое бойцов. В длиннополых шинелях с малиновыми петлицами внутренней охраны НКВД. Без команды устремились за старшим опергруппы.
По знакомым ступенькам Барышев легко взошел на узкую летнюю террасу, освещенную электрической лампочкой. Это был дом начальника колонии. Постучал требовательно. Сноровисто расстегнул кобуру и планшет...
Начальник колонии Лиманский быстро поднялся с кровати. К ночным стукам в дверь привык за свою жизнь. Но этот стук – особый... Холодом обдало: пришла беда – отворяй... Набросил шинель поверх нательной рубахи. Зажег свет в столовой. Не спрашивая, откинул крючок. Увидел Барышева – все понял прежде, чем услышал:
– Гражданин Лиманский Яков Тимофеевич! Вы арестованы! Вот постановление.
Сердце оборвалось. Попытался хоть мельком глянуть на постановление об аресте и обыске – не успел.
Торопливо засовывая бумагу в планшет, Барышев шагнул внутрь. Начальника колонии – теперь уже бывшего – не то чтобы отстранил, а скорее обошел.
Расположение комнат и дверей он знал. Эта, длинная, – и столовая, и кухня. Слева, у самого окна, – обеденный стол. У противоположной стены – сундук. На столе – аппарат полевого телефона, провод протянут к дежурному. Одна дверь ведет в спальню, другая – в «залу». Обе нараспашку. Заслонка и дверца печи закрыты. Сожженной бумагой не пахнет. Печь остыла, и в доме, отметил машинально, не слишком-то тепло, а ведь не май месяц на дворе.
Прошел в темную «залу», щелкнул выключателем. За ним, подталкивая арестованного, двинулись двое бойцов. Третий захлопнул за собой входную дверь. Загородив проем, стянул винтовку с плеча, передернул затвор, поставил «к ноге»
– Партийные и служебные документы предлагаю сдать! – высокий голос Барышева грозно звенел металлом. – Оружие в доме есть? Боеприпасы? Запрещенная литература? Предлагаю все сдать!
Какое и где тут оружие, Барышев знал и без хозяина. В «зале» – железная кровать, где спит семилетняя дочь Лиманского, этажерка с книгами, тумбочка, на ней – патефон. Дверь в спальню приоткрыта. Там, кроме широкой железной кровати, – еще две тумбочки и сундук. На стене – охотничье ружье.
Распахнул дверь, заглянул.
– Вставайте и одевайтесь! – велел жене арестованного. – Электричество включите. И поживее! Возьмите ребенка.
Девочка уже проснулась, оторвала голову от подушки, протирала глаза кулачками.
Молодая женщина, поправляя платье, вышла поспешно. Коротко стриженые темно-русые волосы спутаны. Карие глаза распахнуты, потемнели до черноты от испуга. Руки судорожно сомкнулись, прикрыв рот.
– Анна, успокойся… – Лиманский неимоверным усилием воли придал голосу уверенности. – Товарищи разберутся...
– Разберемся, конечно... – процедил Барышев, входя в спальню. – Документы давайте сюда!
Кивком указал бойцу на охотничье ружье, висящее на беленой стене рядом с портретами Ленина и Сталина. Пока тот снимал ружье и проверял, заряжено ли оно, Барышев следил, как Лиманский достает из нагрудного кармана гимнастерки документы. Дрожи в руках не заметил. Забирая у арестованного партбилет и спецпропуск в Управление НКВД по Саратовской области, отвел взгляд в сторону.
Зло сорвал со спинки стула гимнастерку. Один за другим отодрал от петлиц латунные «кубики»... Из защитных шаровар выдернул ремень, застегнул мотню и рванул – жестяные пуговицы полетели во все стороны. Ремни с портупеей передал бойцу.
– Шинель давайте!
С той же злостью пообрывал «кубики» с петлиц шинели.
Гимнастерку и шаровары, лишенные воинского вида и достоинства, швырнул в руки Лиманскому.
– Одевайтесь.
Одевался Лиманский неспешно. Первое ошеломление схлынуло. Взял себя в руки, подавил страх, униженность. Движения его обрели обычную четкость и уверенность. Нужно справиться и со стыдом. Но опозоренное командирское обмундирование – сущая мелочь по сравнению с угрозой смерти. Мысль, что такое может случиться, допускал. И вот оно – случилось. Пришло самое страшное в его 40-летней жизни. Страшнее артобстрелов и газовых атак германцев, страшнее прорывов уральских белоказаков и польских улан, страшнее недорода и голода, страшнее обвинений в «правом уклоне» и исключения из партии... Теперь нужно собрать в кулак волю, нервы, разум. Начинается самый главный бой в его жизни – за саму жизнь. И за будущее дочери и жены – самых близких людей, кого роднее нет у него на всем белом свете.
Женщина, взяв сонную девочку на руки, прислонилась к стене. Ее заколотил озноб. Дрожащим голосом попросила разрешения пройти к вешалке и взять пальто.
– Ничего, перетерпите! – отрезал Барышев. – Не на Соловках еще...
Пышущий праведной суровостью, он посбрасывал все с кроватей на пол – сначала с родительской, потом детской. Сам прощупал пуховые подушки и перины, ватные одеяла.
Из тумбочек повыкидывал разную мелочь, белье, патефонные пластинки. Перебрал все, ничего не пропустил.
Принялся за сундуки.
Стоящий в спальне оказался наполовину заполнен одеждой. На самом дне, под овчинным полушубком, лежала жестяная, ярко раскрашенная коробка из-под конфет, крест накрест перетянутая бечевкой. В ней обнаружились 24 патрона к ружью и с полфунта пороха. Одежду Барышев разворошил на полу. Тщательно осмотрел ее и прощупал, карманы вывернул. Комнату наполнил муторный запах нафталина.
В другом сундуке, в столовой, хранились продукты. Чертыхаясь, Барышев на пару с бойцом перевернул его на бок. На пол вывалились бумажные кульки. Из них посыпались наколотые желтоватые куски сахара, соль, мука, макароны, пшено, манка, сухофрукты. Покатились старые водочные бутылки с подсолнечным маслом и уксусом.
Осмотрев одежду на вешалке, Барышев разрешил жене арестованного:
– Можете одеть пальто.
Очередь дошла до этажерки – до книг, тетрадок, альбома с фотографиями, пачки писем, туго перевязанной ленточкой. После просмотра все летело на пол... Среди книг Барышеву попалась тоненькая брошюра – резолюция июньской областной партконференции со стенограммой выступления первого секретаря Саратовского обкома ВКП(б) Криницкого.
– Вам не известно разве, что Криницкий разоблачен как враг народа?! И уже расстрелян...
Бойцы внутренней охраны НКВД – крепкие деревенские парни с грубыми, обветренными лицами – были хорошо обучены и набрались уже опыта. Успевали и ко всему сказанному прислушиваться, и за арестованным с его женой присматривать, и все окна с дверями держать под наблюдением. Сиганет враг народа в окно, сбежит, сволочь, – их самих к стенке поставят. Ценная вещь какая пропадет, часы там наручные или деньги, – тоже трибунал. Хотя в этом доме ценностями и не пахнет. Одежды мало и вся простая. Мебель – казенная. На всем – кроме разве этажерки и патефона – овальные жестяные бирки с инвентарными номерами.
Лиманский стоял у оголенной детской кровати, слегка держась за блестящую никелированную спинку. Намертво сцепил зубы. «Это какая-то ошибка», «это недоразумение», «я, товарищи, честный работник», «предан всей душой нашей партии» – такие благоглупости теперь ничего, кроме вреда, не принесут. Всем известно: органы не ошибаются. Дважды пронзительно, требовательно глянул жене в глаза – та поняла и тоже молчала. Присев на стул, посадила задремавшую девочку на колени, прижала к груди. Зябко кутаясь в накинутое на плечи пальто, старалась прикрыть ее полой.
За тем, как проводится обыск, Лиманский наблюдал внимательно. Уж кто-кто, а он-то эти порядки знает... Суровость Барышева вдруг показалась ему напускной, наигранной. Если так – рассчитана она, конечно, на рядовых бойцов. Начальство наверняка потом расспросит их, а то и рапорт написать прикажет, как старший опергруппы произвел арест и обыск. Что говорил, как вел себя? Не заметно ли было каких признаков сговора между ним и арестованным врагом народа?..
Странная мысль неожиданно пришла ему в голову. Нелепая совершенно – отогнал ее, отмахнулся. Но она вернулась и засела крепко. А почему именно ночью Барышев решил арестовать его?.. Ведь куда сподручнее было бы среди бела дня заявиться с опергруппой прямо в его служебный кабинет, на глазах у всех. Унизить, взять на испуг, не тратить время на обыск, сразу начать «колоть», по горячему выбить признание... Нет, пришел на квартиру, до общего подъема. И понятых не взял – установленный порядок нарушил... За четырьмя ближайшими его помощниками, месяц почти назад, приехал засветло. Первым делом поставил в известность его, начальника колонии. Аресты и обыски произвел в присутствии понятых – служащих конторы. А сейчас кого бы он мог взять? Только дежурного да кого-то из караульных. Что, не захотел унижать его перед подчиненными?.. В носильных вещах самолично копался. Каждую книжку, каждую тетрадку перетряхнул, фотографии все пересмотрел. Теперь вот письма перебирает, обратные адреса перечитывает. Излишне усердно... Ясно же и без обыска: нет у него дома ничего запрещенного, никакого «компромата». Просто быть не может! Даже брошюра эта с материалами партконференции – никакая не улика, ничего она не доказывает... Что Криницкий расстрелян уже – новость. Барышев мог бы и попридержать язык...
Забрав несколько писем, остальные Барышев небрежно кинул себе под ноги.
Обыск занял меньше часа.
Прощание было коротким, без слов. Девочка спросонья так и не поняла, что произошло. Женщина оцепенела: мужа ее арестовали и уводят. Быть может, навсегда. Сжав до боли зубы, держалась из последних сил...
Первым размашисто шагал к автофургону боец. На плечо, рядом со своей трехлинейкой, он повесил охотничье ружье арестованного. Другой, следом, нес наволочку, в которую увязали прочие конфискованные вещи. За ним, придерживая руками шаровары, – Лиманский. В шинели нараспашку, без фуражки. Чуть не уперев ему в спину штык, его конвоировал третий боец. Шествие замыкал Барышев.
Шофер засуетился, резко крутанул ключом – мотор затарахтел, застучал.
Над колонией вставал мутный сырой рассвет воскресного дня 21 ноября 1937-го...
* * *
Крестьянский род Лиманских ведет начало из Малороссии, из-под Полтавы.
В середине XVIII в., при императрице Елизавете Петровне, русское правительство для вывоза соли с озера Эльтон и заселения необжитых степных просторов Заволжья стало зазывать малороссов. Позже, при Екатерине Великой, кроме малороссов и великороссов, вербовали и завозили из-за границы немцев, молокан и раскольников, бежавших из России. Каждой семье обеспечивали бесплатный проезд, давали подъемные деньги. Наделяли землей. На много лет освобождали от налогов и воинской повинности. Сулили и другие льготы.
Переселенцы из Малороссии и черноземных губерний Великороссии ехали без особой охоты – от беспросветной нужды, из-за губительного малоземелья.
Большая семья Лиманских приехала из-под Полтавы уже при Николае I. Вместе со своими земляками осваивали нетронутые сохой равнинные просторы огромного Новоузенского уезда. Поселение свое назвали Полтавкой. Вслед за ними из отчих мест прибыли другие переселенцы. И тоже Полтавку основали. Оттого первую стали именовать Старой Полтавкой. Кто-то не выдерживал – возвращался в Малороссию. Оставшиеся приспосабливались к новым, куда более суровым условиям, проявив коренные черты малороссийского характера – хозяйственность, упрямство, жизнестойкость. Сохраняли и язык свой певучий, и красочную одежду, и многовековые обычаи.
Один из Лиманских, правда, «начудыв»: взял да и женился на цыганке. Ее черты лица, смуглый цвет кожи, черные волосы, густые и волнистые, передались потомкам.
Родился Яков, сын Тимофея, 6 октября 1896-го. На его внешности цыганская кровь сказалась слабо: лишь пышной черной шевелюрой да смуглой кожей. А вот старшая сестра Мария и младшие, Петр и Василиса, пошли в прабабку.
Их беззаботное озорное детство оборвалось весной 1906-го. В те годы в Среднем и Нижнем Поволжье, как и в других «лихорадочных» местностях Российской империи, свирепствовала малярия. От нее-то и умели сразу оба родителя – Тимофей Павлович Лиманский и Евдокия Денисовна, в девичестве Чумакова.
Сирот взял на воспитание младший брат Тимофея – Федор Павлович. Марию сразу приставили к домашнему хозяйству. 9-летний Яков сам вызвался помогать дяде в поле. Три года спустя вместе с подросшим Петром начали батрачить на богатых односельчан. Сеяли пшеницу и рожь, сажали картофель.
И отец покойный, и в семье дяди Федора, и многие из соседей обыкновенно говорили на малороссийской «мове». В сельском народном училище Якова обучили великорусскому языку – читать и писать. Занятия шли прерывисто, с поздней осени до ранней весны, когда не было полевых работ. Из предметов нравились ему арифметика и география. А больше всего полюбил читать. На уроках Закона Божьего клал книжку на колени и забывал обо всем... Не раз батюшка хватал его за ухо, вытягивал из-за парты и выставлял за дверь. В небольшой училищной библиотеке были не только учебники, но и рекомендованные Министерством народного просвещения книги – сочинения Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского...
Семья Федора Лиманского росла. В 1913-м родился мальчик. В память о старшем брате назвали Тимофеем. Мария, почти уже невеста, и Василиса нянчили его. Яков, как ни уставал от работы, всегда находил время повозиться с малышом, игрушки ему мастерил.
* * *
Война с Германией разразилась нежданно-негаданно. Грянула мобилизация. Старая Полтавка, вместе со всей российской деревней, на глазах превращалась в бабье царство.
В начале 1915-го Николай II призвал в армию новобранцев в возрасте 21-го года. Кому исполнилось 18 лет, положенные по закону, спешили жениться до призыва, оставить ребенка: кто ж его знает, случится ли живым и здоровым с войны вернуться... Ведь забрить в любой день могли: армия отступала, несла страшные потери. Земская почта исправно доставляла с фронта извещения: «пал смертью храбрых за Веру, Царя и Отечество». С подвернутыми штанинами, на костылях, или с пустыми рукавами возвращались домой калеки. От их рассказов кровь стыла в жилах. А войне конца-краю не видать.
У Якова была и другая причина поспешить с женитьбой: в семье дяди Федора жили дружно, но не терпелось уйти на самостоятельные хлеба.
Обвенчавшись с «дивчыной» с соседней улицы – Варварой ее звали, – получил Яков, как положено, от сельского общества земельный надел. Переселился в родительский дом, изрядно обветшавший. Не только жениться и стать хозяином успел, но и новорожденного сына взять на руки. Назвали Иваном.
Трудился Яков на своем наделе истово. А война свое дело делала: чем дальше – тем сильнее разоряла страну. Особенно деревню: рабочих рук все меньше, урожаи падали, а цены на сельхозорудия и все промтовары, нужные земледельцу, росли неумолимо. Ничего не оставалось Якову, как наняться в работники к дяде Николаю, брату покойной матери, – на его паровую мельницу. Работал до седьмого пота, весь в муке по самую шевелюру. К мельничному делу заодно присматривался. А сам крепко надеялся на хорошую погоду весной и летом 1916-го, на высокий урожай... Но в начале года пришлось оставить все – и надежды, и землю, и дом, и молодую жену с младенцем: царь призвал новобранцев сразу двух возрастов – 19- и 20-летних.
В уездном по воинским делам присутствии, что ведало призывом, его проверили на грамотность, знание арифметики и сметливость. Остались довольны. И направили в 4-ю запасную артиллерийскую бригаду.

Яков Лиманский
Саратов, 1916 г.
Бригада стояла в Саратове. На Ильинской площади, перед казармой, новобранцы занимались строевой подготовкой. Уставы конспектировали и заучивали наизусть. Овладевали прицельными приборами. Осваивали материальную часть орудий. И в учебе, и в дисциплине, и во внешнем виде Яков был «справный солдат». Офицеры отличали его за расторопность и смекалку.
Когда пришло время практических занятий – ставили батарею на высоком берегу Волги и наводили на разные точки противоположного берега, а то и на проплывающие баржи, плоты. В такие минуты Яков представлял: где-то там далеко, за Волгой, в степи, – его родное село. Там ждут его жена и сын. Ждет земля. Хоть и не своя, но другой нет... Дело, однако, не забывал. Проверив точность наводки, командиры хвалили его.

Яков Лиманский
(первый ряд справа) с сослуживцами
Саратов, 1916 г.
Прошло несколько месяцев, обучение закончилось. Назначили его младшим фейерверкером (орудийный начальник, он же наводчик) в одну из батарей формируемой 117-й артиллерийской бригады, вошедшую затем в 117-ю пехотную дивизию. В начале июня дивизию перебросили на Юго-Западный фронт. Яков участвовал в Брусиловском прорыве, в кровопролитных встречных боях с австро-венгерскими и германскими войсками в Галиции и в Карпатах. Воевал он, как и крестьянствовал, добросовестно. Орудийным расчетом командовал умело.
В 1917-м дивизия была переброшена на Западный фронт, во 2-ю армию.
Февральскую революцию Яков встретил радостно, как и вся многомиллионная солдатская масса: крестьяне в шинелях давно возненавидели «империалистическую бойню». На чем свет стоит кляли царя. Жаждали мира, земли и воли. Наслушавшись партийных ораторов, начитавшись газет, летом 1917-го он принял сторону большевиков, обещавших немедленно прекратить войну. А еще – разделить все частновладельческие земли между крестьянами по справедливости.
После взятия большевиками власти в Петрограде, в ноябре, вместе с другими частями Западного фронта, перешедшими на сторону нового правительства – Совета народных комиссаров, – 117-я артбригада участвовала в окружении и взятии Ставки в Могилеве. Руководил операцией прапорщик Крыленко, назначенный Совнаркомом верховным главнокомандующим. Овладев Ставкой, первый советский главковерх сформировал для ее охраны Особый отряд. В него была включена и батарея, в которой служил Яков.
Начались наконец-то мирные переговоры делегации Совнаркома с немцами в Брест-Литовске. Старая армия разваливалась. Считая ненавистную войну законченной, солдаты, прихватив свои винтовки, толпами покидали части и расходились, разъезжались по домам. Неудержимо тянуло в родные края и Якова – к жене и сыну, к обещанной земле.
В середине февраля 1918-го он демобилизовался.

Младший фейерверкер Яков Лиманский 1916 г.
* * *
Гражданская война отмерила Якову Лиманскому всего три месяца мирной жизни, домашнего уюта и хозяйственных забот. Дом, давно нуждавшийся в починке, ждал его крепких, умелых рук – не дождался.
В мае 1918-го, еще до восстания Чехословацкого корпуса, советские власти Новоузенского уезда объявили мобилизацию фронтовиков: защищаться от уральских казаков. На Уральскую область надвигался голод, однако Новоузенский Совет по приказу из Москвы отправлял хлеб в центральные губернии. А казакам, не признавшим власть Совнаркома, в хлебе отказал. Вот они и повадились совершать набеги на уезд – силой отбирать зерно.
Среди новоузенцев нашлось немало заколебавшихся, уклонившихся: «Навоевалися досыта, буде с нас!» Но пришлось все же делать выбор, чью сторону принять. Яков не колебался: Советскую власть нужно защищать. Многие из его земляков поступили иначе: выражаясь по-местному, «ушли в казаки».
Попал Яков в один из новоузенских полков.
Скоро лагерь противников Совнаркома пополнился восставшим Чехословацким корпусом и самарской Народной армией. В ответ из красных заволжских полков была создана 4-я армия Восточного фронта. К концу 1918-го в нее входили 25-я стрелковая и пехотная Николаевская дивизии, а также Александро-Гайская бригада. В двух последних и воевали новоузенцы. Яков – в одной из артиллерийских батарей.
В начале весны 1919-го его батарея была включена в гаубичный дивизион 25-й Самарской стрелковой дивизии, которой с марта командовал бывший фельдфебель Чапаев.
В апреле Яков был легко ранен. И тогда же дивизионная партячейка приняла его кандидатом в РКП(б). А в начале июня, в разгар боев за Уфу, политотдел дивизии откомандировал его в Самару – в партийную школу при политотделе Южной группы Восточного фронта.
До Самары он добрался 11 июня. Прибыв в школу, заполнил «Основную карту кандидата». В графе «Родной язык» указал «малороссийский». В графе о полученном образовании – «общенародное». В графе «Профессия до революции» – «крестьянствовал». Отвечая на 23-й вопрос – «К какой работе чувствуете наибольшую склонность», – старательно вывел: «К инструктор-агитатор.»
В армейских партийных школах готовили низовой партактив – политбойцов, умеющих и политинформацию провести, и по душам с красноармейцем на политические темы побеседовать. Слушателям разъясняли решения VIII съезда партии большевиков о строительстве регулярной Красной армии, важнейшие работы Ленина и передовые статьи в «Правде». А главное – учили растолковывать все это красноармейцам. Программа была рассчитана на два месяца, но ее спешили «прогнать» поскорее: Южная группа Фрунзе вела тяжелые бои с колчаковцами. И уже 14 июля Яков был отправлен обратно в свой гаубичный дивизион.
Прибыл в Уральск – бывший «стольный град» Уральского казачьего войска, – когда его только-только удалось вызволить из казачьей блокады. И сразу – на передовую, в самое пекло. Каждая верста линии Рязано-Уральской железной дороги давалась чапаевцам большой кровью.
После гибели в сентябре 1919-го начдива Чапаева 25-я стрелковая дивизия получила его имя. Командовал ею теперь Кутяков, бывший унтер. На всю осень и зиму она увязла в кровопролитных боях за Уральскую область: казаки дрались озверело. Оно и понятно: и за жизни свои дрались, и за добро, и за вольности казачьи... Немало боевых товарищей потерял Яков. В январе 1920-го он участвовал во взятии Гурьева.
Рядом с Яковом воевал и младший брат Петр. Ему, родившемуся 23 августа 1898-го, послужить в царской армии не довелось. Но в Красную армию он вступил раньше старшего брата, добровольно – 20 февраля 1918-го. Тогда во многих районах страны для отражения немецкого наступления на Петроград стали создаваться всякого рода воинские формирования. В Новоузенске стоящие у руля местной Советской власти эсеры организовали «вольнонаемную дружину». Правда, отправить ее на «германский фронт» не успели. Но уже в мае она вошла в Красную Армию Саратовского Совета, и боец-дружинник Петр Лиманский участвовал в 1-м походе на Уральск. Потом воевал в Новоузенской и Уральской дивизиях, а в марте 1919-го стал красноармейцем 73-й бригады 25-й стрелковой дивизии – знаменитой «чапаевской гвардии». При штабе 4-й армии, в городе Пугачеве (до 1918 г. – Николаевск) окончил курсы младших командиров, и в Гурьевской операции уже командовал взводом. Однако слабое зрение – страдал им с детства – затрудняло исполнение командирских обязанностей.
В мае 1920-го, после вторжения польских войск в Советскую Украину, 25-ю Чапаевскую дивизию перебросили на Юго-Западный фронт. В июне Яков освобождал от поляков Киев, в августе брал Ковель, дрался на Западном Буге... И слушал внимательно жаркие речи комиссаров, и сам пытался растолковать красноармейцам: ждут, мол, нас товарищи польские и германские рабочие, мировая революция – не за горами. Даешь Львов и Варшаву!.. Но умирать на чужой земле за неведомую мировую революцию мало кто горел желанием. А в Польше, только-только обретшей независимость, высоко поднялась волна патриотических, антирусских настроений... «Поход на Варшаву» обернулся позорным поражением.
18 октября военные действия на советско-польском фронте прекратились. 25-я Чапаевская была брошена на борьбу с «бандитизмом» на Украине. А красноармейца Якова Лиманского 20 октября направили в Киев – на артиллерийские курсы.
Учиться на красного командира принудительно посылали тогда всех мало-мальски грамотных, владевших военной специальностью красноармейцев. Чего уж говорить о «партейных»... Ни о какой демобилизации не могло быть и речи: большевистские вожди еще грезили мировой революцией.
И пришлось Якову снова тянуть военную лямку. Но не в аудиториях и на учебных полигонах, а во 2-й Сводной дивизии курсантов. До конца весны 1921-го гонялась она за «бандами» батьки Махно. Не слишком-то удачно: «банды» были многочисленными, хорошо вооруженными и организованными. А главное – невероятно живучими. Ибо в «бандах» тех состояла чуть ни вся сельская Украина: что ни село – то «банда». Виной тому была продразверстка. Проводилась она на Украине, по признанию наркома просвещения Луначарского, «в высшей степени тупо и жестоко» – вот и привела к поголовной ненависти селян к большевикам и Советской власти.
Потомственный земледелец, Яков не мог не задумываться, не сомневаться, так ли уж правильна эта самая продразверстка. Неужто совсем обойтись без нее нельзя? К чему так рьяно запрещать свободную торговлю? Ведь крестьянин жизни своей не представляет без торговли по вольным ценам: зачем же урожай растить, если его продать нельзя с выгодой?.. Вот и из Поволжья все чаще приходили письма родных об их горьком житье-бытье. В каждом – отчаянные жалобы на беспощадную продразверстку-«грабиловку».
Вернулись киевские курсанты-артиллеристы уже в новое учебное заведение: курсы были преобразованы в 4-ю артиллерийскую школу.
* * *
4-я артшкола располагалась на месте бывшего Николаевского артиллерийского училища, в Кадетской роще. От училища ей достались щедро отведенный участок земли – 18 десятин, – несколько четырех- и пятиэтажных зданий, самый большой в стране плац для батарейных учений. А еще – свой водопровод из артезианского колодца, канализация, электростанция, хлебопекарня, прачечная. Общежитие курсантов, классы, клуб, столовая – просторные и светлые – содержались в чистоте. И все же курсанты заболевали холерой, обычно – во время командировок. Заболевших клали в изоляторы школьного медицинского околодка. Лекарств не хватало, но умелые врачи и сестры почти всех ставили на ноги.
Преподавали в школе русский и украинский языки, математику, физику, химию, природоведение, географию, историю, обществоведение, черчение. Из военных наук – тактику, артиллерию, тактику артиллерии, топографию, фортификацию, гиппологию (наука о лошади), военную гигиену.
Был и еще один, специальный, предмет – «борьба с бандитизмом». Командировки курсантов в том и состояли: вместе с чекистами и войсками внутренней службы они охотились на «банды» селян, устраивали облавы.
Можно представить, что творилось в душе Якова. Ему выпала доля горше некуда: на земле его предков воевать со своими «родычами»-малороссами, такими же «хлиборобами», как и он сам.
А в Поволжье свирепствовал голод – страшное последствие продразверстки... Жена Варвара и сын Иван еле выжили: спасибо, родственники помогли. Писал рапорты, упрашивал начальство отпустить в краткосрочный отпуск – отвозил деньги, продукты... Дядя Федор голода не пережил. Осиротевшего 8-летнего Тимофея взяла на воспитание Мария, только что вышедшая замуж. Долг платежом красен...
Отчаянное, неодолимое сопротивление крестьян продразверстке вынудило Ленина заменить ее натуральным налогом, вернуться к свободной торговле, разрешить частное предпринимательство. Новая экономическая политика поуспокоила крестьян, позволила им начать восстановление своих хозяйств.
Окончив артшколу в мае 1924-го, Яков Лиманский получил среднее общее и военное образование. Ему присвоили служебную категорию «командир огневого взвода». Один «кубик» в петлице. Перед ним – с его крестьянским происхождением, ярким революционным и боевым прошлым, партийностью, образованием – открылась возможность быстрой карьеры в РККА. Красного командира, а то и политработника.
Но его тянуло к земле – к своей земле, что ждала его в Старой Полтавке. Все чаще вспоминал он дядю Николая, мельника. Дивясь когда-то трудолюбию племянника, тот сразу выделил его среди своих работников. Провожая в 1916-м в армию, посулил: «Вот возвернешься, Яшка, с войны, – помогу человеком стать».
Деревня оживала. Опустошительный голод уходил в прошлое.
А в Красной армии, как отгремели бои, дела шли все хуже и хуже: денег на ее содержание катастрофически не хватало. Недостаток всего и вся, привычный для командиров и бойцов, быстро превращался в унизительную нужду. В гарнизонах пошли тревожные, тягостные разговоры о неминуемом вскоре сокращении армии.
В июне 1924-го Яков Лиманский демобилизовался и вернулся в родное село.
Пути их с младшим братом разошлись.
Петр служил в 25-й Чапаевской дивизии, размещенной на Полтавщине. Зрение слабело, выполнять обязанности строевого командира ему становилось все труднее, и в 1924-м его перевели на должность старшины роты. Тут он быстро почувствовал вкус к хозяйственной работе, к продуктовому и вещевому снабжению. В марте 1925-го его приняли в партию.
Сокращение Красной армии началось. Страшная нужда, до невозможности прокормить семью, и утрата надежд на скорое повышение по службе породили среди краскомов «упаднические настроения». Пошатнулась дисциплина. По гарнизонам прокатилась волна самоубийств.
В сентябре 1925-го Петр демобилизовался. И уехал в Астрахань, богатый рыбный край, где устроился в рабочую потребительскую кооперацию – продавцом в магазин Рыболовпотребсоюза.
* * *
Ко времени возвращения Якова Лиманского домой Старая Полтавка, вместе с частью бывшего Новоузенского уезда, вошла в Республику немцев Поволжья, стала центром Старо-Полтавского кантона (района).
Земля, как оказалось, особо его не ждала: все плодородные, удобные угодья были поделены между состоятельными членами сельской общины. Жена с 9-летним сыном прозябала в бедности. Права старая поговорка: муж на службе – жена в нужде. Варвара тоже с нетерпением его не ожидала, встретила без особой радости.
При постановке на учет в партийном комитете кантона ему предложили поработать в административном отделе исполкома Старо-Полтавского Совета – старшим милиционером. Рассудили по-большевистски: и партийный, и образованный, и фронтовик, и вообще с опытом товарищ...
Согласился скрепя сердце: тяжко было от мечты своей крестьянской отказываться. Зравомыслие взяло верх: жалованье пусть и невелико, однако ж при власти какой-никакой и при оружии – можно и эдак в люди выбиться...
Так он попал в ведомство Наркомата внутренних дел РСФСР – тогда еще республиканского, занимавшегося в основном строительством органов Советской власти на местах и коммунальным хозяйством. Но входившее в него Главное управление рабоче-крестьянской милиции в оперативном отношении подчинялось ОГПУ, грозному наследнику ВЧК.
Ему приходилось блюсти порядок на митингах и праздниках, приводить в чувство пьяниц, усмирять дебоширов, ловить воров и грабителей. Своих же односельчан... Порученное дело наладил. Его старательность оценили: в августе 1924-го перевели из кандидатов в члены РКП(б).
А вот семейная жизнь разладилась вконец. Скоро Варвара заявила, что уходит к другому. Подала на развод и, забрав сына, укатила в Саратов, где тут же вышла замуж...
Ленин, круто повернувший экономическую политику в пользу крестьян, умер. Но 1925-й год укрепил их надежды на свободное хозяйствование, сытую и благополучную жизнь: Совнарком весной понизил размер сельхозналога и перевел его в денежную форму, разрешил, подобно Столыпину, выходить из общины, создавать самостоятельное хозяйство, арендовать землю и использовать наемный труд. Бухарин и другие вожди правящей партии призывали крестьян развивать свои хозяйства, богатеть.
Но Якову уже не так просто было вернуться к труду земледельца. Да и хотенья, видимо, поубавилось... В июле 1925-го его повысили: назначили инструктором исполкома. А в октябре 1926-го направили на учебу в советско-партийную школу Республики немцев Поволжья. Находилась она в столице республики – городе Покровске (бывшая Покровская слобода Саратовской губернии).
Совпартшколы готовили партийных, советских и хозяйственных работников. Знаниями там нагружали «под завязку». В свидетельстве Я.Т. Лиманского об окончании полного, двухгодичного, курса, выданном 15 июня 1928-го на русском и немецком языках, – 18 предметов. Среди них – математика, естествознание, экономическая география, политическая экономия, экономическая политика, исторический материализм, история партии, история классовой борьбы, методика пропаганды, агрономическая грамота, «партстрой», «госстрой», «хозстрой».

Яков Лиманский (в центре) среди учащихся Советско-партийной школы Республики немцев Поволжья
Покровск, 1928 г.
Пока он учился, эти самые «партстрой», «госстрой» и «хозстрой», вся обстановка в стране, резко менялись. Как и многие, Лиманский ясно видел внешние признаки этих перемен. Знал он и то, что было скрыто от «рядовой массы»: уже варился в котле местной партийной жизни.
В ЦК ожесточенно спорили, как преодолевать ежегодно случавшиеся хозяйственные кризисы, как строить социализм. Ведь надежды на мировую революцию, говоря по-ленински, «крахнули». Стало ясно: СССР придется в одиночку противостоять всему капиталистическому миру. На почве этих споров, а то и под их прикрытием, между вождями партии разгорелась ожесточенная борьба за власть. Лиманского, как и других рядовых партийцев, поразило, что лишили всех постов Троцкого. Того самого Троцкого, которого все агитаторы и пропагандисты, все газеты и журналы изображали вождем Октябрьского восстания и создателем Красной армии. Вместе с ним потерпели поражение Зиновьев и Каменев, ближайшие соратники Ленина. На главные роли выдвинулись генеральный секретарь ЦК Сталин и теоретик Бухарин, «молодой любимец партии».
А в 1927-м разразился очередной кризис: разрыв отношений с Англией, угроза новой войны, перепуганное население смело с полок все только недавно появившиеся товары, крестьяне налог заплатили, но основную часть зерна отложили про запас. Нависла угроза голода. Многим приходило в голову: большевики запросто могут вернуться к насильственным конфискациям сельхозпродукции у крестьян.
К тому и пошло. В декабре XV съезд партии главным направлением политики на селе провозгласил создание коллективных хозяйств. А разбогатевших крестьян, крепкие индивидуальные хозяйства начали душить налогами.
Именно в этот переломный момент перед выпускником совпартшколы Яковом Лиманским, с его безупречными анкетными данными, открылся путь в руководящий слой советского общества. Путь наверх, сулящий привилегии и власть. Но и чреватый утратами, падениями...
Его двинули «по советской линии» – в исполком Покровского кантона. Больше года руководил он лекционной работой в немецких колониях и русских селах. И сам много ездил: разъяснял преимущества общественной собственности, агитировал за вступление в колхозы.
В октября 1929-го его повысили: назначили ответственным секретарем исполкома Покровского
городского Совета.

Яков Лиманский
Покровск, 1929 г.
А в августе 1930-го перебросили в колхоз «Коминтерн», недавно созданный в пригороде Покровска. На председательское место. Теперь ему предстояло на деле организовать общественное производство, коллективный труд вчерашних крестьян-единоличников.
Работа пошла тяжело. Но пошла. Наладилась и личная жизнь.
* * *
Встретил 33-летний Яков школьную учительницу – Анну Золотухину. Годом старше него, миловидная, но строгая, гордая, независимая... Землячка: родом из села Митрофановка того же Новоузенского уезда. Выросла, как и он, в большой крестьянской семье. Любила учительствовать. Как и он, книги читала запоем... Как говорится, сошлись.
Но фамилию при регистрации брака, утверждая женскую свою независимость, оставила девичью – Золотухина. Против обычаев это было, но пришлось ему смириться.
В ожидании дочки – оба не сомневались, что будет непременно девочка, – договорились: если родится смуглая, назовут Азой, а если беленькая, то пусть будет Лилия. Родилась смуглая. Аза! Пошел Яков в городской ЗАГС оформить свидетельство о рождении. Возвращался домой не чуя ног от радости. Сразу отдал документ жене. Анна стала читать – счастливая улыбка сменилась недоумением.
– Это что? – Как что? Свидетельство о рождении Азы. Вон дата: 19 июня 1930 года.
– Дата-то есть, а где Аза? Тут совсем другое что-то написано... Такого и имени-то нет. Ты что, не прочел там?
Глянул и опешил: «Иза»... Как он честил себя! Не посмотрел, что пишет работница ЗАГСа! Доверился, называется. Поостыв, рассудил так: «Будем звать дочку Лизой, Елизаветой. Подойдет время – в ее документы впишем это имя». Но Иза так Изой и осталась. Со временем привыкли.
Все эти годы, изредка наезжая в Саратов по служебным делам, встречался с сыном Иваном. По тяжелому настроению его догадывался: отношения с отчимом не сложились. Гуляли по городу. Угощал сына любимым мороженым-пломбиром в форме лепешечки, которая держится двумя вафельными кружочками. Как-то зашли в фотографию на Московской – бывшую Ф. Муратова, где солдатом снимался до революции, – сфотографировались на память...
Лиманский с семьей жил в самом центре Покровска, в двухкомнатной служебной квартире в одноэтажном кирпичном доме напротив городского сада. По вечерам там играла музыка, гуляла, веселилась молодежь, у входа продавали цветы. А слева, за забором, находился детский парк – с песочницами, горками, качелями. Оттуда, когда открывали окна, долетали веселые ребячьи голоса. Все это создавало умиротворяющую атмосферу. Она помогала отдохнуть от нелегких забот, вселяла уверенность, что никаких трагических потрясений больше не случится.
Случились, однако.
В январе 1931-го его исключили из партии. С угрожающей формулировкой: «За правооппортунистическую практику в вопросе хлебозаготовок и за проведение кулацкой линии».
«Раскулачивание» и насильственная коллективизация подорвали село. Бухарин пытался отстоять индивидуальные крестьянские хозяйства. В 1929-м Сталин обвинил его в «правом уклоне», в потворстве «кулакам». Планы поставок хлеба государству оказались непосильны для первых колхозов. Обеспечивая поставки, Лиманский старался приберечь зерно на семена и на трудодни колхозникам, давал им возможность поработать на своих приусадебных участках. «Бдительные» активисты углядели в этом «срыв хлебозаготовок», «разоблачили» его как «приверженца Бухарина». Бюро партийного комитета Покровского кантона поспешило снять его с председательской должности, исключить из партии.
За справедливостью он обратился в Партколлегию по Республике немцев Поволжья.
Материалы персонального дела Лиманского только начали проверяться, а самого его уже взяли обратно в Покровский горисполком. Там рассудили по-своему: негоже такими кадрами разбрасываться. Работал он в технической секции: организовывал компании по распространению технических знаний, по овладению трудящимися массами передовой техникой.
Образованных, опытных, дельных работников остро не хватало, и в августе 1931-го ему доверили должность народного судьи. Так он попал в ведомство Наркомата юстиции РСФСР.
В октябре 1931-го Покровск «исчез» с карты Республики немцев Поволжья: ее столицу переименовали в Энгельс. Во всех учреждениях и организациях меняли вывески, бланки, печати... Но рассмотрение персонального дела Лиманского не затянулось.
В начале 1932-го Партколлегия восстановила его в рядах ВКП(б). Ограничилась строгим выговором. Еще и предупредили по-товарищески: «Впредь вам будет наука, товарищ Лиманский...» Выговор сняли спустя четыре года, при обмене партийных документов...
В декабре 1932-го его перебросили на «укрепление» прокуратуры: назначили прокурором. Помимо прочих дел на него возложили надзор за соблюдением законности в местах заключения.
После отмены «партмаксимума» в феврале 1932-го он стал получать немало. Да сверх того, как номенклатурному работнику, ему выдавали продуктовый паек. В Поволжье, как и на Украине, из-за полного изъятия урожая у колхозов, разразился голод – так что паек этот был очень кстати.
Но жили скромно. Яков заботился о благополучии не только своей семьи: он считал долгом помогать и сыну Ивану, и обеим сестрам, и брату Петру. Тем более – двоюродному брату Тимофею, сыну покойного дяди Федора, заменившего им отца. Любил его как родного, ласково называл Тимошей.
Иван, окончив семилетку, сразу же пошел на завод. И скоро женился. Яков и Анна приезжали поздравить молодых, сфотографировались вместе.
Старшая сестра Мария, по мужу – Подгорная, многодетная, по-прежнему жила в Старой Полтавке. Работала дояркой в колхозе. Ей в первую очередь слали денежные переводы, с оказией передавали посылки с продуктами и вещами.
Младшая сестра Василиса уехала вслед за братом Петром в Астрахань: подальше от колхозной нищеты. Там вышла замуж за Василия Кривоносова – повара, работавшего в столовой пароходства. Детей у них не было, и в 1932-м они усыновили одного из детей Марии – четырехлетнего Васю. И мальчика спасли от голода, и семью Марии избавили от лишнего рта.
В Астрахань – по настоянию Якова – отправили и Тимошу, едва тот достиг совершеннолетия. Петр помог ему устроиться на только что построенный рыбоконсервный комбинат.
Сам Петр в помощи старшего брата уже не нуждался. Добившись назначения заведующим магазином Рыболовпотребсоюза, не обремененный семьей, зажил состоятельно.
В декабре 1933-го Яков выкроил с недельку отпуска – съездил поездом в Астрахань, один. Повидался с Петром и Василисой, племянником Васей, познакомился с новой, астраханской, родней. Страшно жалел, что не довелось обнять Тимошу: того на месяц отправили на допризывные сборы.
Зять Кривоносов сразу лег ему на душу: доброжелательный, скромный, отзывчивый.
А вот собственный младший брат огорчил немало: кичится быстрым продвижением в системе потребкооперации, вызывающе хорошо одевается, дорогие папиросы курит беспрерывно... Прямых вопросов задавать не стал. Обошелся и без нравоучений. А как бы между прочим, рассказывая о своей работе судьей и прокурором, предостерег: Уголовный кодекс 1926 года установил суровое наказание за присвоение и растрату общественной собственности. От нескольких лет лишения свободы вплоть до расстрела с конфискацией имущества.
Петру Лиманскому разговор этот пришелся не по нутру – отмахнулся, отшутился...
Самым большим богатством в семье Якова и Анны был новый, приобретенный после рождения дочери, патефон. Скоро накупили и пластинок, в основном с украинскими песнями. Когда выпадало свободное время, часами мог слушать их Яков. Душа отдыхала. А уж если принимали гостей – случалось это редко, только по праздникам, – хозяин брал в руки гитару и запевал те же родные украинские песни. В такие минуты он был неотразим. Женщины с восхищением засматривались на него, не замечая встревожено-ревнивого взгляда Анны. Когда гости расходились, она, не в силах сдержать нахлынувших эмоций, выплескивала на него бурный поток попреков. Он подходил к ней, обнимал и спокойно, нежно шептал: «Ну что ты? Зря все это. Неужели не понимаешь – никто мне, кроме тебя, не нужен». Понимала она и верила его словам. Знала, что его распахнутая в компании развеселость – от характера, которым в такие минуты управляет доставшаяся от прабабки цыганская кровь.
Всей казенной мебели в их квартире было только две железные кровати, шифоньер с зеркалом, обеденный стол, несколько венских стульев. Купить – в комиссионке – они позволили себе только этажерку. С трудом, но удавалось выкраивать деньги на любимые произведения русских и советских писателей, на детские книжки, на журнал «Советская юстиция» и другие издания, нужные по работе. Скоро этажерка была плотно заставлена.
Иза росла здоровой, крепкой, подвижной. Каждый год 19 июня Яков ставил ее спиной к боковой стенке шифоньера и тонкой карандашной чертой отмечал, на сколько она подросла. Две войны лишили его отцовского участия в воспитании первенца, сын вырос без него. Теперь наверстывал упущенное: каждую свободную минуту отдавал дочери.
Души не чаял он в своей Изе-Елизавете и очень хотел, чтобы ее будущее, как предсказывал Чернышевский, великий саратовский революционер-демократ, было светло и прекрасно. Чтобы стала она настоящим советским человеком. Он всеми силами боролся за то, чтобы на обломках старого, капиталистического, строя окончательно утвердился новый – социалистический. И тогда совсем не останется ни частной собственности, ни шкурничества – воцарятся равенство и созидательный дух коллективизма. А все беды, перегибы и ошибки – как их избежать? Ведь партия ведет народ новым, неизведанным путем к светлому будущему. Надо все перетерпеть, все вынести, раз на их долю, советских коммунистов, выпало это огромное счастье – первыми построить социализм.
Газеты и радио ежедневно сообщали о трудовых победах: кто-то поставил очередной рекорд, где-то ударными темпами построили завод, где-то досрочно ввели в действие новый комбинат, где-то заложили первый камень на месте будущего города... Красные даты советского календаря – 1 мая и годовщина Великого Октября – стали главными, сами радостными праздниками.
Особенно полюбились Якову маевки в Энгельсе. Весна в разгаре, кругом все цветет и благоухает. Куда ни глянь – красные флаги и транспаранты на русском и немецком языках. Почти на каждой улице играет духовой оркестр. Народ разнаряжен кто во что, но обязательно светлое. На женщинах – платья и блузки из шелка, маркизета и сарпинки (немецкого ситца). Мужчины – в белых брюках, толстовках и модных, отбеленных мелом, легких парусиновых туфлях. Оркестры играют марши. Сначала колонны с песнями идут на главную площадь. После митинга туда подают автомашины от предприятий и учреждений. И рабочие, служащие с семьями, прихватив кошелки и узелки с едой, едут на озеро Сазанка, недалеко от Волги, – живописное, лесистое с полянами место. Здесь и проходит маевка до позднего вечера. Люди собираются группами и поют песни. Кто-то затягивает украинскую, а компания подхватывает, и уже несется по поляне многоголосое: «Розпрягайте, хлопци, кони та й лягайте спочивать...» Невдалеке, у высоких осокорей, гремит: «Щорс идет под знаменем – красный командир...» А с другого берега Сазанки доносится молодое, задорное: «Нам песня строить и жить помогает...»
Работа судьи и прокурора такая, что отдых и на воскресные дни выпадал редко. А когда выпадал – ходили в кинотеатр. Новые фильмы не пропускали. Не раз ходили на «Чапаева». Яков смотрел с пристрастием: в жизни-то многое по-другому было – страшнее, кровавее, трагичнее. Взять хоть гибель начдива... Книга политкомиссара дивизии Фурманова – куда ближе к правде. Зато великая сила киноэкрана превратила Чапаева в героя из героев, в образец для миллионов советских людей. Особенно молодых, кому не довелось повоевать с золотопогонниками и прочими врагами Советской власти.
* * *
В конце 1934-го прокурора Лиманского перебросили на «укрепление» мест заключения: назначили начальником Энгельсской фабрично-заводской исправительно-трудовой колонии (ФЗИТК).
А незадолго до этого, в октябре, все исправительно-трудовые колонии и дома заключения, как и органы управления ими, взяло под себя Главное управление лагерей НКВД СССР. Проще и известнее – ГУЛАГ. В каждом краевом и областном управлении НКВД был создан Отдел мест заключения. Сразу началась «чистка» работников системы мест заключения: «обюрократившихся», нерадивых увольняли – брали работников, хорошо себя зарекомендовавших.
Лиманского вызвали в Отдел мест заключения и сказали: «Приговаривал, надзирал, товарищ Лиманский, а теперь давай-ка сам займись трудовой перековкой преступного элемента»
Так и попал он опять на службу в НКВД.
Но теперь это был совсем другой Народный комиссариат внутренних дел – общесоюзный. Образовали его в середине 1934-го в преддверии неизбежной мировой войны, чтобы объединить, сжать в кулак все карательно-репрессивные силы государства. Его стержнем стало ОГПУ, переименованное в Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Его начальник одновременно занимал пост наркома. В 1936-м начальником ГУГБ и наркомом внутренних дел СССР Сталин, сняв Ягоду, назначил Ежова.
В Саратовском крае, как и в других краях и областях, Управление государственной безопасности было основой краевого управления НКВД – УНКВД по Саратовскому краю. Входивший в него Отдел мест заключения находился в двойном подчинении: руководил им начальник УНКВД, главный чекист края, а «по вертикали» он был подотчетен ГУЛАГу. Положение работников системы мест заключения, и не только в Саратове, оказалось сложным: между Главным управлением лагерей и Главным управлением государственной безопасности, в Москве, сразу началось острое соперничество. За влияние на наркома Ежова, за штаты, за бюджетные деньги. А потом и за собственные жизни.
Опять надел Лиманский военную форму. В НКВД ему присвоили 8-ю штатную группу служащего ГУЛАГа, соответствующую должности начальника исправительно-трудовой колонии. На василькового цвета петлицы прикрепил по три желтых латунных «кубика».
За пару месяцев освоился на новом месте. Производственные планы Энгельсская колония выполняла...
В ноябре 1936-го его срочно вызвало начальство. Собираясь в Саратов, прихватил отчеты и сводки – приготовился доложить о ходе работ. Но в Отделе мест заключения разговор повели совсем о другом: «Сам из крестьян, товарищ Лиманский? Колхозом руководил? Истосковался небось по озимым да по яровым всяким?.. Вот и давай-ка займись трудовой перековкой сельского преступного элемента». И предложили возглавить Балашовскую сельскохозяйственную исправительно-трудовую колонию № 1. Предупредили: Балашовская СХИТК – «в глубоком прорыве», прежний начальник не оправдал доверия, сорвал план госпоставок, теперь под следствием...
Уезжать из Энгельса не хотелось. В этом уютном, спокойном городке он прижился, жена работает в хорошей школе, и скоро туда в 1-й класс пойдет Иза. Но как он мог отказаться?
* * *
Город Балашов по сравнению с Энгельсом невелик. И Волги тут нет, жалел поначалу Лиманский. Но скоро здешние края стали притягивать к себе каким-то скрытым, чарующим волшебством. Чего стоит только река Хопер! Обрамленная богатым разнолесьем, она ласкает взор удивительно чистыми песчаными отмелями и бурлящими прозрачными водами там, где берега сходятся близко. А «кубышек» – так местные жители называют кувшинки – здесь видимо-невидимо. Он заметил эту красоту уже поздней весной, когда река радушно обнажила все свои прелести... Поразило и обилие зелени: город просто утонул в ней. Вдоль улиц с обеих сторон – стройные ряды тополей, лип, ясеней. В палисадниках и во дворах источают аромат сирень, черемуха, вишни, яблони... В городах Приволжья, где не было деления на административные районы, исторически сложилось так, что жители сами разграничивали и городские территории, и пригородные, и придумывали названия порой самые неожиданные. Ну ладно там Козловка, Бреевка, Желудняк, Зеленый Клин, Репное... А откуда в Балашове взялись Япония, Шанхай? Разве что от солдат, повоевавших в Русско-японскую, да военных моряков, послуживших на Дальнем Востоке, позимовавших в портах Японии и Китая...
Из Балашова в колонию вела грунтовая дорога, пролегшая через два оврага с поэтичными названиями – Первая Ветлянка и Вторая Ветлянка.
«Заключенный контингент» («з/к») Балашовской СХИТК № 1 составляли бывшие колхозники и рабочие совхозов, осужденные на срок до 5-ти лет за производственные и бытовые преступления. Кто по неосторожности спалил полкопны сена, кто по халатности двигатель у трактора «запорол», кто из соседского амбара утащил ведро картошки, кто гнал самогон, кто по пьяной лавочке «морду разукрасил» односельчанину... Численность их не превышала 800 человек. Караульную службу в обнесенной колючей проволокой «зоне», где находились бараки «з/к», хозяйственный блок и контора, несли всего два взвода внутренней охраны НКВД.
«Зона» примыкала к центральной усадьбе. На ней, в положенном начальнику отдельном служебном домике, и поселился Лиманский с семьей.
Принимая колонию, он в первые же день-два убедился: хозяйство развалено в корень. Агрономов считай что нет. Зернохранилища – все глинобитные, покрыты гнилой соломой, а потому зерно в них преет, распространяется клещ. Коров нещадно косят болезни, целое стадо заражено бруцеллезом. Свиньи переболели чумой. А обслуживают скот ветеринарные врачи и зоотехники из заключенных – крестьяне-самоучки, попросту «назначенные» в колхозах на должности ветврачей и зоотехников. Концентрированных кормов нет. Очень мало техники: тракторов – всего 18, комбайнов – 3. На две трети – пяти- и шестилетней давности выпуска. Сильно потрепаны, изношены. А снабжение запчастями – скудное. И механизаторов – по пальцам перечесть. Поэтому в страдную пору – поломка за поломкой, частые простои техники. Вдобавок перебои с горючим: временами его попросту нет на местной нефтебазе. Из почти 800 заключенных могут полноценно работать не более 700: много инвалидов, хронически больных. Из-за нехватки транспорта, рабочих рук и даже мешков полевые работы затягиваются. Но самая большая беда – нет потребного количества денег. А бараки и фермы нуждаются в неотложном ремонте. Набежала большая задолженность по зарплате заключенным. И питание их плохое: одни крупы да макароны – мяса нет. Не хватает и обмундирования для них, а на складе – шаром покати. Из-за невыплаты денег, отсутствия ватников и сапог, опозданий с доставкой горячего обеда в поле заключенные нередко отказываются выходить на работу.
Лиманский быстро пришел к выводу: все эти беды проистекают из невнимания к нуждам колонии со стороны Отдела мест заключения Саратовского областного УНКВД (в декабре 1936-го Саратовский край был преобразован в область). Задания плановые спускает высокие, а помощи никакой не оказывает. Стремясь переломить ситуацию, постоянно докладывал начальству отдела обо всех нуждах, писал докладные записки о подготовке к посевной и уборочной, запросы об отпуске денег, заявки на технику, запчасти, автотранспорт, горючее, мешкотару и т.д. Но в ответ получал только жесткие требования выполнить план любой ценой, увеличить прибыль.
Писал доклады и заявки, а сам понимал: бумаги бумагами, а дело – делом. Везде всего не хватает. В соседних колхозах и совхозах – ничем не лучше. Так что нечего сидеть и ждать помощи сверху – надо засучивать рукава, подтягивать подчиненных, маневрировать, как на войне, теми силами и средствами, что есть. Не выполнить план – преступление...
Подступил новый год, 1937-й.
Второй раз в жизнь СССР символом Нового года пришла елка – нарядная, со свечками и разными украшениями на источающих свежесть зимнего леса пушистых лапах. Призывающая к радости и веселью. И радовались. И веселились.
Но некоторые партийные руководители и активисты посмотрели на это новшество косо: слишком живо напоминала елка прежний, религиозный, праздник – Рождество Христово. Ради чего тогда боролись с религиозными предрассудками? И с церковью – пережитком прошлого, оплотом контрреволюции? Они никак не могли взять в толк, зачем это понадобилось делать «шаг назад».
Лиманский решил так: у себя елку ставить не будет, а поставит общую в клубе. По его приказанию срубили в лесу высокую ель. В Балашове накупили дешевых картонных игрушек – ярко раскрашенных звезд, птиц, зверей, рыб. Для начсостава и служащих устроил концерт с танцами. Для детей – утренник. Дед Мороз и Снегурочка водили хороводы вокруг елки, раздавали подарки – пакетики с ирисками, печеньем и грецкими орехами. Как же радовалась детвора! И Иза вместе со всеми.
Встречали 1937-й в приподнятом настроении. Много ждали советские люди от него: ведь приближалась 20-летняя годовщина Великого Октября. Значит, будут новые трудовые достижения, новые рекорды, новые открытия. Будут новые победы социализма. Значит, жить станет лучше.
Первым делом, для ускорения работ и сохранения урожая, Лиманский внес изменения в планы посевной и уборочной. Стал перебрасывать технику и людей с участка на участок – туда, где они были нужнее. Со сломавшегося трактора, который уже невозможно было восстановить, приказал снять некоторые части и использовать их для починки других тракторов. Выкроив деньги из скудных средств колонии, у соседнего совхоза купил грузовик. Бараки отремонтировал и оборудовал под «общежитие лишенных свободы». Из-за нехватки денег задолженность заключенным по зарплате компенсировал выдачей продуктов. А для усиления их питания несколько раз приказывал произвести убой скота. Отказы выходить на работу прекратились.
В деле себя не жалел. Отрываясь от бумаг, ежедневно объезжал верхом и обходил поля, фермы, склады. Даже в ненастную погоду: лето 1937-го выдалось в Среднем Поволжье дождливым... Табельный револьвер оставлял в кабинете. Зато не забывал свой сильный артиллерийский бинокль: издали разглядеть, кто чем занимается. С начальников производственных участков и специалистов спрашивал по всей строгости.
Не все они оказались добросовестными и толковыми.
Не сразу сработался с Тимофеем Авдониным. Прибыл тот в колонию в апреле 1937-го: отдел кадров УНКВД назначил начальником планово-производственной части. Ровесник его, тоже из крестьян, уроженец соседней Куйбышевской области. Воевал в Гражданскую, работал на заводе. Получил среднее образование агронома-зерновика – послали в совхоз. Скоро убедился: и агроном Авдонин посредственный, и больше говорит, чем делает, но человек все же совестливый и исполнительный. Хоть и беспартийный. Да и Иза с тремя его малолетними детьми сдружилась. Дома их рядом – вот и играют вместе.

Я.Т. Лиманский и Т.Г. Авдонин
Балашовская СХИТК № 1, лето 1937 г.
Куда хуже знал свое дело старший механик Генрих Плявин. Из рабочих, член партии, тот работал в колонии уже шестой год. Не столько работал, сколько оправдывался недопоставкой запчастей. Дескать, что же он может поделать... Никакой инициативы. Как же тут не быть таким громадным простоям тракторов? Вдобавок в комбайнах разбирается плохо.
Сомнений насчет старшего механика добавил оперуполномоченный Каверин. Возглавляя оперативную часть, работал он и жил в колонии как сам себе начальник: отчитывался лишь перед Управлением госбезопасности Саратовского УНКВД. Главное, чем он ведал, – оперативно-чекистская, агентурная работа в СХИТК № 1. Агентов вербовал и среди служащих, и среди охранников, и среди заключенных. «Задушевные беседы» отнимали все его время, оставшееся от полноценного сна и плотных трапез в столовой для служащих. «Кум» – прозвище, которым зэки окрестили таких оперов по всем лагерям и колониям ГУЛАГа.
Представляясь Лиманскому как своему формальному начальнику, Каверин сразу доложил: «Жена Плявина позволяет себе антисоветские высказывания. Даже в разговорах с заключенными. Якобы все мы, весь народ, живем плохо, все ходим голодные и холодные». – «Ясно. А что насчет политических настроений самого Плявина?» – «Позволяет себе нездоровые высказывания. В узком кругу критикует коллективизацию...» Лиманский дал Каверину указание запросить райотделы НКВД тех районов, где прежде работал Плявин: нет ли на него каких компрометирующих материалов – «компромата». Ответы пришли скоро – все отрицательные.
Не дожидаясь их, Лиманский вызвал Плявина. Жестко поговорил с глазу на глаз. «Как коммунист коммуниста предупреждаю... Не укоротите язык себе и своей жене – этим займутся органы». Тот только плечами пожал, вздохнул обреченно: «Что же я могу с ней поделать...»
Самые серьезные нарекания Лиманского постоянно вызывал начальник участка Василий Небасов. И к работе относится спустя рукава, и крайне груб с заключенными. На его участке, в перевалочном складе, хранились 80 тонн ржи с повышенной влажностью. Приказал Небасову срочно просушить ее. Но тот за три дня пальцем не пошевелил – и рожь сопрела, ее сильно заразили клещи. На планерке поднял Небасова и выговорил ему прилюдно: «Если вы занимаетесь вредительством, то это вам не пройдет. А если это упущение и бездушное отношение к делу, то надо перестроиться».
Строгость строгостью, но скоро в колонии одобрительно заговорили об умении нового начальника не спешить с «разносами» и угрозами, а сперва вникнуть в суть дела, ровно держать себя с подчиненными, по-человечески относиться к заключенным... Словом – о справедливости.
По праздникам Лиманский устраивал в клубе, после положенной торжественной части, танцы для начсостава и служащих. Без передыха крутились пластинки на патефоне – вальсы, фокстроты, полька... Потанцевав с женой, он приглашал одну за другой всех женщин. Особенно ладно и легко кружился в вальсе. А после танцев, уже дома, Анна, не в силах справиться с приступом ревности, в который раз устраивала сцены. Нежно успокаивал ее.
Многое удалось ему поправить в колонии. Успехи радовали. Но на душе становилось все тревожнее.
Насторожил февральско-мартовский пленум ЦК.
В Балашовском райкоме, куда Лиманского пригласили вместе с другими руководителями, их ознакомили с выдержками из речей Сталина, Ежова, членов ЦК. Из них явствовало, что масштабы вредительства в народном хозяйстве – ужасающие. Повсюду – чрезвычайные происшествия, аварии, срывы планов. Виновны во всем – классовые враги: по мере продвижения страны к социализму их сопротивление нарастает. НКВД должен усилить борьбу с вредительством, искоренять врагов без пощады. Бухарин исключен из партии, дело его передано в НКВД, и он уже арестован.
Что это означает, Лиманский понял: всякую бесхозяйственность, всякий «прорыв» на производстве теперь следует трактовать как вредительство, как политическое преступление.
А в Балашовским райотделе НКВД ему зачитали приказ наркома Ежова с объявлением резолюции, принятой пленумом 3 марта. ЦК одобрил перестройку аппарата НКВД, «удаление из него разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом и позорящих славное имя чекистов».
Не реже раза в месяц его вызывали в Саратовское УНКВД, на оперативные совещания начсостава. Там знакомили под роспись с оперативным приказами наркома Ежова, ориентировали в обстановке: в области разоблачено столько-то вредителей и диверсионных групп в промышленности, в сельском хозяйстве, на транспорте, в учреждениях, в учебных заведениях. Разоблачены такие-то и такие-то враги народа. В городе раскрыты троцкистский центр, польская разведывательно-диверсионная группа. Польским агентом оказался Касперский, главный редактор областной газеты «Коммунист».
В середине мая арестован был и сам начальник Саратовского УНКВД – 43-летний комиссар госбезопасности 2-го ранга Роман Пилляр, один из самых заслуженных чекистов. Тоже как агент польской разведки.
На смену ему прибыл 44-летний комиссар госбезопасности 1-го ранга Яков Агранов, бывший заместитель Ежова.
Тогда же на совещании в УНКВД Лиманский услышал такое, что повергло его в смятение: по пути в Москву арестован заместитель командующего войсками Приволжского военного округа Кутяков. Как же так? Ведь Иван Семенович – правая рука Чапаева! Почти год командовал их дивизией после гибели славного начдива. И на Урале, и на Днепре. Трижды награжден орденом Красного Знамени!
В июне в газетах появилось сообщение о расстреле Тухачевского и других участников «военно-фашистского заговора». Фамилию Кутякова среди них Лиманский не нашел. Не упоминали о нем и на совещаниях. Спросить кого из облуправления, даже с глазу на глаз, – самому голову в петлю сунуть. «Органы не ошибаются». Арестован человек – значит, враг народа.
В июле был арестован Агранов. Кухонная молва связала этот арест с приездом из Москвы, по личному поручению Сталина, заведующего отделом ЦК Маленкова.
На освободившуюся должность начальника Саратовского УНКВД из Москвы был прислан 35-летний майор госбезопасности Альберт Стромин. Приказом наркома Ежова он был назначен и председателем «тройки» при Саратовском УНКВД (включала также первого секретаря обкома ВКП(б) и прокурора области). На «тройки», организованные тогда при краевых и областных управлениях НКВД, возлагалось внесудебное, ускоренное, без обвиняемых и защитников, рассмотрение дел «врагов народа».
Что ни день – в Саратове и райцентрах области арестовывались партийные, советские, хозяйственные работники. В лучшем случае – снимались с работы и неделю-другую «догуливали» на свободе. Почти всех «тройка» приговаривала к расстрелу, немногие «отделывались» 15–25-ю годами заключения в лагере.
Раскручивая маховик репрессий, Ежов подстегивал органы госбезопасности – одержимо требовал «чистить» и «чистить» НКВД от «разложившихся бюрократов». Стараясь и самих себя спасти, и сберечь свои испытанные кадры госбезопасности, руководители краевых и областных УНКВД по мере сил «переводили стрелки» на другие системы огромного ведомства – пограничную и внутреннюю охрану, милицию, пожарную охрану, места заключения. По сотрудникам ГУЛАГа во второй половине 1937-го пришелся жестокий удар...
Трудно сказать, насколько верно понимал Лиманский, что творится в «верхах» НКВД. Но как работает розыскной и следственный аппарат госбезопасности – представление имел. И не мог не сознавать: от доноса, от выбитых на допросе обличающих показаний не застрахован никто. В том числе и он сам. Ведь он разворошил болото, заставляет подчиненных работать на пределе сил... Шкурники, опасающиеся за свои теплые местечки, да и просто лодыри, недовольные «лишней» работой, есть, конечно, в его колонии. От недовольства до доноса – один шаг.
Иза вдруг заметила: вечерами, после ужина, пока она играет с единственной своей куклой, родители стали плотно закрывать дверь к себе в комнату. И подолгу вполголоса говорить о чем-то. Прежде такого не случалось.
Анна была человеком выдержанным, рассудительным, волевым. Доверяя жене как себе, Лиманский рассказывал ей об арестах и расстрелах. Среди «разоблаченных врагов народа» оказались и те, кого он хорошо знал по работе. Те, в чьей честности, в преданности партии у него никогда сомнений не возникало... И он аккуратно, бережно готовил ее к худшему: «Перед партией и советским народом – я ни в чем не виновен. Но ошибка какая-то произойти может. Всякое случается...»
* * *
И пары дней не прошло после принятия Лиманским колонии, как в его не обжитый еще кабинет по-хозяйски зашел высокий, крепкий парень. В галифе с черными кожаными леями и в черной кожаной куртке нараспашку. На вороте гимнастерки – нововведенные петлицы сержанта госбезопасности: крапового цвета с продольной серебристой полоской. Худощавый, скуластый. Короткий светлый чуб. Взгляд исподлобья, но теплый.
Представился: Барышев, оперуполномоченный Управления госбезопасности Саратовского УНКВД.
Служил он в 3-м отделе (контрразведка и борьба с диверсиями и вредительством). Курировал весь Балашовский район. Соответственно, и СХИТК № 1. Уроженец одного из приволжских сел, он едва достиг 27-ми лет.
Из Саратова в Балашов он приезжал поездом. Райотдел НКВД выделял в его распоряжение видавшую виды легковушку. На ней он раскатывал по району, наведываясь на «курируемые объекты». Ближайшие же к райцентру порой, по настроению, объезжал верхом. Тогда в колонии он появлялся или покрытым пылью с головы до ног, или захлюстанным черноземной грязью. Передавал дежурному лошадь – напоить и дать овса, – слегка приводил себя в порядок и тут же брался за дело.
Запирался с оперуполномоченным Кавериным в его кабинете, слушал его доклад. Прикидывал, насколько серьезный материал «кум» накопал на служащих колонии, годится ли что для разработки, для разоблачения замаскировавшихся врагов.
Само собой, кабинет начальника колонии Барышев не обходил.
С молодым куратором из УНКВД Лиманский держался без подобострастия. Но крайне осторожно. Если выпадало обеденное время – приглашал к себе домой. Анна, предупрежденная телефонным звонком, быстро кормила Изу, резала побольше хлеба, ставила третью глубокую тарелку.
Ел Барышев с завидным аппетитом. Орудуя ложкой и вилкой, нахваливал и борщ, и галушки. Не льстил хозяйке: Анна научилась прекрасно готовить любимые блюда мужа – галушки с картошкой или мясом, борщ с галушками. По самым знаменитым рецептам – полтавским.
Случалось, насытившись и повеселев, Барышев припоминал заезженные анекдоты про нэпманов. И сам громче всех смеялся. Но больше всего, уже за чаем, любил расспрашивать хозяина, как Уральск и Киев освобождали, как били колчаковских белобандитов и польскую шляхту. А особенно – о Чапаеве, о подвигах его и геройской гибели. В фильм братьев Васильевых влюблен был по-мальчишески. И к Лиманскому сразу проникся безмерным уважением: за одним столом с ним сидел не просто командир Красной армии, провоевавший всю Гражданскую, – всамделишный герой-чапаевец!
Лиманский рассказывал подробно. Рассказывал, а про себя посмеивался снисходительно: не перебродила еще в крестьянском парне романтика Гражданской войны. По малолетству повоевать не довелось – не помахал шашкой, не поклацал затвором. Годы спустя после войны вступил в комсомол, начал с «избача» – заведующего сельской избой-читальней. Потом – райком комсомола. Оттуда по разнарядке – в райотдел НКВД. Приглянулся саратовскому начальству – забрали в Управление госбезопасности. Недавно, год или два назад... А теперь форсит, в любую погоду носит кожаную куртку, рядится под комиссаров и чекистов, надувает щеки начальственно.
Но пробиться наружу снисходительности не позволял: опасно это в общении с операми госбезопасности. Тем более – с куратором из области.
Рассказывать с каждой встречей ему становилось все сложнее: приходилось аккуратнее выбирать слова. Уже нельзя было упоминать «врагов народа» и «агентов иностранных разведок» – Кутякова, Тухачевского, Уборевича, Якира... Впрочем, особого труда это не составляло: он давно узнал цену словам, отмерял их аккуратно и тратил скупо, всегда строго по делу.
Когда, отобедав и поблагодарив хозяйку за хлебосольство, Барышев уходил, он всякий раз замечал на лице жены странную усмешку. Однажды спросил:
– Чего это ты?
– Да чудной он какой-то, – ответила Анна. – Весь в черной коже. Даже штаны... Сроду таких не видала...
* * *
Одного не дано было знать Лиманскому.
Где-то в сентябре Барышева вызвал начальник 3-го отдела Управления госбезопасности Саратовского УНКВД. Как водится, распек для порядка: «Ворон считаешь! А враги народа в твоем районе, как в собственном сортире, орудуют!..» И дал указание внимательно присмотреться к начальнику СХИТК № 1 Лиманскому. Дескать, производственные показатели колонии – низкие. Нет ли там вредительства? Нет ли замаскировавшегося врага? Не срывает ли враг перековку преступного элемента?
Не то чтобы возразил начальнику Барышев, а скорее соображения свои доложил. Есть, мол, среди работников колонии такие, у которых в прошлом не все чисто. И сболтнуть способны чего-нибудь нездоровое... Эти уже в разработке. Но сам Лиманский – товарищ проверенный, преданный. Чапаевец к тому же... «Ах, чапаевец, ... его мать! – угрожающе сощурился начальник. – Вон Кутяков-то... Все выступал на торжественных вечерах... с воспоминаниями о Чапаеве... А как разоблачили его, арестовывать пришли – давай отстреливаться, сука... Вражеским агентом оказался. Уже получил по заслугам... Тем более присмотреться к ним надо, чапаевцам этим». И велел выяснить, с кем Лиманский связан в колонии особенно тесно. И не тянутся ли от него какие ниточки сюда, в Саратов. А именно – в Отдел мест заключения.
То ли сам начальник 3-го отдела инициативу проявил, то ли кто-то из вышестоящих решил распорядиться судьбой Лиманского. Почему? Видимо, слишком приметным оказался новый начальник СХИТК № 1. Голос подавал слишком громко. Вот и насторожил: чего это он, этот Лиманский, так назойливо требует денег и снабжения? Недоволен, стало быть, жизнью нашей трудной, полной борьбы и лишений. Может, и Советской властью недоволен?.. Да и вообще, кто как не он – самая подходящая фигура на роль организатора контрреволюционной группы. И не где-нибудь, а именно в областных учреждениях ГУЛАГа. Отдел мест заключения – где же еще могли свить гнездо «разложившиеся бюрократы», «позорящие славное имя чекистов»... Разоблачение вредительской группы, созданной начальником сельхозколонии, – вот это дело! Будет, о чем доложить товарищу Ежову.
Спешить с арестом Лиманского Барышев не стал.
В отделе кадров облуправления просмотрел его служебное личное дело, строчку за строчкой прочитал многостраничную анкету, заполненную им при поступлении в НКВД. Запросил Новоузенский райотдел НКВД, что известно о прошлом Лиманского, о его родственниках. Нагрянув в Балашовскую колонию, накрутил хвост Каверину: «Ворон считаешь! А враги народа под боком у тебя орудуют!..»
Начальник оперчасти Каверин – «кум» СХИТК № 1 – сработал в деле Лиманского как очень важный винтик. По должности своей он обязан был приглядывать и за начальником колонии, и на него собирать «компромат». Он и собирал в меру своего ума и усердия: высасывал из донесений агентов. Теперь же, беседуя с глазу на глаз со служащими, стал настойчиво выискивать недовольных начальством, расспрашивать, требовать «факты». Правильны ли распоряжения Лиманского? А его непосредственных подчиненных? Нет ли в их действиях вредительства? Не говорил ли кто чего антисоветского? А с чего это Лиманский так печется о заключенных?.. Наконец, от одного что-то стоящее услышал... Из другого выдавил... Третьему подсказал... Всех заставил написать заявления.
Когда приехал Барышев, сразу выложил, гордый собой, заявления на стол: вот, мол, они – доказательства вредительской работы Лиманского. Да еще антисоветскую группу создал, вражина! Барышев, засомневавшись, уточнил сурово: «Верить можно? Фантиком пустым все это не окажется? Ручаешься? Смотри у меня...» Каверин, волк опытный, даже обиделся на такое недоверие со стороны молодого куратора из УНКВД. Стал убеждать горячо: «Дело верное!»
Тут как раз подоспел и ответ из Новоузенского райотдела. Нашелся-таки на Лиманского «компромат»! Барышев готов был добросовестно копать дальше. Вознамерился даже добиться разрешения ознакомиться с партийной учетной карточкой Лиманского, хранящейся в парторганизации УНКВД. Требовалось «добро» руководства – пошел к начальнику 3-го отдела. Тот и слушать не стал, осадил его резко: «Сколько можно копать! Смотри, до себя докопаешься! Арестовывай, добивайся признаний... пока вредители вконец не развалили колонию».
Заперев в сейф отчеты Каверина с оперативной информацией на Лиманского и его ближайших помощников, Барышев завел дело. На папке жирно вывел номер – 12777. Приехав в Балашовский райотдел НКВД 25 октября, потребовал себе свободный кабинет. Взяв бланки, лично настучал на пишущей машинке четыре постановления об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения.
* * *
28 октября Барышев появился в центральной усадьбе СХИТК № 1 ближе к вечеру. С четырьмя опергруппами, на четырех автофургонах. Были арестованы начальник планово-производственной части Авдонин, начальник участка Небасов, заведующий механической мастерской Водянов, старший механик Плявин.
Пять ночей допросов – и материл для ареста главного подозреваемого Барышев набрал. 2 ноября отпечатал очередное постановление об избрании меры пресечения.
«...Рассмотрев следственный материал по делу № 12777 и приняв во внимание, что гр. Лиманский Яков Тимофеевич... достаточно изобличается в том, что являлся организатором и руководителем антисоветской вредительской группы, вел активную вредительскую деятельность в области полеводства и животноводства в Балашовской СХИТК № 1, срывал правительственные мероприятия по вопросу перековки преступного мира в системе МЗ, постановил: гр. Лиманского Я.Т. привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58-7-11 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание в Балашовской тюрьме».
Тут же под «Согласен» получил подпись начальника Балашовского райотдела УНКВД лейтенанта госбезопасности Юлова. И отправил спецпочтой в Саратов.
Страдной выпала осень 1937-го оперуполномоченным госбезопасности. Барышева завалили работой по горло: следствия вел одновременно по десятку дел, возбуждались они беспрерывно, почти каждую ночь – аресты, обыски, допросы. Между Саратовом и Балашовом, по всему району мотался как заведенный. И бесконечная, одуряющая писанина, стук пишущей машинки, горы бумаг...
Две с лишним недели потребовались на утверждение постановления об аресте Лиманского: пока везла его спецпочта, пока шло оно канцелярскими путями-дорогами... Только 19 ноября – в один день – начальник 3-го отдела его утвердил, а прокурор «по специальным делам» резолюцией в правом верхнем углу санкционировал арест.
Когда социалистическая законность соблюдалась, даже в органах госбезопасности жернова бюрократической машины ворочались не быстро...
От прабабки-цыганки Якову Лиманскому досталась способность с первого взгляда оценивать людей, обостренная интуиция. А еще – безошибочное и конкретное предчувствие беды... Но теперь оно и не требовалось: слишком хорошо он знал, как работают органы госбезопасности.
Чуть ни каждый день то одного, то другого работника колонии вызывали по телефону в Балашов, в райотдел НКВД. На допрос. Все они вернулись. Значит, дали свидетельские показания – тем дело и ограничилось. Ни один к нему не зашел. Не намекнул хотя бы, о чем допрашивали. Не предостерег, не предупредил по-товарищески... Хотя надеяться на это было бы верхом наивности: ведь с каждого взяли подписку о неразглашении. Самого же его не вызывали. Уже вторая неделя пошла...
С особой торжественностью Лиманский организовал в колонии празднование 20-летия Великого октября. Как никогда ярко, пышно украсили клуб. Кумача и белой масляной краски не пожалели... Выступил с докладом перед сотрудниками и заключенными, вдохновляюще рассказал об успехах СССР, о неизбежной победе социализма во всем мире. Завершил, как положено, здравицами ленинскому ЦК и лично вождю народов товарищу Сталину. Дружно спели «Интернационал»: он запел – все подхватили.
Потом – большой концерт. Замечательно выступили приглашенные артисты. И своя самодеятельность не подвела. Потом – танцы.
А из головы не выходила мысль о возможном аресте. Пытался отгонять: ведь вины за ним никакой нет... А если случится худшее? И даже жену арестуют? Логика органов известна: не может жена не знать о замыслах мужа – значит, соучастница. Если его расстреляют – и Анне, скорее всего, лагеря не миновать. Иза в одночасье станет сиротой. Отправят в детдом. Вся жизнь наперекосяк: с клеймом «дочери врага народа» в институт не поступит, в комсомол и партию не примут...
Как-то ночью, убедившись, что Иза заснула, плотно закрыл дверь в «залу». И очень серьезно поговорил с Анной. Строго наказал, что делать и чего не делать, если вдруг его арестуют. Никуда не жаловаться. Не ездить в райотдел или облуправление НКВД. Не добиваться встречи со следователем и прокурором. Не носить в тюрьму передачи. Снять комнату где-нибудь на окраине Балашова. Его брату и сестрам, всем прочим родственникам об аресте не писать и за помощью к ним не обращаться. В школу не устраиваться – искать место дворничихи, уборщицы, посудомойки...
– Хорошо, что фамилия у тебя другая, Аннушка...
– Яшенька, что же будет?
– Может, и плохо все обернется. Допрашивать если станут – показывай одно: муж дома о служебных делах никогда не говорил. И стой на том твердо. Если тебя не арестуют – уезжайте подальше. В Сибирь куда-нибудь. Придет время Изе паспорт получать – фамилию поменяйте...

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 11.4.2010, 7:03
Сообщение #32


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



продолжение
* * *
...Автофургон, весь заляпанный грязью, въехал наконец во двор Балашовской тюрьмы. В камеру Лиманского не отвели – сразу на допрос. Лицо его посерело, близко посаженные глаза потухли, плотно сомкнулись побелевшие губы.
На Барышеве бессонная ночь не сказалась: энергия била ключом. Фуражку кинул на стол, рядом – тощую картонную папку. Сбросил кожанку, повесил на спинку стула. Усевшись, проворно развязал шнурки, разложил бумаги. Поболтал чернильницу – полная.
– Не мне вам говорить, гражданин Лиманский... – пальцем опробовал стальное перо ученической ручки, – чистосердечное признание облегчит вашу участь.
– По каким статьям я обвиняюсь? – всеми силами Лиманский старался сохранить в голосе уверенность, спокойствие.
– Да вы сами должны знать... в чем ваша вина.
– Никакой вины за собой не знаю.
– Ну да?! Выходит, мы ошиблись...
– Я прошу ознакомить меня с постановлением.
Лиманский знал: по закону его обязаны ознакомить с постановлением об избрании меры пресечения. Под роспись. Но настаивать, требовать повышенным тоном благоразумно не стал: не нужно «заводить» молодого опера.
– Ознакомлю, конечно. Всему свое время...
Оперуполномоченные сплошь да рядом пренебрегали этой «бюрократией». Не до нее, когда дела идут потоком. По обыкновению, махнул на нее рукой и Барышев.
Достав из бокового кармана куртки пачку папирос, закурил неспешно. Предложил Лиманскому, хотя знал: тот не курит. Отказа не принял.
– Берите-берите. В камере пригодятся. Сами знаете...
– Спасибо.
– Ну, не будем время терять.
Потыкав ручкой в дно чернильницы, придвинул к себе бланк «Анкета арестованного». Маленькую – на спецпропуск – фотографию Лиманского приклеил загодя: из его личного дела предусмотрительно взял одну лишнюю. Вот и пригодилась...
Зачитывал вопросы – Лиманский отвечал ясно, не запинаясь. Барышев записывал с его слов. Убористо, торопливо, но разборчиво. Вопросы самые основные: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, место жительства, профессия... Просто и быстро: вопрос – ответ – скрип пера.
Про место службы и должность спрашивать не стал – сам написал: «Балашовская с/х колония № 1. б. нач. колонии».
– Социальное происхождение какое?
– Из крестьян.
– Социальное положение до революции?
– Сельскохозяйственный рабочий. Батрак.
Нахмурился вопросительно Барышев.
– Разве не собственный надел у вас имелся? – С десяти лет, после смерти отца, работал по найму. Маленький надел от общины только в пятнадцатом году получил. Перед самой мобилизацией...
«С/х. рабочий», – наскрипело перо.
– А после революции?
– Служащий.
– Образование какое?
– Низшее.
Замерло перо. Снова нахмурился Барышев, поджал губы. Взгляд его ушел в себя. Лиманский с первой встречи приметил: так всегда меняется лицо молодого опера, когда не сразу улавливает что-то.
Барышев действительно задумался. И про Киевскую артшколу, и про совпартшколу в Энгельсе он читал в личном деле Лиманского. Сам он таким образованием похвастаться не мог. Хотел уточнить, но не стал. Ладно, пусть будет низшее...
Перо опять заскрипело: «Нисшее».
Оба они хорошо поняли друг друга. Лиманский хотел выглядеть по анкете «классово близким», «простым советским человеком»: происхождение – пролетарское, образование – низшее. Ведь может так случиться, судьи его, вынося приговор, ничего и не увидят, кроме этой анкеты и обвинительного заключения. Барышев грамматику посрамил. Но не себя: из какого-то сочувствия, неуместного теперь – даже опасного для него, – не стал хватать арестованного за язык.
Механически заполнил пункт «Партийность»: «Б. чл. ВКП(б)». Ничего иного тут и не может быть написано: недопустимо для члена партии оказаться под следствием и судом. Нет в рядах партии преступников, тем более – врагов народа. И всякий подлежащий аресту – уже бывший член партии, ибо органы не ошибаются. Сегодня же Юлов, начальник райотдела УНКВД, спецпочтой, в спецпакете со штампом «Секретно», отправит в Балашовский райком партбилет Лиманского. Приложив уведомление об аресте его как врага народа. И через неделю-другую оттуда придет сообщение об исключении его из рядов ВКП(б).
– Национальность?
– Украинец.
Не стал спрашивать Барышев и о службе в белых армиях, «участии в бандах и восстаниях против Соввласти». Перо легко наскрипело «Нет».
– Репрессиям подвергались каким при Соввласти? – Нет, не подвергался.
– В Красной армии где служили? И кем?
– В Двадцать пятой Чапаевской дивизии. В Двадцать пятом артдивизионе. Орудийным начальником.
– Когда?
– С восемнадцатого года... по двадцать четвертый.
И опять Барышев предпочел довериться словам Лиманского. Ладно, по 24-й так по 24-й. Написал: «С 1918 по 1924 г.». Не оканчивал арестованный артшколу в Киеве... Ведь образование у него – «нисшее». В конце концов, сам Лиманский анкету подпишет – головой будет отвечать за правдивость сообщенных сведений.
Думал ли Барышев о своей собственной голове в этот момент? Конечно. Рисковал? Конечно.
– Состав семьи перечислите. Кто где проживает?
Ждал Лиманский этого вопроса, готовился. Но никак не мог решиться, что же сказать о младшем брате. Петр и впрямь пошел в гору по линии кооперации: возглавил всю розничную торговую сеть астраханского Рыболовпотребсоюза. А минувшей весной, совершенно неожиданно, его перебросили на партийную работу – назначили инструктором в политотдел Уральского речного пароходства. Теперь он живет в Уральске, центре соседней области, совсем недалеко от Саратова. Правда, часто в Гурьев ездит, в командировки... Написала обо всем этом Василиса: сам Петр после их встречи в Астрахани письмами не баловал. Последний раз – открытку на Новый год прислал... Конфисковал Барышев то письмо Василисы или нет?..
– Жена Анна Дмитриевна Золотухина... Дочь Елизавета, семи лет. Живут вместе со мной, на центральной усадьбе...
– Не живут уже... – перебил Барышев, не отрывая глаз от бумаги. – До полудня должны уехать в Балашов. Устроятся где-нибудь...
Пока ложилось на бумагу слово «Балашов», Лиманский испытал облегчение. Впервые после ареста. Словно камень с души свалился. Выходит, Барышев не собирается Анну арестовывать. Пока, во всяком случае. А ведь мог бы и смолчать...
– Сын от первого брака... Иван. Служит в Красной армии. В Бобруйске.
Едва дописал Барышев «Служит в РККА», успокоился и за сына. Вряд ли его тронут: давно живет в другой семье, слишком далеко от него. К тому же с оружием в руках служит социалистической Родине. Да не где-нибудь – в приграничном округе.
Дошел до сестер: Мария Подгорная, проживает в селе Старая Полтавка, и Василиса Кривоносова – в Астрахани. И только тут решился... Местом жительства Петра вместо Уральска назвал Гурьев: отвести от брата угрозу... Стукнет Барышеву в голову направить запрос в Уральск – может и тем кончится, что арестуют Петра. Примутся выяснять, какую «связь» имеют они между собой да с какой целью брат врага народа «проник» в партийные органы... Маловероятно, конечно, но попадется дотошный опер – дотянет «ниточку» и до двоюродного брата: отслужив два года в пехоте, Тимоша вернулся на Астраханский рыбкомбинат... Если установят потом, что скрыл правду о месте жительства Петра, – найдет, чем отговориться. Позабыл, перепутал от волнения... Семь бед – один ответ. Приговорят к расстрелу – пули все спишут. Отстоит свою невиновность – и списывать ничего не придется.
Анкета, подписанная сначала оперуполномоченным, потом арестованным, с легким шелестом легла в папку. Место ее на столе занял чистый бланк «Протокол допроса». Сбив с папиросы пепел, Барышев переспросил:
– Так значит, гражданин Лиманский, не знаете за собой никакой вины?
– Нет.
– Ну да... – Барышев хмыкнул. – Отвечайте, ежели так... Раскулаченные кто есть из ваших родственников?
На миг Лиманский почувствовал, как силы предательски покидают его.
– Дядя... Дядя по матери... Он был раскулачен.
– Фамилия его какая?
– Чумаков... Николай Денисович.
– За что его?
– Я считаю, что...
– Вот не надо мне этих «считаю»! Оставьте при себе. Отвечайте прямо.
– Дядя владел паровой мельницей. Но это было при нэпе. Тогда допускалось владение небольшими предприятиями...
– Да кто спрашивает, что тогда допускалось! Владел или не владел?
– Владел.
– Раскулачен?
– Да, раскулачен.
– Вот так и надо отвечать. Покороче...
В голосе Барышева Лиманскому почудилась нотка сочувствия. А тот вдруг резко посуровел:
– А при вступлении в партию вы сообщили об этом?
– О чем?
– Что дядя – крупный кулак, мельницей владеет...
Лиманский хорошо знал: документы партийных органов – святая святых. Даже для оперов госбезопасности они недоступны. И вопрос этот – ловушка. Ведь в партию кто только ни лез при нэпе. И что только ни скрывал при вступлении и обмене партийных документов. Потому-то обычное дело для следователей – расставлять такую ловушку всем партийным. Чтобы заставить обвиняемого изворачиваться, выкручиваться. Потом легче будет «колоть»... Нет, не выкручиваться ему сейчас нужно, только не выкручиваться – доказывать, что он чист перед партий. Что скрывать ему нечего. И доказывать уверенно, убедительно.
– Я вступил в партию в двадцать четвертом году. При нэпе. О том, что мой дядя владеет мельницей, не заявил...
– А при обмене партийных документов?
– И при обмене партийных документов... в прошлом году, тоже не заявил...
– Значит, вы скрыли это от партии? Так?
– Да, гражданин следователь, я должен признаться... Я скрыл эти обстоятельства.
Барышев мог торжествовать: нюх не подвел его! Настал самый подходящий, решающий момент. Нажать на обвиняемого, навалиться – сломить, выколотить признательные показания... Вместо этого он принялся записывать вопросы и ответы.
Лиманский успел собраться с мыслями. Дядя Николай, как отобрали у него землю и мельницу, сразу уехал из Старой Полтавки. По слухам – в самую Москву, завербовался метро строить... Кажется, Мария в письме сообщала. Достоверны те слухи или нет, но и себя, и семью свою он спас от выселения, от лагеря...
– Ну, так... И где же теперь ваш раскулаченный дядя? Какую связь имеете с ним?
– Я не знаю, где он находится. Не знаю именно потому, что никакой связи с ним не имею.
Отвечал уверенно: с дядей Николаем никогда не переписывался. Неужели из-за раскулаченного дяди арестовали его? А может, колхоз «Коминтерн» припомнили?
– Почему же вы скрыли эти обстоятельства от партии?
– Я не придал этому никакого значения. Ибо, повторяю, никакой связи с ним не имею. И никогда не имел.
Барышев подустал-таки. Заныли пальцы, держащие ручку. Да еще волком накинулся голод. Понятное дело: со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Совсем некстати вспомнились галушки по-полтавски...
– Потому, значит, и скрыли. Так и запишем...
В голосе его Лиманскому снова почудилось что-то вроде сочувствия. И усталость. Он внимательно следил за пером: уже не так торопливо бежит по тонким черным линиям бланка, оставляя за собой фиолетовые, с легким наклоном, слова. В словах этих, возможно, таится его смерть... Так что же за тучи собрались над его головой? В Саратове разоблачили группу сторонников Бухарина? Кто-то дал показания против него? Или действительно припомнили шестилетней давности обвинение в «правом уклоне», в проведении «кулацкой линии»? Тогда при чем тут его помощники по СХИТК?
Ответов не было. Получить ответы он мог только из вопросов Барышева. Но их не последовало: оперуполномоченный скороговоркой зачитал протокол.
– Распишитесь. На каждой странице...
Камера, куда привели Лиманского, была забита битком. Построили Балашовскую уездную тюрьму перед самой германской войной. В камеры, рассчитанные по тогдашним нормам на 4-х арестантов, теперь набивали до двух десятков человек. Уголовников вперемешку с арестованными по 58-й статье УК, за «контрреволюционные преступления».
Смрадный полумрак скрывал лица, приглушал разговоры и надсадный кашель. Дышать нечем: табачный перегар не мог забить вонь переполненной параши, давно не мытых тел и хлорки. И сырая духота. Кто-то подвинулся, уступил ему пятачок цементного пола. Подстелил под себя шинель. Подчиненных своих бывших даже не стал высматривать: не могли его посадить вместе хотя бы с одним из них. Сажать «подельников» в одну камеру – запрещено категорически. Прикрыл глаза. О еде даже думать не хотелось – только перевести дух, собраться с мыслями...
* * *
Ночью Лиманского снова вызвали на допрос.
В комнате было сильно накурено. Сразу бросилось в глаза: скуластое лицо Барышева посмурнело.
Типографские бланки протоколов закончились. Следователю пришлось самому выводить наверху чистого листа: «Протокол допроса».
– Про Авдонина расскажите. Как вы знаете его? С какого знакомы?
Голос его стал жестче, фразы – отрывистее.
– Впервые я встретил Авдонина в марте. Этого года. Или в апреле... Когда он приехал на работу в колонию.
– Взаимоотношения у вас какие были?
– Чисто производственные.
– Других не было?
– Нет. Только чисто производственного порядка.
– Так...
Перо раздраженно стучало о дно чернильницы, карябало рыхловатую бумагу.
– Политическую характеристику его дайте.
Миг – и интуиция предостерегла Лиманского: ловушка! Неужели Авдонина болтливый язык подвел?
– На политические темы я с Авдониным никогда не говорил. Поэтому охарактеризовать его с политической стороны не могу.
– А с производственной?
– Как агроном он был слаб. И всей работы не охватывал... Притом он не имел никакой помощи со стороны Отдела мест заключения. Особенно со стороны старшего агронома Епифанова.
Барышев оживился. Пристально глянул в темные глаза Лиманского. – Значит, Епифанов не помогал ему? Так?
– Именно так.
– Ага... А Небасова как вы знаете?
– Небасова я узнал, когда приехал в колонию...
Не вдаваясь в мелочи, Лиманский рассказал о недобросовестной работе Небасова. Привел пару фактов. Решил, хватит пока.
– ...Эти отрицательные моменты в его работе граничили с преступным деянием... Однажды я заявил ему в глаза: «Если вы занимаетесь вредительством, то это вам не пройдет». Считаю, что Небасов – не совсем советский человек.
Ему еще раз пришлось выдержать пристальный взгляд Барышева. Долгий, многозначительный.
– Теперь о Плявине расскажите. О нем что вам известно?
Лиманский не шелохнулся. Будто намертво прирос к дубовой табуретке, привинченной к полу. А мысли метались лихорадочно. Так может, Плявин по глупости ляпнул что антисоветское? Скорее уж он, чем Авдонин.
Пару раз жестом прервав Лиманского, Барышев записал его показания о скверном отношении Плявина к работе, о его нездоровых настроениях, об антисоветских высказываниях его жены... Ничего нового. Все это он давно знал от Каверина.
– О Водянове расскажите.
– Знаю его с момента моего приезда в колонию. С политической стороны он для меня не известен.
Лиманский уже гадал, с каким вопросом теперь, по второму кругу, начнет опер «обходить» его бывших подчиненных. Кто же совершил что-то преступное? Что именно? Кто показал против него? Что именно показал?
А Барышев, торопливо дописав, повел обвиняемого совсем на другой круг.
– А Епифанова вы знаете?
– Да, знаю.
– Давно?
– С тридцать пятого.
– Имели с ним встречи?
– Да.
– Где?
– В колонии, когда он приезжал туда. Еще в Саратове, когда я ездил в облуправление.
– Какой характер носили ваши встречи?
– Только производственный.
– С политической стороны вам что о нем известно?
Мысли Лиманского метнулись в другую сторону. Наконец-то, показалось ему, картина проясняется. Барышева, похоже, больше других Епифанов интересует... Выходит, тот и совершил что-то преступное. Или... А может, главная цель госбезопасности – Отдел мест заключения? Неужели так и есть? Просто начать решили с мелкой сошки – старшего агронома. А ему-то самому какая роль отведена? А помощникам его бывшим? Роль поставщиков уличающих показаний?
– На политические темы разговоров с ним я не имел. А вот о работе его как агронома сказать могу... Он совершенно не вел борьбу с сорняками. И меня ориентировал на то, что бороться с сорняками не нужно. Доказывал мне, что сорняки в условиях Саратовской области – явление нормальное. И все последние годы засорение полей в колонии усугублялось. В наибольшей степени это относится к вине именно Епифанова...
Отвечал спокойно, не частил. Барышев не перебивал, не уточнял. Записывать успевал почти дословно.
– А какие у них были отношения? Между собой? Вот у всех лиц, о которых вы говорили выше... – В голосе его пробилась вкрадчивость.
Интуиция Лиманского опять сработала мгновенно: ловушка! Да не просто – на медведя капкан.
– Отношения были производственные. Были между ними или нет отношения на какой другой почве – я не знаю.
– Не знаете? Тогда расскажите о ваших связях с ними.
– Я уже рассказал.
– О ваших связях со всеми этими лицами, – с нажимом уточнил Барышев, откладывая ручку.
Догадка поразила Лиманского. Оглоушила.
– Я был связан с ними только на производственной почве...
– Ложь!
Костлявый кулак Барышева почти без размаха грохнул по столу. Чернильница подпрыгнула. Лиманский вздрогнул.
– Правду говорите!
Барышев сорвался на крик. И тут же оглянулся на дверь. Зачем, Лиманский не понял.
– Я говорю вам чистую правду, гражданин следователь. Связи у меня с ними были исключительно на производственной почве.
Вдавив дымящий окурок в пепельницу, Барышев резко поднялся. Широко зашагал по комнате. От стены с зарешеченным окошком к двери и обратно, снова туда и обратно. Замерев возле двери, почти прокричал:
– Не лгите, обвиняемый! Следствию известно все!
Силясь пронзить Лиманского суровым взглядом, отчеканил:
– Следствию известно... Ваши связи с этими лицами носили по-ли-ти-че-ский характер. Политический! Я требую правдивых показаний. Слышите?!
Всей кожей Лиманский ощутил: раскалился Барышев, точно ствол орудия после часа беглого огня. Но в раскаленности этой, в гневном крике отчетливо почуял что-то неестественное, наигранное. Как вчера, во время ареста... Главное, удержать себя в руках. Ничем не задеть самолюбия молодого опера. Не протестовать. Не требовать доказательств... Скоро их и так ему предъявят – «доказательства» эти.
– Я говорю чистую правду. Никаких политических связей с этими лицами я не имел.
Барышев, поостыв, вернулся за стол. Взялся за ручку... Писал не торопясь, словно давал обвиняемому возможность найти единственно верный ответ. Дописав, замял пальцами мундштук папиросы, зажег спичку. Пыхнув пару раз дымом, заговорил спокойно:
– Следствие располагает данными... вы являетесь участником антисоветской вредительской группы. В ее состав входили все эти лица. Вот все те, кого вы назвали... Будете отрицать?
Кровь хлынула в голову Лиманскому, непроизвольно сжались кулаки. Вот оно что! Неимоверным усилием воли сохранил самообладание.
– Я ка-те-го-ри-че-ски отрицаю это обвинение. Я никогда не являлся участником антисоветской вредительской группы. И я ни-че-го не знаю о ее существовании.
Барышев прекратил допрос. Начал зачитывать протокол... Вслушивался Лиманский, подписывал аккуратно листы, а в голове его пульсировала резкая боль. Вместе с нею билась отчаянно, как попавшая в ловушку птица, страшная догадка: «Обвинения – сразу по трем частям 58-й статьи УК. По 7-й – «подрыв государственной экономики». По 10-й – «антисоветская агитация». По 11-й – «создание контрреволюционной организации». По каждой – расстрел».
* * *
Четверо суток Барышев не вызывал Лиманского: сосредоточился на его «подельниках», на сборе улик. Съездил в Саратов – допросил арестованного Епифанова, бывшего старшего агронома Отдела мест заключения. Но прежде проскочил в СХИТК № 1 – еще сильнее накрутил хвост Каверину.
Выказав усердие не по уму, «кум» расстарался. Одного за другим вызвал агронома, зоотехника и механика, оставшихся за старших. Втолковал: арестованные начальники бывшие – все занимались вредительством, входили в антисоветскую группу. Организовал ее Лиманский, умело замаскировал. Для ее разоблачения нужны акты и справки о сильной зараженности клещом зерна в хранилищах, о большом количестве павшего скота, о преступном содержании техники... А чтобы те исполнили все, как надо, пригрозил каждому: «Станешь выгораживать врагов народа – будешь арестован как член той же вредительской группы».
Поздним вечером 26 ноября дошла наконец очередь до главного обвиняемого. Допрос этот, прикинул Барышев, станет последним...
Пять тягучих дней и четыре долгие, бессонные ночи в камере измучили, извели Лиманского. Клопы, сырость, смрад параши, баланда тюремная так не истерзали, как неизвестность, ожидание, собственные мысли.
Доносчика вычислил. Какое-то время прикидывал: Небасов или Плявин?.. Скорее – Небасов. Плявин, конечно, механизатор никудышный и человек слабый, но все-таки честный. Да и взгляд Барышева подсказал, когда о Небасове давал показания. Подчеркнуто многозначительный взгляд... Не ясно только, по собственной ли охоте Небасов донес. Или оклеветал, себя выгораживая? Когда приперли его к стенке... Никакой вредительской организации в колонии не было и в помине. Лодыри, неумехи, болтуны, несоветские люди с нездоровыми настроениями – были. Но намеренным вредительством никто не занимался. Получается, он сам где-то допустил ошибку. Где же? В чем-то недоработал? Чего-то не доглядел? Кому-то доверился зря? Может, не следовало что-то говорить. Или какую-то бумагу подписывать... Или все-таки был в колонии замаскировавшийся классовый враг? Тогда виноват в том, что потерял бдительность. Не распознал. Дал обмануть себя... Но кто он, этот враг?
Болезненно обострившаяся память разворошила весь минувший год жизни – год работы в колонии. Воскресила ситуации, сцены, разговоры, слова, интонации, жесты, взгляды... И еще бумаги служебные – планы, отчеты, справки, запросы, телеграммы... Все это крутилось в его пылающей жаром голове, будто калейдоскоп вертели без устали чьи-то ловкие руки. Прислонялся затылком к сырой стене – хоть чуть остудить голову. Что бы привести в порядок мысли, припомнить все как можно точнее, разложить по полочкам. От этого сейчас жизнь его зависит. Судьба Анны и Изы.
Линию защиты выстроил: не дать себя запугать, все обвинения твердо отрицать, ответственность за ошибки и недоработки подчиненных на себя не брать. Тем более – ложных показаний ни на кого не давать. Ни в коем случае. Даже если пообещают прекратить дело в отношении его самого. В ловушки не попадаться. Если была вредительская группа – значит, были акты вредительства, саботажа. Следствие должно вскрыть факты, собрать улики. Предъявят – опровергать аргументировано, ссылаться на документы. Собственные свои недоработки честно признавать – не выкручиваться. На все были свои причины. Объективные причины, от него не зависящие. Чего точно не было – так это намерения навредить хозяйству колонии.
И главное – не ставить следователя в глупое положение. Не провоцировать его на применение физических методов воздействия. Ведь Барышев пока не прибег к крайним мерам. А мог бы... Ему дают спать от отбоя до подъема. Не устраивают «конвейер» – многосуточный допрос несколькими чередующимися следователями. Не ставят на «стойку» – спиной к стене на день-два, пока не упадешь. Не сажают на ножку перевернутой табуретки. В общем, ничего не делают из того, о чем с ужасом шепчутся в камере... А главное, не трогают жену... Ее судьба – тоже в руках Барышева. Постановление об аресте оформит – и все... А что делать, если все-таки арестуют Анну? Не Барышев – так начальство его саратовское прикажет... Тогда что делать?!
Усаживаясь на отполированную до блеска табуретку, Лиманский заметил: дело распухло – тесемки едва завязываются. Густо торчат из него бумажные закладки.
Барышев был сосредоточен, собран. Сурово хмурился. Голоса сразу повышать не стал – цедил сквозь зубы.
– Вы намерены и дальше отрицать свою вину? Или дадите наконец правдивые показания? О том, как являлись участником антисоветской группы. И занимались вредительством...
– Участником антисоветской группы я не являлся. Вредительством не занимался...
– Ну да!.. Это подтверждается показаниями свидетелей. И ваших единомышленников. А также документами... Еще раз предлагаю: говорите правду.
– Я говорю только правду.
Барышев, пыхнув дымом, отложил папиросу. Придвинул дело. Перехватив одну из закладок, открыл нужную страницу.
– Зачитываю вам выдержки из показаний обвиняемого Небасова. От двадцать девятого октября... «В состав антисоветской группы кроме меня входили начальник колонии Лиманский, начальник планово-производственной части Авдонин, механики Плявин и Водянов, и старший агроном Отдела мест заключения Епифанов. Поименованные лица проводили организованную антисоветскую вредительскую деятельность в хозяйстве колонии. Лиманским я был обработан в антисоветском духе и им же был вовлечен в состав вредительской группы». И теперь будете отрицать?
– Буду отрицать то, чего не делал. Антисоветской обработкой и вовлечением во вредительскую группу я не занимался.
– Вот еще из показаний Небасова... Вы дали ему вредительское указание посеять просо на участке, сильно засоренном сорняком. По этой причине погибла часть посева. Будете отрицать?
– Указание такое дал не я, а Епифанов. Я дал согласие на посев, потому что некоторых участков еще не знал. Просто не успел своими глазами увидеть. В результате часть посева действительно погибла.
– Вы дали Небасову приказание снять уборочные агрегаты с косовицы ячменя. Вот его показания... В результате было потеряно много зерна. Скажете, не давали?
– Такое указание я действительно давал. И через Авдонина, и лично Небасову. Сделал я это вот почему... Овсу угрожала опасность осыпания, а ячменя к тому времени уже много потеряли. Исключительно из-за нехватки исправных тракторов и отсутствия горючего на нефтебазе. Больше уже ячмень дать не мог. Поэтому я считаю свое указание не вредительским, а вполне правильным. Оно было оправдано производственной необходимостью
– Так значит... Вот еще из показаний Небасова... Вы дали ему вредительскую установку искусственно перезаразить зерно клещом. Зачитываю...
Услышанное поразило Лиманского: он якобы дал Небасову указание развезти зараженное клещом зерно с перевалочного пункта по другим складам. Чтобы заразить все зерно в колонии. Ложь! И чушь несусветная к тому же.
– ...В этом вы признаете себя виновным?
– Нет, не признаю. Показания Небасова – лживые.
И принялся обстоятельно рассказывать, как в сентябре на перевалочном складе сопрело и заразилось клещом 80 тонн ржи. По вине именно Небасова. Барышев слушал внимательно. Прервав жестом, записывал. Старался покороче, самую суть. Опять слушал – опять записывал.
– ...Виновным в умышленном перезаражении ржи клещом я себя не признаю.
Из коридора донесся какой-то шум.
– Это ложь! – взорвался вдруг Барышев.
И грохнул кулаком по столу. Метнул взгляд на дверь. Снова кулак его обрушился на дубовую столешницу. И снова – крик:
– Прекратите запирательство! Дайте честные показания!
И пошел-поехал допрос по замкнутому кругу.
Барышев задавал вопросы – давил все сильнее. «А с какой целью вы составили вредительский план уборочной кампании? Причем не один. Вам помогали ваши соучастники – Плявин и Водянов...» «А чем вы объясните срыв заблаговременной закупки запчастей к тракторам? Намеренный срыв!..» «А что вы скажете о порче уборочных агрегатов? Как раз в разгар посевной!..» «Были такие случаи, когда вы сдавали зараженное клещом зерно на элеватор в счет госсдачи?..» «Насчет присвоения вами зарплаты заключенных что скажете?»... Монотонно зачитывал выдержки из показаний свидетелей и других обвиняемых – «единомышленников» и «соучастников». Более внятно, с расстановкой зачитывал справки и акты.
Лиманский слушал сосредоточенно. Отвечал подробно. Со знанием агрономии и зоотехники пояснял, как было на самом деле. Опровергать неправдоподобные, составленные уже после его ареста, справки и акты оказалось куда легче, чем отрицать голословную клевету. Сам ссылался на документы по памяти. Твердо стоял на своем: «Показания эти ложные, их я отрицаю, виновным себя не признаю».
Услышав это, Барышев выходил из себя, стучал кулаком по столу, срывался на крик. «Во вредительской деятельности вас обвиняют ваши соучастники!» «Прекратите запираться!» «Показывайте правду!»
Успокаивался Барышев так же внезапно, как и взрывался. Прикуривал свежую папиросу от окурка. И аккуратно записывал ответы... Курил он сегодня как никогда много. Смятые окурки заполнили пепельницу чуть ни до краев. Обвиняемому папирос не предлагал.
Задавал следующий вопрос – и все повторялось...
Лживостью всех свидетелей и «соучастников» превзошел служащий СХИТК № 1 Фадин: «За время совместной работы с Лиманским в сельхозколонии последний показал себя как человек антисоветского направления. Прикрываясь партийным билетом, Лиманский дискредитировал партию и Советскую власть, преследовал и разгонял коммунистов, зажимал критику и группировал вокруг себя антисоветски настроенный элемент колонии. Вел активную подрывную работу в колонии...» Не многим уступил ему служащий Голобоков: «Антисоветская группа возглавлялась Лиманским. Группа вела широкую вредительскую деятельность в области полеводства и животноводства. Лиманский также вел дезорганизаторскую работу в партийной организации колонии и среди заключенных...»
Судейский опыт помог Лиманскому быстро уловить: показания свидетелей, а их набрали больше десятка, похожи словно близнецы. Одинаковые обвинения, однотипные формулировки. А каждый из четверых обвиняемых показывает и против него, и против всех других своих «соучастников». Почему так вышло – ясно как белый день... И в догадке своей утвердился: обвинения в организации «антисоветской группы» и «вредительстве» строятся на показаниях одного человека – Небасова.
Приступы страха за свою жизнь он еще на германской войне научился перебарывать. Только при одной мысли прошибал озноб, щемило сердце: вот-вот произнесет Барышев роковые слова. Смертельные на сей час: «Ваша жена арестована. Заключена в эту же тюрьму. От вас одного зависит, когда она выйдет на свободу... Хорошо бы ей успеть забрать дочь из приемника-распределителя. Пока не отправили девочку невесть куда...»
Пошел пятый час допроса. Барышев положил перед собой очередной чистый лист – девятый уже.
– Значит, вы намерены и дальше отрицать свою вину? Что являлись участником антисоветской группы. И что вредительством занимались...
– Свою виновность во вредительской деятельности я отрицаю, – севшим уже голосом, но с прежней твердостью ответил Лиманский. – И впредь буду ее отрицать.
– Ну да?.. Несмотря на все уличающие вас материалы?
– Независимо от них.
Барышев прекратил допрос. В нарушение порядка дал обвиняемому самому прочесть протокол. Когда тот подписал все листы, протянул еще один.
– Можете ознакомиться с постановлением.
Внизу Лиманский сразу увидел главное: «привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58-7-11 УК». Ошибся, выходит. Лишнее себе «нашил». Но и этих двух частей для расстрела хватит.
– Распишитесь, что объявлено вам. Число сегодняшнее поставьте. Двадцать седьмое уже...
Барышев нажал кнопку звонка – вызвал конвой. Лиманского увели. Оставшись один, он устало откинулся на спинку стула. Закурив, незряче смотрел на раскрытую папку... Что чувствовал он в этот момент? О чем думал? Может быть, о том, как странно чья-то воля пересекла их судьбы. Странно и страшно...
В одном он отдавал себе отчет. Как и мы теперь. А именно: окажись на месте Лиманского человек малодушный, нестойкий, уступи он в эту ночь давлению и угрозам, поддайся искушению спасти свою жизнь ценой признания в том, чего не совершал, да еще ценой ложных показаний против «соучастников» – уже через неделю-другую дело было бы закончено. Обвинительное заключение – короткое заседание «тройки» при Саратовском УНКВД – приговор к высшей мере – закрытый спецфургон с расстрельной командой – глубокая яма на «спецполигоне» – остывающие тела, обильно залитые известью и слегка присыпанные землей... Новый год их жены и дети встретили бы вдовами, сиротами...
* * *
4 декабря в Балашовский райотдел НКВД пришло коротенькое письмо за подписью секретаря Балашовского райкома ВКП(б) Панина. «Решением Бюро РК от 29 ноября 1937 года Лиманский Яков Тимофеевич, член партии с 1924 года, исключен из рядов ВКП(б) как арестованный органами НКВД – враг народа».
Как положено, письмо было подшито после анкеты арестованного. Бумаг в картонной папке становилось все больше. Но дело забуксовало.
Начальник 3-го отдела, выслушав доклад Барышева, вызванного из Балашова, взгрел молодого опера по первое число. Пока в деле отсутствуют признательные показания главного обвиняемого, Лиманского, – все это туфта. Отдел мест заключения такой туфтой «за яблочки» не возьмешь. И решил так: раз «этот щенок зевластый» не справился – пускай более опытные товарищи помогут ему. Поднатаскают заодно. И приказал этапировать обвиняемых в Саратов.
Целый день везли их железной дорогой. Как положено, в разных отсеках «вагонзака». Глубоким уже вечером в спецфургоне, в разных же отсеках, доставили со станции в тюрьму № 1 УНКВД, что в самом центре города. Ее здания были построены в разные времена. Самое старое – «Тюремный замок» – еще в начале царствования Николая I. Самое новое – Саратовскую губернскую тюрьму – закончили как раз после революции 1905 года. В камеры, рассчитанные на 4–6 человек, теперь втискивали по 30–40 заключенных.
Этапированных из Балашова, как и других только что доставленных, на ночь поместили на карантин. Всех пятерых – в одну камеру. Возможно, по халатности, в спешке нарушили инструкцию, запрещающую сажать «подельников» вместе. А возможно, намеренно устроили им «внутрикамерную проверку», загодя подсадив туда «слухачей». Так или иначе, но это обернулось для них спасительно...
Давно не видавший своих бывших помощников, Лиманский сразу заметил в них перемену: исхудали, погустела седина, спины согнулись, лица посерели. Глаза ввалились, воспалены. Взгляды затравленные. Движения нервные, неуверенные... Верно, и сам не лучше выглядит. Месяц, считай, в зеркало не заглядывал. Но сейчас поважнее дело есть.
Едва за ними закрылась с лязгом железная дверь, скомандовал тихо:
– Садись, небасовская группа!
Полушутя, но с привычной властностью.
Намек его поняли сразу. Вот по чьей милости мы здесь! Как прорвало – заговорили разом. Ума хватило – шепотом. Придавили Небасова к стене. Съежился тот, едва не бухнулся на колени... Хлюпая носом, бегая глазами, принялся оправдываться: насели, дескать, на него Барышев на пару с «кумом»...
– ...Грозили материалом, что я наемную силу эксплуатировал... что от раскулачивания скрылся. А я ж портновским делом занимался-то... И еще будто жандармом служил до революции...
– Да тише ты, черт...
– Христом-богом клянусь, этот материал на меня председатель сельсовета состряпал... Ложь чистой воды! А врачи у меня склероз сердца признали – вот и переехал с Бобылевки своей родной в Балашов этот клятый... У меня ж подписка имеется! Некоторые граждане моего села подписались, что отродясь я жандармом не был. А Барышев с «кумом» еще грозились жену заарестовать...
Подступил к нему вплотную Лиманский, процедил жестко:
– Правду надо говорить! Всегда! Только правду! Понял меня, Василий Степанович?
Очухался Небасов, собрался с мыслями и силами – пообещал:
– В суде откажусь от своих показаний. Заявлю, что ложные они. Христом-богом клянусь, товарищи...
– Как еще судить нас будут... А то и не представится тебе такая возможность.
Пробыли они вместе до утра. Шептались, отгораживаясь спинами, озираясь на сокамерников. Обсуждали, как быть. Лиманский настоял – все согласились: о признании Небасова на допросах молчать.
* * *
В полдень Лиманского вызвали на допрос.
Барышев был мрачен и зол как никогда. И не один: позади него, у стены с зарешеченным окошком, стоял второй следователь – постарше, интеллигентного вида, в добротном штатском костюме синего шевиота. Манерно держа в пальцах дымящую папиросу, пристально всматривался в лицо обвиняемого. Начал Барышев с того, чем закончил последний допрос в Балашове:
– Вы создали антисоветскую группу в колонии. Руководили вредительской работой. Материалы следствия вас полностью уличают. Так что предлагаю признаться.
– Свою виновность я отрицаю и считаю...
– Прекрати дурочку валять! – Стоящий у стены резко подался к столу.
Если Бырышев все время держался на «вы» – этот сразу начал «тыкать».
Лиманский глянул на него вопросительно.
– Моя фамилия Петров. Я – следователь Третьего отдела. Сам знаешь, чем Третий отдел занимается, – искоренением контрреволюции. Твоя вина во вредительстве полностью доказана. Не прекратишь запирательство – получишь вышку. А так еще можно посмотреть... Отвечай честно – создал группу?
– Это я отрицаю. И впредь буду отрицать то, чего не было. Сколько раз ни спросите...
– Сколько надо, столько и спросим! – зло усмехнулся Петров. – Пока не признаешься... Встать!
И закрутился «конвейер».
Допрашивали поочередно – Петров с Барышевым. Потом подключились еще двое – Анищенко и Хоменко. Сесть или хотя бы прислониться к стене не давали. Есть-пить не давали. Оправиться не давали... Снова и снова зачитывали «признания» Небасова, показания свидетелей. Кажется, сами уже заучили их наизусть: в бумаги заглядывать перестали. Уговоры «открыться по-доброму» сменялись матерщиной, унижениями, угрозами, сованием кулака под нос. Требовали одного – признаний в «создании антисоветской организации», «контрреволюционной деятельности» и «вредительстве».
Поначалу еще Лиманский пытался что-то объяснить, привести факты и цифры, доказать свою невиновность. Бесполезно. Все это следователей не интересовало. Потому ничего и не записывали. Вот если бы признался!.. Он просил очной ставки со свидетелями, просил приобщить к делу его доклады и заявки в Отдел мест заключения. На все следовал один ответ: «Заявишь на суде. А сейчас признавайся...» Слова эти, как ни странно, помогали ему стоять на своем. Они напоминали о главном: ни в коем случае не проговориться о признании Небасова. Не выдержит если, сошлется на Небасова – все кишки из человека повымотают. А их всех – вдобавок еще и в сговоре обвинят...
Пошли пятые сутки терзаний. Лиманский устал смертно. Ноги распухли, стали подобны бревнам. Лица следователей расплывались, голоса их гудели как в бочке. Пересохший, воспаленный язык еле ворочался... А на него продолжали наседать, давить. Все те же: Барышев, Петров, Анищенко, Хоменко. Те же вопросы – те же ответы: «Это я отрицаю», «Виновным себя не признаю», «Мои показания правдивые»... Про себя же твердил исступленно: «О признании Небасова – молчать, молчать, молчать...»
Следователи и сами едва успевали передохнуть. Уже с ног валились. Осипли. Глаза покраснели.
Выдохлись наконец. «Конвейер» встал. Итог его пятисуточной напролет работы: ни слова признания, ни листа протокола.
Два дюжих надзирателя доволокли Лиманского до камеры, бросили на пол. Сокамерники переглянулись удивленно: вот уж кого не думали еще раз живым увидеть. Кто-то разжалобился – его перетащили на нары, смочили водой растрескавшиеся губы...
* * *
Вьюжную ночь на 20 декабря, с воскресенья на понедельник, Барышев провел в тюрьме № 1. Спешил до утра оформить последние документы по делу № 12777 – обвинительное заключение и протоколы предъявления материалов.
Минувшие три ночи напролет проводил аресты и обыски. Прилечь, забыться на полчаса удавалось лишь урывками, днем, в своем кабинете в «Сером доме». Так саратовцы окрестили серое трехэтажное здание УНКВД.
Доносы граждан и сообщения агентов сыпались гуще листьев осенних в Балашове. Горы бумаг исписал Барышев, извел флаконы чернил. Устал, как кляча. По новым делам начальство уже в шею подгоняет. А дело по обвинению группы работников СХИТК № 1 и подавно бородой обросло. До двух томов «размножилось». Не ожидал он такого. Все по милости главного обвиняемого: заперся Лиманский наглухо. Поглубже бы копнуть, добраться все-таки до материалов об исключении его из партии. Наверняка, там что-то есть... А вот чего точно нет – так это времени. Да и правы старшие товарищи: «Не копай глубоко – докопаешься до себя».
Зевал до хруста в челюстях. Неодолимый сон гнул к столу. Фиолетовые строчки ложились на неразлинованный лист с заметным перекосом. Но с обычной своей одержимостью вызывал и вызывал обвиняемых. Последним – Лиманского.
«Рассмотрев следственный материал по делу № 12777 по обвинению Лиманского Якова Тимофеевича по ст. 58 п. 7–11 УК и найдя, что виновность Лиманского вполне доказана и дальнейшего следствия по делу вести не требуется, а поэтому – руководствуясь ст. 206 УПК, объявил Лиманскому, что дело следствием в отношении его закончено и направляется на судебное разбирательство...»
Перо замерло на миг.
«...в военный трибунал по подсудности...»
Барышеву припомнился позавчерашний, субботний, разговор в кабинете начальника 3-го отдела. Трудный разговор, скользкий. И очень неожиданно, как-то странно обернувшийся... Вызвал его начальник совсем по другому делу. Одобрил проведенные мероприятия. Дал указания. Готов был уже отпустить. И в этот момент – удачный будто бы – Барышев подсунул на утверждение обвинительное заключение по делу № 12777. «Закончил наконец с этим Лиманским?» – «Так точно. Направляю в суд». Сердце замерло, пока тот читал. «Значит, по подсудности решил?» – «Так точно». Одутловатое лицо начальника было непроницаемо. Ярко поблескивали стекла очков, отражая свет настольной лампы, – прятали глаза... Едва уловимая пауза – и синий карандаш размашисто наложил роспись под «Утверждаю». Вышел Барышев из кабинета – вздохнул полной грудью. Будто в детстве, на Волге, когда раков ловил, со дна вынырнул...
Привели наконец Лиманского.
Как положено, Барышев объявил ему об окончании предварительного следствия и направлении дела в суд.
>– Желаете чем-нибудь дополнить следствие?
Не далее как пару часов назад Небасов, Плявин и Водянов ответили на этот вопрос отрицательно. После них Авдонин и Епифанов попросили познакомить их с материалами дела, приобщить некоторые новые документы о работе колонии. Прикрикнул на вредителей – заткнулись. Надавил – заставил подписать протокол. Подпись обвиняемого обязательна: без нее трибунал дело к рассмотрению не примет.
От Лиманского просьб ждал, склонялся даже записать какие-то... Однако услышанное стало для него крайне неприятным сюрпризом. Сон как рукой сняло.
– Я считаю необходимым сообщить следующее... В Саратовской тюрьме я содержался на карантине вместе с Небасовым... И он заявил мне, что от показаний, которые он дал на предварительном следствии, откажется как от ложных.
– Что значит ложных?!
– Так он заявил.
– Кто еще был с вами?
– Нас всех посадили в одну камеру.
Заерзал Барышев. Мрачная задумчивость сковала его потемневшее лицо. Смутное, муторное предчувствие беды прокралось в душу.
– Так есть у вас, чем желаете дополнить следствие?
Ни кричать, ни затыкать рот Лиманскому не стал. Просьбы его записал все, почти дословно. Провести очную ставку с Небасовым, а также свидетелями Голобоковым и Фадиным. В качестве свидетелей допросить бригадиров-заключенных Клюева и Злобина – о борьбе его с потерями урожая, об отношении его к заключенным. Допросить заключенных Алешина и Сосина о питании заключенных и выдаче им зарплаты. Приобщить к делу все хранящиеся в Отделе мест заключения его докладные записки, заявки и телеграммы. Запросить из Балашовской СХИТК и приобщить к делу объяснительные записки к планам посевной и уборочной, справки о намолоте зерна, табели ремонта техники, справки о срывах работ из-за отсутствия горючего на нефтебазе.
– Все у вас? Распишитесь... Ниже пишите: «Об окончании дела следствием мне объявлено...» Дату поставьте. Двадцатое декабря сегодня... Еще раз распишитесь.
Вошел конвоир.
Только теперь, поднимаясь с табуретки, Лиманский заметил: на коверкотовой гимнастерке Барышева – новые петлицы. Серебристые «кубики», облитые красной эмалью. Как в РККА. По два на петлице. А самому ему – суждено ли еще когда надеть гимнастерку со знаками различия?
В зарешеченное окошко заглянуло позднее декабрьское солнце.
* * *
В то утро, 20 декабря 1937-го, Барышев и Лиманский, следователь и главный обвиняемый по делу № 12777, видели друг друга в последний раз.
По тогдашним правилам, если бы Лиманский принадлежал к числу сотрудников НКВД со спецзваниями госбезопасности, то его, а с ним и его «соучастников», судил бы не суд, а внесудебный орган – «тройка» при Саратовском УНКВД. И тогда шансов на то, чтобы вырваться из подстроенной ему смертельной ловушки, у него не было бы никаких. Или почти никаких. Однако как начальник колонии он относился к административному составу войск НКВД, и судить его должен был военный трибунал Приволжского округа внутренних войск. Конкретно, на тот момент, – его Отдел по Саратовской области.
Но все решали не правила, а руководители Саратовского УНКВД.
У Барышева, пока он вел следствие, было стойкое ощущение какого-то особого интереса начальства к этому делу. Не сомневался и ждал: вот-вот вызовут и прикажут поскорее дело Лиманского закончить и направить в «тройку». Не дождался. На свой страх и риск не стал предварительно спрашивать у начальника, как ему поступить, – оформил по подсудности, в трибунал внутренних войск. Раз уж выдержал бывший чапаевец «конвейер» – пускай на суде за жизнь поборется. Там куда больше шансов, что в яму не скинут... А самому ему пора уж получить «младшего лейтенанта госбезопасности», по третьему «кубику» на петлицы. Такое дело размотал!..
Лиманского увели, а Барышев все никак не мог собраться с силами и встать. Надо бы освободить комнату для допросов: другой следователь ждет очереди...
Снова и снова припоминал он разговор в кабинете своего начальника... С чего это вдруг тот потерял интерес к этому делу? Или передумали «на самом верху» – в кабинете Стромина?.. Почему? А ежели Отдел мест заключения вмешался? Вернее – начальник его новый, старший майор госбезопасности Генкин. Видно, что хитер, как две лисы... Старый чекист, чуть ни вместе с товарищем Дзержинским начинал. Ногу на фронтах потерял. В Москве, в центральном аппарате, очень высоко сидел. И очень долго сидел. С полгода всего, как в Саратов к ним спущен... Так, может, Генкин еще и поддержкой друзей-товарищей своих московских заручился?
Сам-то он рассчитывал, что трибунал учтет смягчающие обстоятельства. Они есть. Все обвиняемые – рабоче-крестьянского происхождения, образование у всех низшее, воевали за Советскую власть, создавали первые колхозы и МТС... В час трибунал уложится – и поедут они себе спокойно в лагерь. Служили в ГУЛАГе, и наказание отбудут в нем же... А тут эта нелепая «очная ставка» в карантине! Все перепутала... Что, ежели теперь трибунал прислушается к Лиманскому? Поверит этой бабе – Небасову? Тогда ведь может перетряхнуть все дело, проверить на «вшивость» всю «доказательную базу». Не повернется ли тогда все против него – следователя?..
Нечаянно смятая папироса обожгла пальцы – встряхнула Барышева, подняла на ноги, вернула мысли к текучке. Давно уж в «Сером доме» нужно быть...
Вряд ли Барышев нашел тогда, в декабре 1937-го, ответы на свои вопросы. Скорее, даже не пытался искать: инстинкт самосохранения удержал его. Но главное он сообразил: попал в переплет, между Генкиным и своим начальством, и что ни случись теперь – он крайний. И самое время ему – позавидовать раскаленной железяке, оказавшейся между молотом и наковальней.
Мы тоже не знаем точных ответов.
Похоже, действительно к делу № 12777, уже в момент принятия решения о передаче его в суд, закулисно, осторожно, умело приложил руку Яков Генкин.
Лиманскому он приходился только тезкой.
Сын учителя еврейской школы, выросший в ортодоксальной семье, он писал в анкетах, что до революции работал слесарем-водопроводчиком в родном Екатеринославе, Одессе и Херсоне. В разгар Гражданской войны пошел в ЧК. Авторитет заработал на расстрелах заложников и «белогвардейских гадов». В 1922-м из-за осложнения после тифа ему ампутировали ногу. Без малого два десятка лет прослужил в центральном аппарате ВЧК–ОГПУ–ГУГБ НКВД СССР. Под началом Дзержинского, Менжинского и Ягоды. Овладел всеми приемами и тонкостями аппаратных игр. Но это не уберегло его от опалы при Ежове. Едва учуял, что «запахло паленым», – исхитрился ускользнуть от ареста в Саратов, начальником Отдела госсъемки и картографии.
Освоившись в Саратове, похлопотал за себя у Стромина: попросил перевести на освободившуюся должность начальника Отдела мест заключения. «Ну что я понимаю, Альберт, в этой картографии? Она ж пресная, как та маца. Ты ж меня знаешь... Ты ж мне дай живое дело. Дай, куда опыт приложить...»
Стромин действительно хорошо знал Генкина, даже считал себя его земляком. Коренной немец, родившийся в Лейпциге, он несколько лет прожил в Екатеринославе: учился в коммерческом училище. В 1920-м пришел в ЧК. С врагами революции боролся в тех же краях, что и Генкин, – в Новороссии. Отличился беспощадностью к «шпионам Врангеля» и «махновским бандитам». Не раз потом пересекались они по службе. Не раз Генкин помог Стромину, поддержал на крутых изгибах чекистской карьерной лестницы... И возрастом – аж на полтора десятка лет – Генкин был старше Стромина, и спецзванием: два «ромба» в петлицах, а не один. В общем, не отказал Стромин старшему товарищу по оружию: в ноябре перекинул с «пресной» картографии на «живое дело».
И все бы хорошо, да только арест начальника СХИТК № 1 Лиманского оказался подобен мине. Заложенной точно под креслом, так удачно, показалось Генкину, ему подвернувшимся. И мина эта вот-вот могла рвануть... Он прекрасно понял: разоблачение «вредительской группы Лиманского» – только начало. 3-й отдел на этом не остановится: спит и видит «состряпать» громкое дело против саратовских сотрудников ГУЛАГа, против всего Отдела мест заключения. Здешним контрразведчикам «разоблачение» группы «разложившихся бюрократов», «позорящих славное имя чекистов», даст не только новые «ромбы» и «шпалы». Но и самое дорогое даст – возможность отчитаться перед московским начальством в успешной чистке собственных рядов, избежать обвинений в «потере большевистской остроты и бдительности». А вот его недруги в Москве получат возможность дотянуться до него, схватить за горло... А ведь не за горами 50-летие. Так хочется юбилейных благодарностей, наград... Да хотя бы жить остаться!
А чем для Генкина был Лиманский? Ничем и никем. Только подведомственной штатной единицей. Бывшей. Но от того, закопает госбезопасность эту единицу или даст ей еще подышать, – стала вдруг зависеть его собственная судьба. Единица эта запросто, тремя росчерками пера членов «тройки», могла превратиться в гвоздь, забитый в крышку его гроба. Хотя какой уж там гроб – была бы яма сухой. И на том спасибо, товарищи дорогие...
Так развилка судьбы нового начальника Отдела мест заключения Саратовского УНКВД совпала с развилкой судьбы бывшего начальника Балашовской СХИТК № 1: встретишь смерть или разминешься...
Вероятнее всего, Генкин попытался убедить Стромина не направлять дело № 12777 в «тройку». Дескать, сложное-то какое оказалось дело по «этой схитке»: организация труда заключенных, севооборот, урожайность, поломки тракторов, чума у свинопоголовья, загнивание картошки, сорняки, мешкотара дырявая, клещ будь он неладен... «Во всем, Альберт, разобраться нужно обстоятельно. С холодной головой, как учил нас Феликс Эдмундович».
И начальник УНКВД снова не смог отказать старшему товарищу.
Так или, может, как-то иначе все было. Но Генкин, спасая себя, облегчил положение Лиманского и его «соучастников». Увеличил их шансы разминуться со смертью.
* * *
Новый год, 1938-й, пришел в положенный срок. Но обвиняемые по делу № 12777, ожидавшие суда в камерах Саратовской тюрьмы № 1, его прихода не заметили. И ничего доброго от него не ждали.
Тем временем председатель Отдела окружного трибунала внутренних войск, военный юрист 2-го ранга Короткин внимательно изучил «дело по обвинению группы работников системы ОМЗ Саратовского облуправления НКВД». И решил рассмотреть в открытом судебном заседании. Не в Саратове, а в самой СХИТК № 1. Ведь именно там – все свидетели и документы, без коих доказательность обвинений надлежащим образом не проверить. Никаких секретных сведений материалы дела не содержат. Сотрудники колонии и могут, и должны присутствовать на слушании. Ибо дело это – показательное, исключительной общественной важности. Тех, кто перековывает преступников, тоже надо воспитывать, учить на их же ошибках.
5 января он обратился к начальнику Саратовской тюрьмы № 1:
«Прошу с первым отходящим этапом этапировать в Балашовскую тюрьму к 21 января 1938 г. заключенных, содержащихся во вверенной Вам тюрьме:
1. Небасова Василия Степановича,
2. Плявина Генриха Гертовича,
3. Водянова Илью Андреевича,
4. Лиманского Якова Тимофеевича,
5. Авдонина Тимофея Георгиевича и
6. Епифанова Ивана Марковича».
Одновременно попросил начальника Балашовского горотдела милиции распорядиться о доставке из Балашовской тюрьмы шестерых заключенных на заседание военного трибунала к 12 часам 21 января в помещение СХИТК № 1. Особо отметил: указанные лица обвиняются по 7-й, 10-й и 11-й частям 58-й статьи УК, ввиду чего «конвой должен быть усиленный».
То ли в колонию их этапировали с задержкой, то ли еще какие обстоятельства вмешались, но заседание трибунала состоялось только 31 января, в понедельник.
Председательствовал Короткин. Членами трибунала были младший лейтенант милиции Немов и сержант госбезопасности Максимов. Секретарем – Вертохвостов. Он прекрасно владел стенографией, и по возвращении в Саратов машинистка напечатала под его диктовку 100-страничный протокол. Полный и почти дословный.
Государственным обвинителем выступал помощник военного прокурора военный юрист 3-го ранга Мицкевич.
Защищали обвиняемых Фурсаев и Клименко, члены саратовской коллегии защитников.
Небольшой зал клуба натопили загодя. Людьми он заполнился не густо: приказано было явиться на суд всем специалистам и служащим, но не все смогли оставить работу. Над головами висела напряженная тишина. Вызванные свидетели выходили на сцену чуть ни на цыпочках, так же возвращались на место.
Подсудимые тесно сидели на короткой скамье, поставленной наискосок в углу сцены. Позади них переминались с ноги на ногу балашовские милиционеры в синих мундирах.
Глаз от сидящих в зале Лиманский не прятал. Он невиновен. Перед партией, перед всем советским народом. И перед ними, бывшими подчиненными... Все они привыкли видеть его здесь полновластным начальником. С этой сцены выступал перед ними с речами, докладами. Танцевал с сотрудницами... А теперь наверняка многие сидят и думают: «Раз арестовали – значит, было за что. Просто так у нас не арестовывают». На душе стало совсем гадко... Но с незаслуженным позором он справится. Не самое страшное... Главное – появилась надежда на справедливость. Все-таки принародно судят, защитников допустили... Одолев тягостные раздумья, сосредоточился на судебном заседании. Как в собственную бытность судьей. Постоянно ставил себя на место председателя трибунала. Быстро почувствовал его настроение, начал улавливать ход его мысли, угадывать вопросы...
Короткин судебное следствие не торопил, защитникам рта не затыкал. Обвиняемых допрашивали обстоятельно, копались во всех деталях, вникали в документы. Выясняли, почему затягивались посевные и уборочные работы, так часто простаивали трактора и комбайны, так много зерна терялось и гибло скота... Лиманский и Авдонин толково опровергали все обвинения, по памяти ссылались на сводки, справки, отчеты. Все свидетели сидели в зале. Производственные документы тоже были под рукой – в канцелярии колонии.
Шаг за шагом члены трибунала убеждались: обвинения в организации контрреволюционной группы, в антисоветской агитации и вредительстве – бездоказательны.
Из свидетелей Короткин и защитники душу вынули. Голобоков, после зачтения его показаний, выкручивался как мог.
– На предварительном следствии я утверждал о вредительстве со стороны Лиманского и Авдонина вот почему... С момента приезда Авдонина в СХИТК он с Лиманским находился в недружелюбном отношении. То есть все предложения Авдонина... производственного порядка... Лиманский отвергал. Но потом они сработались... И видя, что с их стороны есть неверные установки в работе, я заявил, что это делалось с вредительской целью... А о том, что Лиманский является руководителем контрреволюционной группы, я потому заявил, что подумал... ну... раз Лиманский является начальником колонии, то он руководитель и есть.
– Свидетель Голобоков, приведите конкретно факты вредительства.
– Как факт вредительства со стороны Лиманского, Авдонина и Плявина я считаю... Вот – переброску людей, скота и сельхозмашин с участка на участок в весенне-посевную кампанию. И еще в осенне-уборочную.
– Поясните, свидетель, в чем, по-вашему, заключается тут вредительство?
– Этого я пояснить не могу...
Фадин и другие свидетели выкручивались так же неумело и жалко.
Небасов, как и пообещал бывшим сослуживцам, от своих показаний на предварительном следствии отказался. Собравшись с духом, заявил: они ложные и выбиты из него следователем Барышевым под давлением и угрозами.
– ...А что товарищ Лиманский задерживает зарплату заключенных... И еще деньги их присваивает... так того я даже не показывал. Вот истинный... – Небасов, красный как рак, от волнения чуть не перекрестился. – Это все он сам записал... Следователь Барышев. Лично он. А мне даже не дал прочитать... А только подписать заставил.
И Авдонин, отвергнув все обвинения, пожаловался:
– ...И еще хочу заявить. Следователь Барышев нарушил мои права. А именно: при окончании следствия он ознакомил меня с материалами дела очень мало. И вообще не дал мне возможность сосредоточиться и заявить некоторые ходатайства. Например, о включении дополнительных материалов. Тех, которые опровергают некоторые предъявленные мне обвинения.
Плявин, Водянов и Епифанов тоже попеняли на Барышева: и грубил, и угрожал, и не разрешил дополнить материалы дела...
За окнами посинело. Включили свет.
В пятом часу – уже сгустились сумерки – Короткин объявил перерыв.
Судей и секретаря трибунала с помощником прокурора новый начальник колонии пригласил к себе – в служебный домик, где до него жил подсудимый Лиманский. Угостил щедро, как самых дорогих гостей.
Защитников, милиционеров и шофера крытого грузовика, на котором привезли подсудимых, покормили в столовой для служащих.
Подсудимых препроводили в одну из комнат клуба. С кухни, где готовят заключенным, принесли обед. Он оказался куда вкуснее и сытнее тюремного. Кто-то на кухне и подогрел, как следует, и, миски накладывая, не поскупился.
В шесть вечера судебное заседание возобновилось. Спустя два часа помощник прокурора Мицкевич сам ходатайствовал об отложении дела и направлении его на доследование.
Заслушав мнение защиты и оправдательные речи обвиняемых, трибунал принял во внимание очевидное: «все пункты предъявленного всем обвиняемым обвинения основаны на показаниях обвиняемого Небасова, данных им на предварительном следствии», «Небасов от всех этих показаний отказался, заявив, что они ложны и даны под воздействием и угрозами лица, производившего следствие», дело «расследовано предварительным следствием исключительно неполно и небрежно». И определил: слушанием дело отложить и направить в военную прокуратуру на доследование. Сформулировал конкретные вопросы, на которые следствию надлежит дать четкие ответы, подтвержденные документами. Подсудимых постановил и дальше содержать в Саратовской тюрьме № 1.
На колонию давно опустилась ясная морозная ночь. Как и было обговорено заранее, всех прибывших на судебное заседание устроили ночевать в центральной усадьбе.
Короткину, двум членам и секретарю трибунала, помощнику прокурора отвели пустой домик, где до ареста жил подсудимый Авдонин. Жарко натопили печь. Поставили самовар. Накрыли стол. Нашлось и спиртное по такому случаю.
Для защитников, милиционеров и шофера приготовили койки в одноэтажном деревянном общежитии служащих. Ужином накормили до отвала.
Подсудимых отконвоировали в «зону», в усиленно охраняемый штрафной изолятор – «шизо». В нем было всего две камеры. В одну посадили Лиманского, остальных – в другую. Скоро принесли чай с большими ломтями серого хлеба.
Лиманский согревался, зажав кружку в ладонях, когда тихо стукнул засов. Тяжелая железная дверь – без ручки с внутренней стороны – отворилась неслышно. Порог нерешительно переступил оперуполномоченный Каверин.
Напрягся Лиманский. Пытался отыскать его в зале – не нашел. А тут вот он – собственной персоной. С чем же это пожаловал «кум», интересно? Дверь чуть приоткрытой оставил. Значит, караульного за ней нет. Что, с глазу на глаз побеседовать захотелось?
Каверин молча, глядя куда-то в искарябанную надписями стену, сунул ему в руки промасленный газетный кулек. Оттуда выглядывали чуть подгорелые пирожки. Горячие и пахучие.
Сунул и сразу развернулся обратно. Уже берясь за дверь, проговорил глухо:
– Адрес вашей семьи запомните: Балашов, улица Базарная, дом пять...
Засов стукнул еще тише. Начальник караула скомандовал «отбой».
* * *
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 13.4.2010, 0:15
Сообщение #33


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



окончание

...Снова камера. Снова теснотища, вонь, сырость. Снова лишь кусочек неба через зарешеченное окошко. Но духом Лиманский воспрянул: военный трибунал камня на камне не оставил от ложных обвинений. И жизнь ему сохранил, и возможность дальше защищать свое честное имя, будущее жены и дочери. Но до победы, предостерегало предчувствие, еще ох как далеко. Может статься, дальше, чем до Варшавы в 1920-м...
Военная прокуратура внутренних войск НКВД Саратовской области вернула дело в Управление госбезопасности УНКВД. Начальник 3-го отдела приказал провести доследование другому своему подчиненному – младшему лейтенанту госбезопасности Неронову. Помимо звучной фамилии тот имел репутацию мастера «убеждать» обвиняемых дать «правдивые показания».
Лиманский впервые увидел Неронова на допросе 19 марта.
Тот был постарше Барышева. И полной его противоположностью: низкий, тучный, с круглой обритой головой и колючим, цепким взглядом выпуклых бледно-голубых глаз. Не курил. Зато много пил, без конца подливая в граненый стакан из большого графина.
Вальяжно развалившись, насколько ему позволил простой канцелярский стул, Неронов взялся за ручку. Небрежно потыкал пером в чернильницу, так же небрежно написал «шапку» протокола допроса. Обильно источая высокомерие и презрение к обвиняемому, приступил к делу. И с ходу стал «тыкать», грубить, угрожать.
– Сказку про колобка помнишь? Так вот. От меня не уйдешь, паскуда...
Вода тонкой струей полилась из горла графина в стакан.
– Два месяца ты водил следствие за нос. Путем сговора со своими сообщниками заморочил головы судьям. Больше такой номер у тебя не пройдет. Понял, паскуда?
Лиманский понял еще раньше: от этого типа можно ждать чего угодно. Главное – не дать себя запугать.
– Разрешите спросить, на чем основано обвинение в сговоре?
– Молчать! – Опорожненный стакан грохнул дном о столешницу. – Здесь я вопросы задаю!
В отличие от Барышева, кулаки свои, белые и пухлые, Неронов берег – стучал о стол дном пустого стакана. Лиманскому казалось, крепкий граненый стакан вот-вот разлетится вдребезги.
– Мне известно все. Уже доказано! Вместе с другими арестованными ты сговорился отказаться от предварительных показаний. С целью ввести суд в заблуждение...
Из-за двери донеслись приглушенные крики. Воющие, отчаянные. Неронова они привели в неистовство – заорал исступленно:
– И тебя вот так же подвесим за яйца! Понял?! Сразу признаешься! Ну?! Что?!
Лиманский стойко выдержал этот истеричный наскок.
– Никакого сговора не было.
– Как это не было? А ты вспомни-ка, о чем говорили, когда сидели на карантине. Вспомнил?
– Когда мы прибыли из Балашова в Саратовскую тюрьму, вначале мы все вместе были помещены на карантин. Там мы просидели часов около десяти.
– Говорили о чем?
– О том, как ведется следствие.
– С чего возник этот разговор? Кто именно его начал?
– Не помню точно, с чего...
– Не виляй, паскуда! Что значит «не помню»?!
– Но я хорошо помню, что сказал: «Садись, небасовская группа».
– Что ты имел в виду?
– Что мы все арестованы по вине Небасова. Ведь это он дал показания о существовании контрреволюционной группы. И во время разговора Небасов заявил всем нам, что он откажется от своих показаний. Потому что они ложные...
– Потом кто что говорил? И именно ты что сказал?
– Я сказал Небасову, что надо говорить правду. Кто еще и что именно говорил Небасову – не помню уже. Я не придавал этому значения.
Неронов чуть остыл, и Лиманский попытался призвать его к элементарной логике:
– Когда меня следователь вызвал на допрос в связи с окончанием следствия, я ему заявил, что Небасов сделал заявление о ложности своих показаний. Это было двадцатого декабря... Из этого вы сами можете сделать вывод... Если бы у нас был сговор ввести в заблуждение суд, то зачем мне было говорить об этом следователю? До суда.
Но усердного добытчика признательных показаний общепонятной логикой пронять не удалось. Упиваясь властью над беззащитным человеком, он гнул свое:
– Ты, паскуда, и сейчас пытаешься скрыть ваш сговор. Твоя цель – законспирировать деятельность контрреволюционной группы. Группы, которую именно ты и создал. Бесполезно! Все уже сознались! Прекрати запирательство!
– Никакого запирательства с моей стороны нет. Повторяю, что детали разговора между Небасовым и другими обвиняемыми в карантине я не помню. Если бы я помнил, кто что говорил, я бы все рассказал. Ничего бы не скрыл. Потому как я желаю говорить следствию одну только истинную правду.
– Прекрати вилять, паскуда! – снова распалился Неронов. – В сговоре признавайся!..
Тут же стакан грохнул о стол.
– Следующий раз по башке получишь!
– Никакого сговора не было. А что до Небасова, так я считаю, что он проводил линию классового врага. Раз он дал показания о контрреволюционной группе, которой не было... Я себя считаю честным человеком. И считаю, что я попал в число обвиняемых исключительно из-за ложных показаний Небасова...
Неронов вяло отмахнулся пустым стаканом.
– Оставь всю эту антимонию при себе.
– Никакая это не антимония. Это мой правдивый ответ на ваш вопрос. А что касается моей работы как начальника сельхозколонии, то я со всей ответственностью заявляю... Работал я честно, никаким вредительством не занимался. Ошибки у меня были. И на суде я о них говорил. Но никаких контрреволюционных целей они не преследовали.
Глотнув воды больше обычного, Неронов взялся за ручку. С бумагой в Саратовском УНКВД, видимо, стало хуже: писал на обеих сторонах листа.
Протянув Лиманскому протокол, указал особо:
– Каждый ответ свой подпишите... Не только постранично.
Неронов и сам не заметил, как перестал «тыкать» обвиняемому.
Первый допрос стал последним: на Лиманского Неронов решил попусту время не тратить.
Но репутацию свою не подмочил.
Вчитался в материалы дела – нашел, кого и чем «расколоть». 12 апреля поставил Плявина на «конвейер». Двое суток напролет, чередуясь с тремя другими следователями, допрашивал его. Довел до полного изнеможения, до обморока. Пришлось даже плескать «этой паскуде» в лицо из графина – воду кипяченую переводить... И тогда самое верное средство пустил в ход: матерясь, стал грозить арестом жены. А в соседней комнате завопила что есть мочи, зарыдала взахлеб сотрудница тюремной канцелярии. Голосистая, с опытом... «И с твоей женой то же самое делать будем! – распалился Неронов. – Понял, паскуда?! Понял меня?!»... Не выдержал Плявин этих жутких воплей – «признался». Подсказанное сам промямлил и дрожащей рукой подписал. Дескать, во вредительскую группу он был вовлечен в период уборочной кампании 1937 года бывшим начальником колонии Лиманским. А потом выполнял контрреволюционные задания, получаемые от него же...
И Лиманский времени не терял. После открытого суда и возвращения дела на доследование решил изменить линию защиты: теперь он будет жаловаться инстанциям. Попросил бумагу, ручку, чернила. Не отказали. Написал три заявления о грубейших нарушениях закона и его прав в ходе следствия. Одно – военному прокурору внутренних войск НКВД. Два – в Комиссию партийного контроля. Пустыми надеждами не обольщался: конечно, адресатам их не отправят. Хорошо, если подошьют в дело. Они и там пригодятся. Для судей военного трибунала. И даже если не подошьют – тоже пригодятся: виновный в инстанции писать не станет. Сам на судейском месте так рассуждал...
29 мая Неронов вызывал одного за другим обвиняемых по делу № 12777 – объявлял им постановление об окончании дополнительного следствия. Крови они ему в тот день попортили. Каждый просил приложить к делу новые справки о работе СХИТК № 1 и продлить доследование. Лиманский потребовал подробно ознакомить его с новыми материалами. Иначе, заявил, не подпишет протокол. Неронов вынужден был уступить хоть в чем-то: бегло зачитал материал экспертизы, проведенной специалистами по сельскому хозяйству. И Авдонину заключение экспертов пришлось показать.
А Плявин, набравшись смелости, заявил: данные им показания о вовлечении его Лиманским во вредительскую группу – неверные. Вышел из себя Неронов, наорал на механика, разбил-таки стакан... Но пришлось ему и эту пилюлю проглотить. Запугивать Плявина не стал. Записал в протокол.
Что же произошло? Возможно, Неронову «по-товарищески» посоветовали умерить пыл. Если так – что стояло за этой «переменой ветра»?
Скорее всего, вот что. Генкин добился от Стромина невероятного: дело № 12777 передали из 3-го отдела в Отдел мест заключения, под его личный контроль. С тем же успехом Стромин мог бы командировать лису в хорошо знакомый ей курятник – расследовать, куда куры пропадают.
Возможно, именно по настоянию Генкина и была проведена экспертиза. Заключение авторитетных специалистов по сельскому хозяйству опровергло обвинение во вредительстве. Особенно такой их вывод: в 1937 году в Балашовской СХИТК № 1 урожайность была выше, чем в соседних колхозах, а почва и климатические условия – одинаковы.
В начале июня при «сопроводиловке», подписанной Генкиным, двухтомное дело направили в Военную прокуратуру внутренних войск НКВД Саратовской области.
2 июля дело вернулось с письмом за подписью военного юриста 3-го ранга Соловьева, временно исполняющего должность военного прокурора. «Врид» своего недовольства скрывать не стал. Потребовал провести доследование в соответствии с законом и согласно его указаниям. Первое. Следователь должен рассмотреть ходатайства обвиняемых о приложении к делу новых документов. И если решит отказать им, то должен сделать это мотивированно, согласно 114-й статьи УПК. Второе. В связи с «резким противоречием» в показаниях обвиняемого Плявина, следователь должен дополнительно его допросить и установить, какие из них правдивы: вовлек его Лиманский в «контрреволюционную вредительскую организацию» или нет, давал ему Лиманский «контрреволюционные задания» или нет. Письмо заканчивалось выразительным канцеляризмом: «Исполнение моих указаний поспешите».
«Поспешание» растянулось до конца 1938-го...
Между тем обстановка в органах госбезопасности и в стране стала меняться.
В августе 1938-го Сталин назначил Берию 1-м заместителем Ежова, а в сентябре – начальником ГУГБ. Берия сразу начал арестовывать ближайших сподвижников Ежова и собирать «компромат» на самого наркома.
В середине ноября, в двух опубликованных постановлениях, ЦК ВКП(б) резко раскритиковал НКВД и прокуратуру. Как прежде аварии и срывы производственных планов списывались на «вредительство», на «сопротивление врагов народа», так и теперь массовые репрессии одним махом были списаны на «врагов народа, которые пробрались в органы НКВД и прокуратуры». Это они нарушали социалистическую законность – совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы. Это они погубили столько невинных людей – настоящих большевиков, преданных делу социализма.
Сбитый с ног, Ежов 23 ноября написал покаянное письмо в Политбюро. Попросил освободить его от обязанностей наркома внутренних дел СССР. Но и оправдаться попытался. Дескать, промашку дал, товарищи. Проморгал, как иностранные разведки завербовали не только «верхушку ЧК», а еще и многих сотрудников среднего и низшего звеньев НКВД. Но все ж таки он «погромил врагов здорово».
Не помогло. Просьбу удовлетворили на следующий день. «Мавру, сделавшему свое дело», оставалось ждать собственного ареста.
Наркомом внутренних дел СССР был назначен Берия. Размахивая флагом борьбы с «нарушениями социалистической законности», он придержал маховик репрессий. Были отменены внесудебные «тройки». Прекращены следствия по некоторым делам, арестованные выпущены. Иных расстрелянных помиловали посмертно.
Началась чистка центрального аппарата НКВД от приверженцев и выдвиженцев Ежова. Скоро чистка дошла до краевых и областных УНКВД. Полетели головы начсостава и оперуполномоченных госбезопасности. Тех, кто бездумно и торопливо выполнял приказы, конвейерно фабриковал улики против «иностранных шпионов» и «вредителей», физическими и моральными пытками выбивал «признания», арестовывал и строчил обвинительные заключения, не успевая даже дела оформлять как следует. Но не только. Под новую «головокосилку» попали и те, кто пытался добросовестно проверить правдивость доносов, проявил человечность при допросах, позволил себе милосердие к семьям арестованных...
В Саратовском УНКВД были арестованы и расстреляны многие оперуполномоченные Управления госбезопасности.
Все эти перемены не могли не повлиять на судьбу обвиняемых по делу № 12777. Рассмотрев доследованные материалы, Военная прокуратура внутренних войск НКВД Саратовской области сняла с Лиманского и его «соучастников» обвинения по 58-й статье УК. Переквалифицировала в 193-ю статью, часть 17-я, пункт а) – «преступно-халатное отношение к служебным обязанностям». Тут же изменила меру пресечения: до слушания дела в суде освободила под подписку о невыезде.
Тем временем саратовский «Серый дом» в очередной раз остался без начальника: 14 декабря в своем кабинете был арестован Стромин. Его сразу же этапировали в Москву.
Пять дней спустя из Москвы в Саратов выехал поездом 26-летний лейтенант госбезопасности Николай Киселев. Его только что назначили временно исполняющим должность начальника Саратовского УНКВД. Уроженец Воронежской губернии, сын крестьянина-бедняка, он за десять лет от продавца сельпо поднялся по комсомольской лестнице до секретаря райкома комсомола. В июне 1937-го, в разгар массовых репрессий, его взяли в центральный аппарат НКВД.
* * *
20 декабря – в тот самый день, когда Киселев впервые вошел в «Серый дом», – Лиманский вышел из ворот Саратовской тюрьмы № 1.
Ему выдали справку об освобождении под подписку о невыезде. И еще проездное предписание: в один конец, до места жительства – Балашов.
Голову кружило от ощущения свободы, а еще больше – от свежего зимнего воздуха. Глаза, привыкшие к полумраку, щурились, и он долго ничего не мог с этим поделать. Ему не терпелось быстрее добраться до вокзала. Телеграмму бы отбить: встречайте! Но денег ни копейки.
Не заметил, как оказался на углу Астраханской и Ленинской. Вот и трамвайная остановка... Трамвая долго ждать не пришлось: еще издали тот возвестил о себе резким звоном. Оба вагона были полны народу, но он сумел уже на ходу ухватиться за поручень прицепа и вскочить на подножку.
К военному коменданту была очередь: и командиры Красной армии, и рядовые красноармейцы, и освобожденные – в пальто или ватниках. Все куда-то ехали за казенный счет. Пришлось ему подождать. По справке и предписанию получил плацкарту без места: войти в вагон, а там уж где приткнешься.
В справочном бюро вокзала ему объяснили охотно: балашовский поезд будет нескоро, так что лучше поехать московским, а в Ртищеве пересесть на любой проходящий. Так и решил поступить.
Проводник плацкартного вагона московского поезда, глянув на замызганную шинель, и без документов сообразил, что за пассажира принесла нелегкая. И пустить внутрь отказался наотрез – только в тамбур. Чуть не околел от холода. Даже есть расхотелось... В Ртищеве с проводницей повезло: сердобольная, пустила в общий вагон. Присел на скамью, отогрелся.
Поезд прибыл в Балашов незадолго до полудня.
Спросил у прохожих, где улица Базарная.
– Это в Еременихе. Вам вон в ту сторону...
Быстро пошагал, куда показали.
Накануне навалило рыхлого, влажного снега. Сани и редкие автомобили еще не укатали дорогу.
Нашел улицу. Нашел дом под номером 5. Дощатая развалюха в три окна. Тронул перекосившуюся калитку – не заперта. Воров в этом доме не боятся... Подошел к низкому крылечку и... увидел замок на двери. Растерялся даже. Выходит, никого. И хозяев тоже. А вообще живет тут кто?
Задрал голову, глянул на трубу: не дымится. Но стекла разрисованы серебристыми узорами инея – значит, ночью топили. Что делать? И здесь ли они живут? У кого бы спросить?
Тропинка, заметил, к калитке не утоптана. А тропинку вокруг дома почти занесло – никаких свежих следов. Что-то потянуло обойти, глянуть, что там, на заднем дворе. Завернул – санки детские стоят, прислоненные полозьями к подгнившим доскам стены. Вгляделся – обомлел. Санки Изы! Крайняя планка сиденья – шире и светлее других. Сам, своими руками позапрошлой зимой заменил поломанную. Взялся рукой за веревку заиндевевшую, потянул слегка – потеплело на душе. Непрошено навернулись слезы. Жаркие, обжигающие... Вырвался всхлип. До боли сцепил зубы. Вот уж чего не помнит – когда плакал последний раз. И сейчас не станет: не мужское это занятие...
И только тут сообразил: младшие классы в первую смену учатся. В школе Иза! И Анна встречать ее должна, первоклассницу. Придут скоро!
В нетерпении походил взад-вперед по тропинке. Ветерок быстро осушил глаза, бесследно стер слезинки с впалых щек. Сорвался было – кинулся идти навстречу. Но куда? А если разминется? Да и узнают ли они его? Одернул себя. Нет, он подождет. Ничего страшного. И час подождет, и два. Дольше ждал...
* * *
В день приезда, по темноте уже, сходил в горотдел милиции – встал на учет.
Потом являлся туда, как было велено, отмечаться. Через два дня на третий. Стоял на улице в толпе таких же, как он: ждал очереди. Случалось, кто-то и не выходил – звали следующего... Анну каждый раз предупреждал: могу не вернуться.
Новый год, 1939-й, встретили всей семьей. С надеждой.
Купили елку на базаре. Украсили конфетами в разноцветных обертках.
Веселилась одна Иза. Больше года мама твердила ей: «Наш папа уехал в командировку. Если спросит кто, где твой папа, – так и говори». Больше года она так и отвечала на вопросы старухи хозяйки и любопытных соседок. А теперь скакала по комнате и без конца припевала: «Папочка приехал! Папочка вернулся!..»
Празднику Лиманский выкроил всего лишь полдня. Все время отдал подготовке к суду.
Но первым делом решил просмотреть не конфискованные письма. Зря беспокоился: Анна, оглушенная арестом мужа, опасаясь нового обыска, сразу после переезда порвала и сожгла в печи все до единого. И много фотографий. От групповых снимков, оставив мужа, торопливо и неровно отхватила ножницами половину, а то и больше.
Взял у дочери чистую школьную тетрадь. Записал все о работе СХИТК № 1 – все, что вспомнилось в тюрьме, чем защищался на следствии и суде... Вторая тетрадь понадобилась: еще какие-то факты и цифры всплыли в памяти.
Штудировал – усерднее, чем в совпартшколе, – свои потрепанные учебники по сельскому хозяйству, по политэкономии.
8 января, с раннего утра, пошел отметиться. Протянул дежурному справку. Молоденький милиционер оживился:
– А-а, Лиманский! Ты-то нам и нужен...
Не успели пугающие мысли пронестись в голове, как в руках оказался большой коричневый конверт. Штамп военного трибунала.
– Повестка тебе. Распишись в получении.
Дома вскрыл аккуратно. Внутри – копия обвинительного заключения и повестка на заседание 20-го числа. Адрес трибунала он знал и без повестки: Саратов, Ленинская, дом 154.
* * *
20 января военный трибунал Приволжского округа внутренних войск НКВД по Саратовской области приступил к рассмотрению дела № 12777.
Работал трибунал почти в том же составе: председатель – военный юрист 2-го ранга Короткин, члены – старший лейтенант милиции Костюнин и лейтенант милиции Немов, секретарь – Вертохвостов.
Государственным обвинителем выступал сам прокурор внутренних войск НКВД по Саратовской области военный юрист 3-го ранга Благосмыслов.
Защищали обвиняемых Матюшинский и Головина, члены саратовской коллегии защитников.
Осмотревшись, Лиманский сразу заметил: портрет Ежова исчез. На его месте – портрет Берии, нового наркома внутренних дел.
Заседания шли только до обеда, по два-три часа. Поэтому слушания растянулись на четыре дня. Судьи скрупулезно рассмотрели каждый факт, каждую цифру, каждую строку обвинительного заключения, заслушали приглашенных экспертов. Еще обстоятельнее, чем на первом суде, вникали в подлинные причины низких урожаев, болезней скота, затягивания посевных и уборочных работ, простоев техники, потерь зерна... Лиманский и Авдонин показали себя грамотными специалистами, хорошо знающими сельскохозяйственное производство. Они опровергли все обвинения фактами и цифрами из документов колонии. Лиманский – так даже на учебники по полеводству и зоотехнике ссылался.
На этот раз он заявил суду о нарушениях Уголовно-процессуального кодекса, допущенных следователями по отношению к нему. О беспрерывном, без отдыха, пятисуточном допросе, который устроили ему Барышев, Петров, Анищенко и Хоменко. О том, что его показания по существу дела никто из них в протокол не записал. Что протокол вообще не велся. От него только требовали признаний в контрреволюционной деятельности и вредительстве. Отклонили все его ходатайства. А еще – о грубости Неронова, который к тому же не дал ему как следует ознакомиться с делом. Наконец, о трех заявлениях, которые он написал по поводу всех этих нарушений. И ответов на которые так и не получил.
Благосмыслов считал предъявленные по 193-й статье УК обвинения доказанными. Свои аргументы он свел к формуле, на редкость «благосмысленной»: «Несмотря на ряд тяжелых условий работы, они должны были лучше работать, чем работали». Гражданские защитники твердо возражали военному прокурору: материалами судебного следствия не добыто ни одного конкретного факта преступно-халатного отношения обвиняемых к своим служебным обязанностям, то есть обвинения не доказаны.
Выслушав их, Короткин предоставил обвиняемым возможность выступить с защитительной речью.
Авдонин заявил:
– Я не признаю своей вины, так как в колонии работал честно и добросовестно. Если судить по результатам уборки урожая, то колония сняла урожай выше, чем соседние колхозы. А почва и климатические условия, о чем говорил суду эксперт Великанов, одинаковы. Как начальник производства я старался изыскать рабочую силу. Для этого произвел сокращение некоторых единиц на производстве в центральной усадьбе. Но этого все-таки было недостаточно. А вышестоящий Отдел мест заключения не только не помогал, а, наоборот, срывал работу по прополке, отозвав часть рабочей силы. Зерно на элеватор я старался сдавать исключительно доброкачественное. И за каждый центнер колония получила премию по три рубля...
Лиманский прибег к экономическим расчетам:
– Удорожание себестоимости продукции объясняется целым рядом непредвиденных работ, которые планом учтены не были. Например, ручная косьба гороха на площади 150 гектаров, а также сгребание потерь, где применялась не только рабочая сила, но и конная тяга. Прибавьте сюда перевеивание зерна для борьбы с клещом. А во что обошлись семена! Планом предусматривалась централизованная поставка их по цене от 6 рублей 50 копеек до 7 рублей, а фактически семена приобретались по 74 рубля. Но мы компенсировали убытки за счет интенсивности труда. В результате колония дала прибыль более 100 тысяч рублей. При наличии такой разваленности колонии, какую я принял, я физически не мог дать таких высоких показателей, которые хотели иметь Отдел мест заключения и ГУЛАГ. Да и работал я всего-то один год. И еще надо добавить, что за исключением того, что работники Отдела мест заключения приедут, посмотрят и обратно уедут, – колония решительно никакой поддержки от них не получила. Наоборот, неверными действиями работников Отдела мест заключения положение колонии только ухудшалось. К примеру, чтобы выполнять одни только полевые работы, колонии ежедневно требовалось 1 300 заключенных, а в наличии было меньше 800. Вдобавок у нас изъяли 80 тысяч рублей. А еще, несмотря на все мои протесты, отозвали 120 заключенных в самый разгар уборки картофеля. После моих неоднократных просьб в колонию прислали 200 заключенных. Но большинство их оказались инвалиды. А время было упущено...
23 января в 11 часов 15 минут, после недолгого перерыва, Короткин объявил об окончании судебного следствия и предоставил подсудимым последнее слово. Поднимаясь со скамьи один за другим, они виновными себя не признали. Просили вынести оправдательный приговор.
В 11 часов 45 минут суд удалился на совещание. Оно затянулось.
Наконец в 15 часов 25 минут Короткин огласил приговор.
«...Судебным следствием установлено, что ни один из пунктов обвинения, предъявленных поименованным лицам в преступно-халатном отношении к работе, не подтвердился и ничего уголовно наказуемого по данному делу не устанавливается.
На основании изложенного... военный трибунал приговорил:
Епифанова Ивана Марковича, Лиманского Якова Тимофеевича, Авдонина Тимофея Георгиевича, Небасова Василия Степановича, Плявина Генриха Гертовича и Водянова Илью Андреевича признать по данному делу невиновными и по суду их всех оправдать...»
Огласил председатель трибунала и определения.
Одно из них – о работе Отдела мест заключения Саратовского УНКВД.
«...Принимая во внимание, что из судебного следствия устанавливается наличие невнимательного отношения руководящих работников Отдела мест заключения Саратовского обл. управления НКВД Людмирского, Генкина, Аменицкого к запросам и нуждам Балашовской ИТК № 1, выразившегося в том, что:
а) зная о тяжелых условиях работы в колонии, не только не оказывали должной помощи, а наоборот – ухудшали положение несвоевременным финансированием, несвоевременным обеспечением семенами, необеспечением колонии в должной мере ветеринарным и зоотехническим персоналом и соответствующими производственными постройками как для зерна, так и для скота;
б) зная о трудном финансовом положении колонии, в самый разгар уборочной 1937 года не только не приняли необходимых мер к своевременному снабжению колонии запчастями для сельхозмашин, а наоборот – изъяли из колонии 80 000 рублей, что еще больше осложнило работу в колонии;
в) несмотря на возражения, отдел в самый ответственный момент уборки изъял из колонии часть рабочих-заключенных, чем ухудшил положение;
г) зная о наличии в колонии в течение ряда лет бруцеллезного стада, не оказывал колонии никакой реальной помощи в устройстве действительного карантинного пункта;
военный трибунал, руководствуясь ст. 315 УПК, определил: возбудить против всех указанных выше лиц дисциплинарное преследование и копию настоящего определения направить начальнику ГУЛАГа НКВД СССР для наложения на них соответствующего дисциплинарного взыскания».
В другом определении говорилось о грубых нарушениях социалистической законности при проведении предварительного следствия и при доследовании, о незаконных методах следователя Барышева.
Тут-то Лиманский и услышал: Барышев уже арестован и расстрелян.
Миг – и он почувствовал жалость к этому несчастному крестьянскому парню. Не слишком развитому, плохо образованному. Тоже ведь в светлое будущее верил... Конечно, крови на его руках немало. Но к нему именно, сравнивать если с другими арестованными по делу, он все же относился как-то по-людски. Когда это от него одного зависело... Остался ли хоть кто у него? Все о Чапаеве расспрашивал, а о стариках своих, о семье ни словом не обмолвился...
С этими тяжкими мыслями Яков Лиманский вышел из здания трибунала. Оправданным и свободным. Горьким оказался привкус у этой свободы...
А что же тезка его Генкин?
Арест Стромина вверг Генкина в самые мрачные предчувствия. Определение трибунала обратило эти предчувствия в уверенность: пора собирать вещички. Чемодан выбрал, какой побольше и похуже. Уложил теплое белье, шерстные носки, самую толстую вязаную кофту, зубной порошок, мыло, эмалированную кружку, алюминиевую ложку, вторые очки.
29 января молодой «врид» Киселев недрогнувшей рукой уволил его из НКВД. Вдогонку его еще и из партии исключили.
Много месяцев не мог потом Генкин заснуть ночами: ждал стука в дверь. Страх и бессонница возродили нестерпимую боль в ампутированной ноге – фантомную... Не дождался прихода опергруппы. Не то чтобы Киселев не счел для себя честью поставить к стенке старого чекиста-инвалида – из Москвы такая команда не поступила. Видимо, все столичные недруги Генкина лишились своих постов – а с ними и жизней – как «подручные Ежова».
И на этот раз Генкину удалось выкрутиться.
Его не тронут. Он сумеет вернуться в Москву. Переживет войну, Сталина, Берию. Переживет почти всех своих сослуживцев-чекистов. Правдами и неправдами восстановится в партии... Смерть-старуха вспомнит о нем, когда ему перевалит за восьмой десяток...
* * *
Тринадцать месяцев немыслимых унижений и изуверского попрания человеческого достоинства для независимой, гордой натуры Лиманского не прошли бесследно. Накопившаяся смертельная усталость отпускала с трудом. Мало того, что осунулся, поседел, – еще и замкнулся. Трудно теперь было узнать в нем прежнего – волевого, уверенного в себе человека, покорявшего и твердостью своей, и обаянием, и вспышками веселости. О чем он думал постоянно, сосредоточенно, а порой и мрачно, – знал только он. «Светлого будущего» для себя, вероятно, уже не видел. Одно утешение – есть у него два самых близких и любимых человека: жена Анна и дочка Иза. Ради них он будет жить, работать.
Бюро Балашовского райкома ВКП(б) восстановило его в партии. И сразу же предложило возглавить коммунально-эксплуатационную часть в городе. Должность хлопотная, беспокойная. Но полная соблазнов, для человека морально нестойкого, использовать ее в корыстных целях. Поэтому, решили в райкоме, товарищ Лиманский подходит как никто другой: и порядок наведет, и рук не замарает.
Получив первую зарплату, снял жилье получше – две комнаты в крепком бревенчатом доме. Сухие, просторные, светлые.
Анну в августе назначили заведующей и учителем в начальную школу № 9.
Едва успел Лиманский освоиться в КЭЧе и наладить там дело, его перекинули на новый участок – директором кирпичного завода. И снова задача – вытаскивать из «прорыва», перевыполнять план... Раз надо – сделает. И снова весь в работе.
Редкие выходные проводил в зависимости от погоды. Дождь хлещет или валит снегопад – гитару в руки, а нет – пластинку на патефон. Новые кинофильмы, как и раньше, не пропускали. Выбирали дневные сеансы, чтобы брать с собой Изу. Опять смотрели «Чапаева». Глаз от экрана не отрывал, но слышались ему порой не командирские поучения начдива погибшего, не шутки его, не победные его кличи – крики и ругань следователей, команды конвоиров, лязг засовов...
Когда на выходной выпадал погожий день – запрягал лошадь и в прихоперские леса. Охотником давно стал заядлым. Охотился в одиночку. Одиночество это вольное он теперь особенно полюбил. С царской армии стрелял хорошо и без трофея редко возвращался. Купил новое ружье: старое, конфискованное, после освобождения ему вернули, но оно стало давать осечку.
Однажды – это было в последнюю предвоенную зиму – засобирался он на охоту, а Иза пристала: возьми да возьми с собой, тоже хочу на охоту! Ну и взял он ее... Ехали на санях. Дочери дал старое ружье... Вдруг из перелеска выскочила лисица. И замерла. На белом снегу, огненно-рыжая, выделялась, словно мишень в тире. Лиманский придержал лошадь и скомандовал дочери: «Стреляй!» Иза направила ствол в сторону лисицы и, зажмурившись, нажала на спусковой крючок. Выстрел загрохотал оглушительно. Открыла глаза: лисица лежит недвижимо на искрящемся снегу... Так и осталось на всю жизнь загадкой для нее: сама она убила лисицу или отец выстрелил одновременно с ней.
С братом Петром и сестрами Лиманский переписывался. Но больше не встречался: как-то все со временем не получалось, все на следующий год откладывал... И каким праздником было, когда летом 1940-го приехал из Астрахани Тимоша! Да не один, а с невестой – представить ее старшему двоюродному брату, которого давно почитал за отца. Будто получить благословение, хотя слово это не произносилось. А был Тимоша – и внешне, и характером – куда больше похож на Якова, чем родной брат Петр, слишком «цыганистый»...
Однажды за ужином заговорил вдруг о Новосибирске. Мол, хороший, большой город. Может, туда переехать?.. Потом он еще пару раз начинал этот разговор... Анна не возражала: отчего ж не переехать, учителя начальных классов везде нужны. Виду не подавала, какая тревога поднималась в ее душе.
Почему Новосибирск? О чем он думал, за что переживал? Аресты, уже при Берии, снова участились. И могло так случится, что опять постучат в дверь среди ночи. И новый опер начнет допрос: «Год ты водил следствие за нос. Дважды заморочил головы судьям. Больше такой номер у тебя не пройдет. Органы не ошибаются. Понял?»
Разговоры о Новосибирске так разговорами и остались.
* * *
Воскресным июньским днем 1941-го Лиманский переезжал с семьей на новую квартиру.
Переезд начался с того, что он купил корову. Хотелось каждый день иметь на столе свежее молоко и свой творог – не из магазина, не с базара. Изе никак нельзя без них: девочка быстро растет. Но хозяин, у которого снимали хорошую квартиру, буренке почему-то воспротивился. Или, заявил раздраженно, уводите ее к такой-то матери со двора, или съезжайте сами. Пытался урезонить его, уговорить – тот уперся, как вол малороссийский. Пришлось искать другое жилье. Нашел быстро.
С утра пораньше погрузили вещи на подводу, привязали к ней корову. За полчаса добрались до нового дома. Открыли ворота, въехали во двор, стали разгружать.
И в этот момент в соседнем доме распахнулось окно, выходящее к ним во двор. Высунулся из него мужчина в майке, громко позвал:
– Слышь, сосед, поди-ка сюда.
– Что такое? – насторожился Лиманский.
– Война началась.
– С чего вы взяли?
– По радио сказали. Вон опять... – новоявленный сосед кивнул за спину. Из глубины комнаты зазвучал суровый голос диктора. Отчетливо слышались его страшные слова.
Лиманский на миг замер, уперев взгляд в истоптанную землю. Потом решительно поставил вещи обратно на подводу, бросил своим:
– Подождите меня здесь. Я скоро.
И пошагал в военкомат.
Ждать жене и дочери около подводы с вещами и в самом деле пришлось недолго. Вернувшись, глава семьи, сосредоточенный и молчаливый, перетаскал все в дом. Корову отвел в сарай. Пожить ему на новой квартире довелось всего два дня...
24 июня Анна с дочерью провожали его на фронт. Людей на железнодорожной станции почти не было. Военный эшелон, сформированный где-то в другом месте, в Балашове остановился на пару минут. Уже одетый в форму, он запрыгнул в широкий проем теплушки – и все...
Так ушел Яков Лиманский на свою третью войну.
Никто не знает, каким был его разговор с военкомом. По всему, он заявил о своем решении пойти на фронт добровольцем. И настоял, чтобы ему не препятствовали. Он – военный, артиллерист, командир. А главное – коммунист. Его долг – защищать социалистическую Родину. Под мобилизацию он не подпадал: по изданному в первый день войны указу Президиума Верховного Совета СССР мобилизации подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения (те, что моложе, уже находились на действительной военной службе), то есть не старше 36-ти лет. А Лиманскому шел 45-й, и на воинском учете он состоял по 5-й категории запаса. К тому же руководителей предприятий так просто не срывали с работы.
22 июня по всей стране в военкоматы выстраивались длинные очереди.
Лиманский стал одним из 3-х тысяч добровольцев, подавших в тот день в военкоматы Саратовской области заявления с просьбой об отправке в действующую армию. 23-го таких заявлений было уже 10 тысяч. В военкоматы Республики немцев Поволжья подали заявления сотни немцев...
* * *
Уже через два дня после проводов Лиманский был в расположении своей части – в 61-м запасном артполку. Стоял полк в военном лагере «Селикса», в Пензенской области.
На черно-красные («дым и пламень») артиллерийские петлицы привинтил по одному красно-серебристому «кубику» – младший лейтенант. Офицер военного времени. Под команду ему дали взвод тяги. Учил новобранцев. И сам учился: в артиллерии Красной армии появились новые орудия, новые боеприпасы, грузовики и трактора.
Несколько раз подавал рапорт о направлении в действующую армию. Наконец, в апреле 1942-го его перевели на Северо-Западный фронт, в 382-й гаубичный артполк, входивший в 27-ю артиллерийскую дивизию Резерва Главного командования. Назначили командиром взвода боепитания 2-го дивизиона. В июле присвоили звание «лейтенант». В рядах полка он участвовал в боях на рубеже реки Ловать, в районе гиблого Сучанского болота.
Только теперь, в адском грохоте канонады и взрывов, перестали звучать в его ушах крики и ругань следователей...
Домой писал часто. В каждом письме старался, как мог, успокоить жену и дочь, уберечь от лишних волнений: «стреляем по немцам издали». Мы, мол, не на самом переднем крае.
Воевал, как всегда, исправно.
2 апреля 1943-го приказом по 27-й артиллерийской дивизии РГК от имени Президиума Верховного Совета СССР «за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество» он был награжден медалью «За боевые заслуги».
«Краткое конкретное изложение личного боевого подвига» гласит:
«Т. Лиманский организовал обеспечение дивизиона боеприпасами во время боев под д. Ольховка и Вязовка в январе 1943 г., в результате чего дивизион был своевременно обеспечен нужным ему количеством снарядов.
26.02.43 г. т. Лиманским была организована доставка на огневые позиции снарядов, выгруженных с машины около д. Случина. Своевременная доставка этих снарядов обеспечила участие дивизиона в бою.
Кроме того, т. Лиманский был одним из активных участников вытаскивания орудий из болота Сучан в мае 1942 г. Выполняя задание на своем участке, работал под огнем противника...»
В июле 1943-го его перевели в 43-й учебный полк Резерва офицерского состава артиллерии. С декабря полк стоял в Брянске. Сюда полевая почта и принесла из дома черную весть: погиб Тимоша. Как погиб, где – узнать ему было не суждено... Сержант Тимофей Федорович Лиманский в рядах 1132-го стрелкового полка 336-й стрелковой дивизии участвовал в Московской битве, освобождал Можайск и Рузу, погиб в боях за Вязьму 9 марта 1943-го...
За войну адреса у Анны Дмитриевны с дочерью менялись четыре раза.
В конце 1941-го их из Балашова эвакуировали в немецкую колонию Гримм (ныне – поселок Каменский Красноармейского района Саратовской области), откуда выселили в Сибирь немецкие семьи. Определили в дом, добротный, как и все другие в колонии: из огнеупорного кирпича, просторная открытая веранда, три комнаты, большая печь с двумя котлами, прочная дубовая мебель. Удивила и чистота: покидая дом, бывшие хозяева все вымыли.
Зиму 1943/44-го прожили в поселке Анисовка: Анну Дмитриевну направили в школу, что находилась рядом со станцией Покровск Рязано-Уральской железной дороги. Комнату им дали в доме у самого моста через Волгу.
Днем и ночью один за другим грохотали составы: с Урала и из Сибири везли на фронт технику, оружие, боеприпасы, пополнения. Каждую ночь налетали немецкие бомбардировщики. Сброшенные бомбы рвались вокруг моста, в поселке, на станции, где угодно – но в мост ни одна не попала: мешал плотный огонь зенитных батарей.
Случаются в жизни удивительные совпадения. Именно в то время рядом с мостом занимал позиции 1865-й зенитно-артиллерийский полк, в котором служил будущий муж Изы – сержант Владимир Карпенко. Уроженец Сальской степи, переживший оккупацию, он окончил полковую «учебку» в Сталинграде и теперь, командир орудия, защищал от вражеской авиации мост исключительного стратегического значения.
Летом 1944-го Анна Дмитриевна решила по вербовке переехать на Украину. Для восстановления народного хозяйства там требовались люди самых разных профессий. Сразу написала Якову Тимофеевичу – он одобрил решение жены. Везли завербовавшихся в теплушках, оборудованных двумя сплошными ярусами дощатых лежаков.
Ее направили работать учителем в колонию имени Ф.Э. Дзержинского, в пригороде Харькова. В этой знаменитой колонии было далеко не так спокойно, как в Балашовской СХИТК: малолетние преступники постоянно бузили, пытались бежать. Однажды, прямо на глазах у Изы, бушующая толпа в серых робах вырвалась за ворота – разъярившиеся овчарки, спущенные охранниками, загнали ее обратно. Беспокоясь за дочь, Анна Дмитриевна начала хлопотать и добилась перевода в Чугуев...
9 августа 1944-го командир 43-го учебного полка представил лейтенанта Лиманского к очередной награде. В «Аттестации» дали характеристику:
«Предан партии Ленина–Сталина и Социалистической Родине. Активно участвует в партийной жизни подразделения. Дисциплинирован. Энергичен. Хорошо подготовлен по специальности. Требователен к себе. Исполнительный. Морально устойчив. Политически грамотный.
Достоин награждения медалью “За боевые заслуги”».
Уже проставленный на наградном листе штамп «Медалью “За боевые заслуги”» был перечеркнут. Вместо него крупно, жирным синим карандашом выведено: «Красн. Звезда».
Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении лейтенанта Лиманского Якова Тимофеевича за долголетнюю и безупречную службу в Красной армии орденом Красной Звезды был издан 8 ноября 1944-го.
К тому времени он уже третий месяц находился на передовой – на 1-м Белорусском фронте, в рядах 224-го стрелкового полка 162-й стрелковой дивизии. Командовал взводом боепитания дивизиона 76-мм пушек.
Орден ему вручить не успели...
Вместе с выпиской из указа Анна Дмитриевна получила из штаба полка записку:
«Дорогие т. Лиманского. Высылаю копию о награждении т. Лиманского. Его знает Москва но он погиб. Пишите нам по адресу пол почта 08923-ш Орокину».
Написана наспех, коряво. Вероятно, под огнем...
Анна Дмитриевна предчувствовала беду. В последних письмах-«треугольниках» муж рассказывал, как гонят фашистов все дальше на запад, и уже недалек день окончательной победы. Враг ожесточенно сопротивляется, но участь его решена. «Бьем прямой наводкой» – эта неосторожная фраза в одном из писем задержала ее внимание. И поселила в душе напряженное ожидание недоброй вести. Прежде писал, что стреляют «издали», а теперь... Вот уже и «треугольники» перестали приходить. Они с Изой пишут, в ответ – молчание. На него не похоже. И тут эта записка от неизвестного Орокина. Может, какая ошибка?
Занялась было в сердце искорка надежды, да скоро погасла: из Чугуевского военкомата пришло извещение, на почтовой карточке с портретом Кутузова.
«Ваш муж лейтенант Лиманский Яков Тимофеевич в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 15 января 1945 г.
Похоронен с отданием воинских почестей. Дер. Лорцин Варшавского повета, Польша...»
14 января 1945-го Сталин, не дожидаясь завершения подготовки войск к операции, бросил 1-й Белорусский фронт Жукова в наступление – на Варшаву и Познань. Помочь союзникам-американцам, терпящим поражение в Арденнах.
Бои в районе селений Лорцин и Нуна Варшавского воеводства 14–15 января были жаркими. По донесению штаба 162-й стрелковой дивизии, противник оказывал упорное огневое сопротивление, огонь вели батареи 105-мм орудий и минометов. Батальоны 224-го стрелкового полка, неся большие потери, продвигались вперед. Их поддерживал дивизион 76-мм пушек... Тогда-то и сложил голову лейтенант Лиманский...
Получив похоронку, Анна Дмитриевна держалась. Не переносила она жалости к себе, сочувствия, утешений. Гордая. А как вынуть боль из сердца... Терпела. Молча.
Иза при ней тоже крепилась. Когда же было совсем невмоготу, пряталась в сарае и ревела, ревела... Ей, 14-летней девчушке, представлялось немыслимым, невероятным, противоестественным, что больше на увидит отца: она же так любит его...
* * *
Война наконец закончилась.
Оставаться в Чугуеве Анна Дмитриевна не хотела: далеко от родного Поволжья, от родственников. Да к тому же, чтобы работать учителем в школе, требовалось говорить и писать по-украински. И восьмикласснице Изе отцовская «ридна мова» никак не давалась. На уроках украинского языка и литературы старалась как могла – все без толку. Класс хохотал до слез.
В июне 1946-го Анна Дмитриевна написала невестке Василисе: не переехать ли им с Изой в Астрахань? Та обратилась к старшему брату Петру.
Мобилизованный 24 августа 1941-го – только накануне справил 43-летие – лейтенант Петр Тимофеевич Лиманский сначала командовал взводом в запасном полку, потом – ротой в строительном батальоне. С ноября 1942-го служил в 174-м отдельном зенитно-артиллерийском дивизионе, который входил в Куйбышевский район противовоздушной обороны, а с осени 1943-го – в Юго-Западный фронт ПВО, прикрывавший тыловые коммуникации Украинских фронтов. Зрение его становилось все хуже, артиллерийскому делу он обучен не был, зато порядок учета и отчетности знал хорошо – вот и использовали его по продовольственному и прочему снабжению. Войну закончил на юге Польши... Домой привез чемоданы всякого добра, красочные ковры австрийские. Сразу устроился директором базы Астраханского треста столовых.
«Да напиши ей, пусть приезжают. Уж по табуретке-то для них соберем...» – расщедрился Петр...
От Харькова до Сталинграда долго тряслись в общем вагоне.
Сталинград поразил в самое сердце: от города остались груды кирпичей, лишь торчали печные трубы да несколько обломанных стен. На Украине ничего подобного не видели.
Люди жили в землянках. Куда ни посмотришь – одни землянки. Над ними курились сизые дымки, сливаясь в мглистую наволочь, относимую жарким ветерком из заволжской степи. От землянки к землянке тянулись провода, подвешенные на невысоких палках. На веревках, подпираемых палками повыше, раскачивалось белье.
Идущий вниз, до Астрахани, колесный пароход ожидала огромная толпа. Билеты продавали только IV класса. С трудом протиснувшись, нашли местечко на нижней палубе, в кормовом пролете...
Приехать на новое место в дождь – добрая примета.
Над Астраханью отгремела гроза. Еще капало часто, когда пароход тихо подошел к 17-й пристани. Встречала Анну Дмитриевну с Изой одна Василиса. Голову и спину она укрыла сложенным мешком на манер волжских грузчиков и рыбаков.
Война сюда не дошла. Никаких разрушений, следов пожарищ. Благоухали акации. На набережной торговали живой рыбой.
Василиса с мужем Василием много не обещали – просто приютили у себя. Так почти полгода и прожили они впятером в одной комнате. В когда-то богатом двухэтажном особняке какого-то рыбопромышленника, а теперь «многокомнатном» доме на улице Ленина.
Петр Лиманский семьи погибшего брата сторонился. Его только-только взяли старшим товароведом в областной «Спецторг» – управление торговых предприятий, обслуживающих органы МВД и госбезопасности. Немало порогов пришлось пооббить. Издергался весь, пока шла проверка, пока ждал допуска к работе... Яков-то, оказывается, был арестован в 1937-м. Как это некстати! Хоть и выпустили его, да мало ли что: просто так у нас не арестовывают...
Замуж Иза вышла в 1954-м, после окончания Астраханского пединститута. Фамилию не сменила – осталась Лиманской. Мужу Владимиру, не сдержавшему обиды, объяснила: «В память об отце».
Анна Дмитриевна умерла в 1962-м, когда внуку уже исполнилось 7 лет.
* * *
Долго переживала Иза Лиманская: годы идут, а она так и не знает, где похоронен отец, не побывала на могиле.
Запрос, направленный в 1993-м в Польский Красный Крест, ничего не дал: не нашлось такой фамилии в списках советских воинов, покоящихся на кладбищах Польши. Только в начале 1994-го благодаря помощи сотрудников Центрального архива Министерства обороны удалось точно установить место его гибели и первоначального захоронения – восточная окраина деревни Лорцин. Эти сведения помогли Польскому Красному Кресту. Выяснилось: останки всех погибших в районе Лорцина после войны перенесли на воинское кладбище у города Пултуска, при этом тех, чьи могилы по каким-то причинам утратили надписи, перезахоронили в братской могиле № 281.
Летом 1994-го Иза Яковлевна Лиманская с сыном побывала и на месте гибели отца, и в Пултуске. Кладбище воинов Советской армии выглядело заброшенным, почти заросло. Кое-где на безымянных могилах виднелись таблички, установленные родственниками.
На могиле № 281, где захоронены десятки неизвестных советских солдат и офицеров, появилась первая табличка.
Лейтенант
Лиманский
Яков Тимофеевич
6.Х.1896 – 15.I.1945

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 27.4.2010, 1:57
Сообщение #34


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413





Сообщение Афанасьева Петра Александровича


В 1939 году АПА учился в Пермском пединституте (а до того - в педучилище): русский, литература. В 1937 арестовали отца, Афанасьева Александра Ивановича (по справке, он умер 18.06.38 от туберкулеза в Николоберезовке, около Уфы. Справка МООП 312/А-122 от 25 апреля 1964 года. Статьи 58-2, 10, 11). АПА допытывался, где отец, писал письма во ВЦИК: куда делся отец. 28.09.40 АПА взяли. “Теперь узнаешь, где отец”. Били, топтали, повредили позвоночник. Били трое: следователи Ковзан, Кибардин, и особенно Григорьев. Допросы только ночью, днем спать не давали. Не давали бриться. В марте следствие было закончено. 58-10, 11. 6 студентов, групповое дело. В мае – пересылка, в Свердловск, Новосибирск, в июле – в лагерь, бухта Находка, в августе – в Магадан. По пути воры отобрали все, что было. Северное горнопромышленное объединение. Прииск “Большевик”, золотодобывающий.

В Магадане был вместе с Павлом Григорьевичем Марченко, который умер у него на руках и АПА знает, где он похоронен. Марченко – тот, о котором писали в “Огоньке”. Видел АПА там и генерала Николая Петровича Котельникова, и Жженова (артист Жорик). Жженова видел в Аротукане, на заводе РЗГО (охранники: вон артист идет). Вместе с АПА сидели подельники: Аксенов Павел Иосифович, 14 г.р., потом жил в Целинограде., Сычугов Михаил Иванович, живет в Белгороде, 18 г.р., Портнов Николай Александрович, 16 г.р. (умер), Рудой Василий Иванович, 20 г.р., Голубев Георгий Иванович, 22 г.р. (ему 5 лет, остальным по 10).

Быт: прииск им.Чкалова, пошел в другой лагерь – квалифицируется как побег. 600 гр. Хлеба утром, стакан чаю и селедка. Перевыполнил план – плюс кило хлеба раз в месяц. Долбили золотоносный слой, на ленту. Съем – иногда 40, 42 кг золота за полсмены, а обычно – 17-18. Литр золота – 17 кг. Обед – суп из капусты, которую рубили как попало с верхними листьями и кочерыжкой. Прямо в котел валили бочку неочищенной селедки. На второе перловка. Хлеб пополам с соей и овсом. Зимой долбили шурфы, взрывали: 6 метров до золота. Долина Чай Урья и лагерь: ЧайУрлаг. Однажды прорвало какую-то плотину, выгнали из бараков ее затыкать, но было нечем, и заткнули – трупами, которые не успели увезти. Уголь: з/к крали и под бушлат. Чтобы подтопить в бараке. Конвой увидит – и 2 км по морозу гонит раздетым. В 1947 году в Магадане был спецконтингент власовцев (п/я 261) из Шенберга (Австрия). У них была литера КТР (каторга). Когда власовцев освобождали, давали справку: я, такой-то с оружием в руках, сражался против советской власти в частях РОА и обязан отбыть 6 лет в ссылке”.

В 1945 году АПА заболел (проткнул ногу) и попал в больницу, на 23 км от Магадана. Номер лагеря АВ-261. Из больницы в короли. Понравился почерк, взяли писарем. В 1948 была перетряска в ГУЛАГе, отделяли контриков от бытовиков. Контриков отделили и в Комсомольск-на-Амуре. Оттуда АПА попал в Тайшет, п/я N 410, особый лагерь N 7 МГБ. Там он был на одних нарах с Тодорским А.И., генералом. Начальник лагеря Евстигнеев, зам.нач. – Марин. Привезли Л.А.Русланову, выступить отказалась. В зоне –26 (недалеко от Ангары, ст.Анзеба), лесоповал. Опять писарем, поскольку свищ на ноге не закрывался. И В Магадане, и в Комсомольске, и в Тайшете – японцы. Большинство из них знает русский. Сидел как шпион сын премьера Иосида, потом в 50 г. их реабилитировали.

Из Тайшета – в ссылку в Красноярский край, в Сухобузимо, деревня Дуброво. В 1957 выдали справку (отменили 11-й пункт), можно ехать в город, но на работу не берут. В ссылке, говорит АПА, хуже чем в лагере. 200 м от деревни отойти нельзя, в больницу нельзя, от работы уклониться никак нельзя (а в лагере он приловчился уклоняться), каждую неделю к коменданту на отметку. В лагере за плохую работу пайку урезали, но давали, а в ссылке дадут муки, и как хочешь. Приходилось подрабатывать.

О ссылке объявили только по окончанию срока.

Записал Бабий

Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение
Игорь Львович
сообщение 6.5.2010, 0:51
Сообщение #35


Активный участник
***

Группа: Переводчики
Сообщений: 1 745
Регистрация: 19.10.2009
Из: Oakville, ON
Пользователь №: 413



Смотреть здесь http://rusarchives.ru/publication/katyn/spisok.shtml


По решению Президента Российской Федерации Д.А. Медведева размещены электронные образы подлинников архивных документов по "проблеме Катыни" из "пакета N 1"

1. Докладная записка наркома внутренних дел СССР Л.П. Берии И.В. Сталину с предложением поручить НКВД СССР рассмотреть в особом порядке дела на польских граждан, содержащихся в лагерях для военнопленных НКВД СССР и тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии.
Март 1940 г.
Подлинник.
РГАСПИ. Ф.17. Оп.166. Д.621. Л.130-133.

2. Выписка из протокола № 13 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) «Вопрос НКВД СССР» (пункт 144).
5 марта 1940 г.
Подлинник.
РГАСПИ. Ф.17. Оп.166. Д.621. Л.134.

3. Выписка из протокола № 13 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) «Вопрос НКВД СССР» (пункт 144).
5 марта 1940 г.
Экземпляр, направленный председателю КГБ при СМ СССР А.Н.Шелепину 27 февраля 1959 г