быстрый поиск:

переводика рекомендует  
Война и Мир
Терра Аналитика
Усадьба Урсы
Хуторок
Сделано у нас, в России!
Глобальная Авантюра
Вместе Победим
Российская газета
 
дата публикации 13.03.10 03:49
публикатор: Редакция
   
 

Рейд на Констанц. Глава третья

Утро следующего дня началось звонком педантичного шефа, который снова никакой ясности не принёс. День до обеда также ничего не принёс. А, наоборот, унёс – унёс уже вторую бутылку коньяка. Пополнение его запасов в буфете офицерской столовой произвело ещё больший фурор, чем вчера, но Ганс знал, что сегодня коньяк может стать необходим, как никогда… Совсем измучившись от безделья, он ни с того ни с сего заказал разговор с домом и, на его счастье, Ингрид уже вернулась из гимназии. Они мило поболтали, не касаясь её отношений с Германом, а расспрашивать Ганс не решился. Тем более, что Ингрид несколько раз переходила на подчёркнуто сухой тон - кто-то из домочадцев, видимо, оказывался рядом. Да и намекнула бы она, если б что… Ганс дал ей свой телефонный номер, важно обронив, что это его берлинский номер, но пристанище, к сожалению временное. И, после наигранной нерешительной паузы сразил её наповал, сказав, что по делам службы вынужден некоторое время находиться на конспиративной квартире…

Позвонил он так же и полицай-инспектору, поставив его этим в совершеннейший тупик. Для начала он сходу предложил записать зятю свой новый берлинский номер – «на случай экстренной необходимости». Какой необходимости..? Со времени последней встречи в прошлом году они даже ни разу не разговаривали, а уж тем более ни о чём и не договаривались..! Ганс тут же добавил, что пробудет здесь недолго, ещё больше озадачив полицай-инспектора. И с тоской добавил, что в свете ожидаемых событий (?) вынужден торчать на «кукушке», совершенно изнывая от скуки… И неожиданно закруглил разговор.

Абсолютно сбитый с толку полицай-инспектор положил в далёком Дюссельдорфе трубку и задумался. Ничего не поняв даже после длительных размышлений, он, тем не менее, ухватился за профессиональный жаргон и за таинственные «события», и где-то в глубине сознания почему-то снова возникла надежда на скорый перевод в Берлин. Не в гестапо, упаси Бог..! И не в полицию порядка… А на скромную должность куда-нибудь в крипо, которой в Рейхе делать стало практически нечего. Он и не подозревал, что поговорил только что не столько с Гансом, сколько минимум с бутылкой отличного испанского коньяка…

А вот Ганс, напротив, понял это очень хорошо, а потому, затребовав себе дополнительную чашку кофе сверх установленной нормы, отправился в душ…

Ресторанчик он нашёл без труда. Просмотрев весь зал через чуть тронутые морозными разводами окна с обеих сторон перекрёстка, Гюнтера он не нашёл. И решил пройтись, пока холод не загонит вовнутрь. Снова перейдя Унтер-дер-Линден, он остановился и закурил. Подсвеченные Бранденбургские ворота величественно смотрелись отсюда, а выглядывающий справа тёмный короб Рейхстага как бы говорил сам за себя, что время болтовни ушло безвозвратно… В который раз за последнее время Ганс поймал себя на излишней сентиментальности и углубился под липы сквера, тянущегося вдоль аллеи – надо было настроиться на беседу, в которой нельзя проиграть…

Гюнтер почти бежал по противоположной стороне улицы, потирая уши. Как только он скрылся в дверях, Ганс закурил следующую сигарету, терпеливо и не торопясь выкурил её до конца, и твёрдой поступью направился к ресторану.

После двух-трёх рюмок за встречу и весёлых сплетен о сослуживцах Гюнтера, которых Ганс почти всех знал, Гюнтер снова налил и, многозначительно помолчав, строго спросил:

- Итак, Ганс… Могу я тебе задать вопрос?

- Да, конечно же, Гюнтер..! – Ганс улыбнулся как можно дружелюбнее и внутренне весь подобрался.

- Что у тебя должно решиться одиннадцатого числа?

- Дружище, я понятия не имею, что там должно решиться… Я знаю, что на одиннадцатое число мне назначена аудиенция…

- У кого?

- И этого я не знаю. Знаю только, что назначена она через секретариат Гейдриха…

- СД...- всё решил за Ганса Гюнтер и, склонив голову к плечу, посмотрел на него с благоговейным восторгом, - Последний, заключительный, итоговый… И окончательный инструктаж – ведь это же очевидно!!!

Ганс протестующее поднял было руку, но Гюнтер отмахнулся и продолжил:

- Инструктаж, инструктаж, дорогой Ганс!!! И нечего ходить вокруг да около – мы все свои люди… И хотя этот исторический для Рейха момент мы все, честные немцы, как могли, приближали, твой вклад обещает быть одним из самых весомых, - Гюнтер неожиданно перешёл на напыщенный тон. И вдруг тихо, в полголоса спросил, - И когда в Берхтесгаден?

- Гюнтер, дорогой… - Ганс несколько растерялся, - Все детали, видимо, и выяснятся там… на инструктаже…

- Да какие детали..! Двенадцатого, в субботу, фюрер уже будет там!!! И эта свинья Шушниг тоже – фюрер вызвал его в ультимативном порядке. И уж поверь мне, дорогой Ганс, фюрер даст ему настоящий бой..! От одних приготовлений к нему нас неделю трясёт, как в лихорадке…

Ганс слушал его молча, низко склонившись над тарелкой и стараясь ничем не выдать своего волнения. «Вот оно..! – промелькнуло у него в мозгу, - Anschluβ.!! Австрия воссоединяется с Рейхом!!!». А Гюнтер, тем временем продолжал разглагольствовать:

- С Австрией будет покончено! Ostmark… - мечтательно проговорил Гюнтер и, поймав, вопросительный взгляд Ганса, с жаром продолжил, - Нет никакой Австрии!!! Österreich..! Нет никакого Восточного рейха – Рейх один..! А будут его восточные территории

– Ostmark..! Всё!!! И я завидую тебе, Ганс – тебе суждено принять в этом самое непосредственное участие… Выпьем!

Гюнтер сдвинул рюмки и стал наполнять бокалы. Ганс запротестовал было, но тот поднял палец, собираясь сообщить нечто важное, и торжественно произнёс:

- И герои из восемьдесят девятого штандарта СС, раздавившие эту гадину Дольфуса, удостоятся ежегодного упоминания на партийных торжествах в Нюрнберге. За соратников по борьбе, Ганс… Хайль Гитлер!

Гюнтер лихо опрокинул бокал. Видно было, что он начинал пьянеть…

- Канцлер Дольфус… Канцлер Шушниг… Ка-а-анцлеры..! Фигляры.!! Опереточные дешёвки!!! – И вдруг, пьяно прищурившись, Гюнтер спросил с многозначительной улыбкой на губах, - А не повторятся ли в Берхтесгадене летние события тридцать четвёртого года? А, Ганс? Не повторятся..?

Ганс поднял на Гюнтера тяжёлый взгляд немигающих глаз и чётко и раздельно произнёс:

- Со штурмовиками покончено. Покончено раз и навсегда. И хватит об этом!

- Да какие штурмовики, Ганс! – Гюнтер снова наливал, проливая при этом на скатерть, - Штурмовики давно превратились в ручных тварей… Прозит! – он выпил, тяжело выдохнул, округлив глаза, и продолжил, - Штурмовики… Штурмовики – это заводные солдатики для факельных шествий… Я про двадцать пятое июля… - Ганс уже понял, что только что допустил непростительную оплошность, которую Гюнтер, к счастью, не заметил. А тот продолжал, - Я про Вену… Тогда, в Вене, выстрел в Дольфуса, говорят, был случайным… Не подкорректировать ли историю, мой дорогой Ганс, ты едешь в Берхтесгаден..? Чтоб уж с Шушнигом всё прошло вполне закономерно…

- Помилуй, Гюнтер! Там же будет сам фюрер..!

- Ну, и что? – Гюнтер безуспешно ловил по тарелке палочку спаржи, одновременно снова наливая бокалы, - Фюрер был и в «Ханзельбауэре»…

Это было уже слишком! Ганса мгновенно охватило бешенство. Его бешенство – кровь к лицу, белые глаза при абсолютном внешнем спокойствии. И он начал. Тихо. Но с угрозой в голосе:

- Ты что же, совал свой нос в моё личное дело?

- Га-а-анс..! – пьяно расхохотался Гюнтер, - Чего ты так всполошился-то..? Да после твоего отъезда нам тут всем пришлось вплотную с тобой знакомиться!!! – Ганс резко подался вперёд, - Нет-нет-нет..! – Гюнтер замахал руками в воздухе и продолжил, хоть и похохатывая, но уже в примирительном тоне, - Твоего личного дела я, конечно, не видел. Наверху… - и он многозначительно поднял к потолку палец, - его затребовать не решились… Даже выписку из него… чтоб не создавать излишней нервозности там у вас… в Лейпциге. Вот мы тут и устанавливали весь твой послужной список… день за днём, год за годом… Шаг за шагом, так сказать. По всем доступным нам каналам… А что? Очень даже неплохой послужной список… Позавидовать можно..! Короче, уехал ты, и наш ворчун написал наверх рапорт. Так, рядовой рапортишко… С перечнем проделанной работы в интересах лейпцигского гестапо. Очень скупо так… Не растекаясь. Об этом… Как его? Об этом самом… Ну, о бургомистре вашем… А! О Гёрделере. Вот. О нём – подробно. И о Гизевиусе, как о достоверно установленной связи. Связь от связи, по традиции, не бралась… Ну, и отправил шеф рапорт-то… Какое-то время была тишина. А потом его наверх самого вызывают. Приехал – красный, как рак..! Орёт, слюной брызжет..! Всех, кто с тобой работал… Ну, и меня в том числе… Задним числом свёл в следственную группу и приказал поднять и… это… сисм… систм… систи… О! Сис-те-ма-ти-зи-ро-вать… Да – систематизировать! Все рабочие материалы по твоей командировке. А потом на нас свалилась ещё одна следственная группа..! С Принц-Альбрехтштрассе… Все – в штатском. Морды-ы-ы..! Старший, с золотым партийным значком – с твоим отчётом. Знакомили под расписку… С неделю у нас на головах сидели… Чуть не срать с нами ходили..! Ганс… Честно тебе скажу, когда я всё, тобой понаписанное, воедино связал – у меня волосы зашевелились..! Все документы по разработке берлинских контактов изъяли… По мусорным корзинам рылись!!! Но ты лихо в Вестфалии сработал..! Тут за Гизевиуса и взялись. Плотно. Там, оказывается, по всему Рейну… И не только..! По железным дорогам тоже!!! Так во-о-от… А, да… Прорва краж… И грабежей..! Даже с убийствами!!! И полицейских, и солдат резервной армии. Ну-у-у, из охраны и сопровождения грузов… Стратегических даже!!! Грузов… И Гизевиус этот замыслил операцию по выявлению и ликвидации этих… Кого этих-то..? Чёрт его знает, кого этих, Ганс… Ну, кто грабит… Анализировал он! Систему вычислял!!! И контактировал только с местной транспортной полицией… Всё – под себя..! Всё под себя… Ни слова ни в полиции порядка, ни в крипо… А у тех тоже были данные… Разрозненные… По отдельным преступлениям. Но эта свинья ведь самую суть ухватил!!! Всю картину видел..! Можно было спланировать совместную операцию, а он..! Только силами транспортной полиции собирался!!! Со всеми лаврами… Полгода анализировал. А тут ты со своими «эдельвейсами»..! Это ж уголовная армия!!! А их в расчёт никто не брал… Дети, мол! В Полицейском Управлении все на голову встали..! Нет – лихо, Ганс! Лихо… Ещё и вербовка эта… Уж не знаю, на чем ты его взял, но это – высший пилотаж! Верх оперативной работы!!! – Гюнтер со звоном бросил вилку и, не попадая ладонью о ладонь, зааплодировал. Потом вдруг пьяно прищурился, наводя на Ганса резкость, - Слушай, дружище… Тебе же лет двадцать пять, да?

- Двадцать три, - удивился Ганс, - А что?

- А то-о-о… Я же и говорю – блестящий послужной список..! Мне вон… Как тому еврею, которому руки прибили… - Гюнтер громко заржал своей шутке, крутя головой из стороны в сторону, - Тридцать три… Разница в десять лет. А в звании – оберштурмфюрер… Одна ступень всего..! Ты, Ганс, в мои годы, поверь, будешь гаупт… Не-е-е… Штурмбанфюрером будешь..!

Они шли уже под липами сквера, окаймляющего Унтер-дер-Линден-аллею, и Ганс поминутно подхватывал Гюнтера под локоть. Тот вызвался его проводить и Ганс не возражал – это вполне совпадало с его планами. Ему надо было выжать из этого пьяного идиота всё, что возможно. Конечно, это можно было сделать и в ресторане, но Гюнтер уже вёл себя настолько развязно, что на них стали обращать внимание… Того, что Гюнтер протрезвеет на морозном воздухе, Ганс не боялся – ему было, чем вернуть его в прежнее состояние. А вот самому Гансу освежиться отнюдь не повредит. Они дошли уже до поворота на Вильгельмштрассе, и двинулись по ней по направлению к Принц-Альбрехтштрассе – к гостинице…

- Ганс… Ой! – Гюнтер очередной раз подскользнулся и, удержавшись на ногах, продолжил, - А чем ты занят всё это время? Ведь за неделю ж приехал..!

- За девять дней, Гюнтер… За девять дней.

- Девять дне-е-ей..! Девять дней покоя! А мы тут чуть не сутками…

- Да как сказать, Гюнтер..? Может, и не до поздней ночи, но… - Ганс отчаянно рисковал, но понимал уже, что после одиннадцатого числа это не будет иметь ровным счётом никакого значения, - Целыми днями всё консультации какие-то… Беседы… Или, как ты выразился, инструктажи. В первую очередь по нашему ведомству, конечно. В следующую пятницу, ты знаешь, в СД. Под занавес. Но не только…

  - Да? И по каким же ещё..?

  - Да чуть ли не по всем управлениям ..! И не только здесь… у нас, - походя обронил Ганс, небрежно указав подбородком на мрачное здание РСХА.

- Господи Боже!!! – спьяну напрочь забыв Ницше, буквально взвыл в берлинское небо Гюнтер, - Это какие же могут быть полномочия..!

И вдруг он щелкнул каблуками и, выкинув руку в партийном приветствии в сторону главного входа в здание РСХА, оглушительно заорал «Хайль Гитлер!». Часовые у входа даже не шелохнулись, но за тяжёлыми воротами во внутренний двор мелькнула фуражка дежурного офицера. И Ганс спешно потащил этого идиота прочь…

Войдя в номер, Гюнтер сбросил плащ на диван и отправился обозревать «резиденцию Ганса», а тот принялся за инструктаж дежурной горничной. Гюнтер обстоятельно обошёл все помещения и когда, одобрительно цокая языком, пошатываясь, вылез, наконец, из ванной, горничная вплыла в номер с сообщением, что «колбаски вот-вот подогреются», и водрузила на стол уставленный поднос. На подносе пыхтел полный кофейник великолепного кофе, стояли заправленная до краёв маслёнка, блюдечко припорошенного сахарной пудрой лимона, корзинка с тёплыми булочками и огромное блюдо нарезанного «со слезой» солями по краям и сочным куском тёмно-коричневого, чёрного почти, испанского окорока в центре.

- О-о-о…- восторженно потянул Гюнтер, - Хамо-о-он..! Чёрт побери, Ганс, даже если это всё, чем каналья Франко собирается расплачиваться с нами за кровь наших ребят из «Кондора», с ним стоит иметь дело…- Гюнтер осёкся, слегка пролив кофе, и после паузы серьёзно продолжил, - Ведь у тебя, кажется, там воевал брат?

- Да… Воевал, - коротко ответил Ганс, - Но это отнюдь не всё, за что мы сейчас будем благодарить верного друга фюрера старину каудильо. К хамону он любезно присовокупил и это, - и Ганс поставил на стол пузатую бутылку «Герцога Альба» и две не менее пузатые коньячные рюмки.

Коньяку Гюнтер, конечно, обрадовался, но был слегка смущён собственной болтливостью, и, осмотрев долгим взглядом потолочный фриз, попытался скрыть свою досаду за грубоватой шуткой:

- Ты прав, Ганс – видимо, в этой гостинице безнаказанно можно только храпеть и… пердеть… Выпьем..? Прозит..! – и, выпив, не дожидаясь Ганса, начал безуспешно кромсать хамон ножом для масла.

«Не хватало только, чтобы этот идиот замкнулся… Надо его расшевелить», - подумал Ганс, роясь в буфете в поисках более подходящего ножа. И вдруг вспомнил о саквояже…

- На вот… Не мучайся, - и Ганс протянул Гюнтеру наградной кинжал.

Тот вскинул недоумевающий взгляд и снова ляпнул:

- Это… за «Штадельхайм»? – он тут же испуганно взглянул на потолочный фриз, но Ганс не напрягся даже – он успокоился.

- Почему именно за «Штадельхайм»? Это – за события тридцатого июня вообще…- «Ты так и будешь – пробалтываться и осекаться, осекаться и пробалтываться», - подумал Ганс.

- Я в курсе… Случайно… Горя твоей семьи… - осторожно начал было Гюнтер.

- Я уже понял, что ты достаточно информированное лицо, - перебил его Ганс весьма двусмысленным комплиментом, двусмысленность которого Гюнтеру никак не могла быть понятна, и поднял наполненную рюмку, - Прозит..!

И действительно коньяк сделал своё дело – некоторое время Гюнтер после каждого произнесённого им слова, в котором, по его мнению, содержалась конфиденциальная информация, поёживался, бросая настороженные взгляды то на потолок, то на электрические розетки, то на телефонный аппарат. Но после того, как Ганс рассоединил штекер телефона, окончательно успокоился и заговорил совершенно свободно. Говорил он много, путано, отчаянно жестикулируя и пьяно коверкая слова, но Ганс мягко направлял его наводящими вопросами, и ему удалось многое из этого месива почерпнуть.

Начнём с того, что вся эта лихорадка пока затронула лишь СД и ведомство Риббентропа… Да-да, дорогой Ганс, напыщенный дутышка Иоахим - с сегодняшнего дня министр иностранных дел Рейха..! Но вся дипломатическая возня именно двенадцатого и закончится: их дело – только свести эту свинью Шушнига с фюрером в Берхтесгадене. В успехе предпринимаемых фюрером шагов никто и сейчас не сомневается!!! В ближайшем будущем Рейх прирастёт территорией этого осколка империи Габсбургов – Ostmark’ом..! А вот СД – совсем другое дело. Гейдрих занят будущим Ostmark’а. Подготовлена прорва мероприятий для создания в этом краю вальсов и лугов нового порядка. Нашего порядка. Немецкого порядка… Этот слюнтяй Шушниг уже давно сломлен не только гением фюрера, но и настроениями самих австрийцев – там ждут вермахт..! И ультиматум фюрера будет принят!!! Более того, уже готовы списки будущего правительства Ostmark’а! Ну-у-у… «Правительства» - это громко сказано. Шушнигу будет рекомендовано ввести в действующий кабинет министров верных нам людей. На самые ключевые посты..! За безопасность будет отвечать Кальтенбруннер, настоящий солдат фюрера, имевший прямое отношение к подвигу героев 89-го штандарта СС в июле 34-го. Пост министра внутренних дел и начальника сыскной полиции займёт фюрер австрийских национал-социалистов Зейсс-Инкварт – всё, порядок обеспечен! Со смехом было сообщено, что Рейхсмаршал впихнул-таки в новое правительство министром юстиции и своего родственника – собственного зятя Гюбера. Что ж, дорогой Ганс, со времён создания гестапо так до сих пор и непонятно, что больше занимает старину Геринга – полиция или Luftwaffe… Да и в Рейхстаге он был главой фракции НСДАП, а так как австрийская национал-социалистическая партия, согласно ультиматуму фюрера, должна будет немедленно войти в Патриотический фронт Рейха, то можно быть уверенным, что писклявые голосишки коммунистов и демократов всех мастей будут очень скоро задушены в зародыше… И ведь это только начало, Ганс! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что и сама Австрия в ближайшем обозримом будущем из страны с и так уже призрачным суверенитетом превратится в просто Ostmark..! И не более того, Ганс, не более того…

И вот тогда наступит наше время… Твоё время, Ганс (многозначительный взгляд верного до гроба соратника). Если с местной полицией всё ясно – её нужно просто переподчинить зипо и реорганизовать, чем пусть и занимается Зейсс-Инкварт. Но вот что касается ядра зипо – гестапо… Что касается того же СД… Эти службы там надо создавать с нуля..! Чем уже и занимается Гейдрих… Чем займётся и Кальтенбруннер. Чем займутся и те верные соратники, которым эта великая миссия будет поручена (снова многозначительный взгляд). И я думаю, Ганс, что это отнюдь не случайно, что твой заключительный инструктаж на пороге этих великих событий произойдёт именно в кабинете самого Гейдриха..! – уж совсем пафосно закончил Гюнтер.

На этих словах закончился и сам Гюнтер – он спал. На столе уже давно красовались практически нетронутые Гюнтером баварские колбаски. Не только аппетитно нешкворчавшие уже, но и давно остывшие. А среди разорённых тарелок с прочей снедью возвышалась уже вторая бутылка коньяка, волшебного напитка в которой осталось не больше трети… Ганс с горничной совместными усилиями сняли с Гюнтера китель и сорочку, а горничной удалось даже стащить с него сапоги. После чего решено было оставить его так, на диване…

Проснулся Гюнтер рано и шумно. Собственно, он и спал шумно, но после того, как он больше, чем на час заперся в ванной, номер наполнился такой какофонией звуков, будто там, в ванной, его с пристрастием допрашивали. Поневоле выбрался из постели и Ганс. Не зная, чем себя занять, он непривычно рано заказал две кружки кофе, чуточку сдобрил его коньяком и ломтиками лимона. Гюнтер появился уже в восьмом часу с мокрыми, расчёсанными в идеальный пробор волосами, но с красными, в полопавшихся сосудах глазами, и с красными же пятнами на скулах. И когда он чуть подрагивающими пальцами принял кружку, Ганс послал за кофе ещё раз и отправился, наконец, в ванную.

Около восьми Гюнтер вдруг отчаянно заторопился на службу, но Гансу очень хотелось доиграть спектакль до конца. Зачем? Он и сам не знал, зачем… Под разными предлогами он задерживал Гюнтера в номере, пока ровно в восемь не зазвонил телефон. Ганс довольно лениво снял трубку, но тут же вскочил, поправив галстук, и гаркнул в ответ «Да, мой фюрер!». Дальнейший разговор, проходивший под внимательным взглядом Гюнтера, был до крайности однообразен и состоял из сплошных «Есть, мой фюрер!», «Так точно, мой фюрер!» и «Никак нет, мой фюрер!». Но на Гюнтера он впечатление произвёл. Наконец Ганс очередной раз гаркнул «Я уже выхожу, мой фюрер!» и, быстро положив трубку, потащил Гюнтера в столовую, чтоб уж окончательно добить его той степенью заботы, которой окружили в столице провинциального помощника следователя…

А оберштурмбанфюрер, шеф лейпцигского гестапо, положил трубку на рычаг и задал себе вопрос «Куда он там выходит..? И перед кем там этот молокосос устраивает весь этот балаган?».

Ганс с Гюнтером почти бежали по Принц-Альбрехтштрассе и вскоре оказались перед Главным входом в РСХА. Гюнтер очень спешил, и прощание обещало быть недолгим, но вдруг остановился и мечтательно произнёс:

- Ostmark..! Край вальсов и альпийских лугов… Ганс! Перед тобой сейчас открываются невиданные возможности. И ты должен знать, что у тебя есть настоящие друзья, на которых ты всегда можешь положиться… в своей… в своей работе… В своей борьбе… Ты понимаешь меня, Ганс?

  - Да, дружище, - Ганс стянул перчатку и протянул ему руку, - Я понимаю тебя. И думаю, что к этому разговору мы ещё вернёмся…

Гюнтер отбежал уже шагов на двадцать, но, когда Ганс уже был на ступенях входной лестницы, вдруг остановился, принял строевую стойку, чуть расставив в стороны локти и прижав кулаки к бёдрам, и неожиданно выкинул руку в партийном приветствии. И тут Ганс позволил себе многое. Даже слишком... На приветствие он ответил. Ответил, стоя к Гюнтеру вполоборота… Ответил, стоя на разных по высоте ступенях лестницы… Ответил, медленно и вальяжно подняв согнутую в локте правую руку – ответил в духе высших партийных бонз… И извиняло его лишь то, что в руке этой была зажата перчатка… А затем быстро и суетливо рванул вовнутрь, на ходу доставая командировочное предписание.

Он шёл в Главный секретариат, отлично зная, что услышит в ответ. И действительно, тот же самый усталый штурмбанфюрер несколько раздражённо ответил ему, что о них помнят, знают и в случае непредвиденном обязательно вызовут сами… И незачем сюда ходить – наслаждайтесь берлинской жизнью, унтершрурмфюрер, раз уж представилась возможность. И Ганс отправился в гостиницу. Спать. Спектакль… Или только первый акт его..? С успехом сыгран – имел полное право…

Он отлично выспался, плотно поел и стал ломать голову над тем, что ему делать дальше, да ещё в преддверии выходного дня. И тут в 17.30 зазвонил телефон. Ганс предположил, что это Гюнтер. А даже если и нет, то позвонят в администрацию гостиницы, выяснят, что он в номере… В общем, найдут, как связаться – и не стал брать трубку. Но телефон зазвонил и в 18.00, и далее каждые полчаса. В 19.00 Ганс был совершенно уверен, что это именно Гюнтер, а к 20.00 уже с раздражением думал, что в его жизни этого столичного оберштурмфюрера становится слишком много...

В 20.30 он трубку всё-таки снял – это был Гюнтер. Гюнтер с уважением отозвался о степени занятости Ганса даже в субботний вечер и предложил провести воскресенье на загородной лыжной прогулке. «Почему бы и нет?» - подумал Ганс, тем более, что в его вещах был отличный зимний спортивный костюм из английской фланели, который вполне мог сойти и за лыжный. Ботинки и лыжи, как оказалось, можно было раздобыть на месте, но предложение Гюнтера заехать за ним к девяти он решительно отверг. Хоть он и надеялся, что шеф не позвонит ему хотя бы в воскресенье… Но если позвонит, важнее было бы переговорить именно с ним по поводу полученной информации. А вдруг тот захочет сделать это немедленно? И Ганс с извинениями сказал Гюнтеру, что будет знать свои планы на воскресенье не ранее восьми-тридцати утра и они вполне могут оказаться таковыми, что прогулку вообще придётся отложить, чем, кстати, заслужил в глазах Гюнтера ещё большее уважение. Но Гюнтер выложил-таки последний козырь, сказав, что будет с женой, а та, в свою очередь – с подругой… Ганс оказался неумолим – созваниваемся в 8.30…

Ганс надеялся зря – старая гвардия верна своим привычкам и телефон в восемь утра всё-таки зазвонил:

- Что за балаган Вы вчера устроили, унтерштурмфюрер? По телефону..?

- Так…- замялся Ганс, - Оперативная необходимость… Мой фюрер, я располагаю важной информацией, объясняющей, по меньшей мере, весь тот… рабочий подъём… который царит в Управлении. Возможно, касающейся и нашей командировки.

- Информация достоверная?

- Выглядит вполне…

- Подтверждена?

- Мой фюрер, информация такого рода… В общем… она может быть подтверждена… лишь… лишь в утренних газетах… тринадцатого февраля.

- Сколько источников?

- К сожалению, один…

Возникла пауза… Ганс отлично понимал, что шефа так и подмывает спросить, что это за источник, но старый полицейский волк никогда такого вопроса не задаст. И не только по телефону…

- Маловато… Маловато и поздновато, - задумчиво проговорил шеф. И тут же быстро спросил, - И что это нам даст утром одиннадцатого?

- Если информация достоверна, то готовность к неожиданным вопросам, если таковые будут заданы… Мой фюрер, до аудиенции ещё полных пять суток… И Вы… Вы вполне можете найти ещё два подтверждающих её источника по своим каналам. Гораздо проще подтверждать информацию, уже располагая ею, чем добывать её заново… А я… Я сделал всё, что смог…

  - Согласен. Буду у Вас завтра к десяти часам утра, - «Ага..! – злорадно подумал Ганс, - Видимо, воскресный день у старика уже тоже весьма удачно распланирован…», но вслух мягко возразил:

- Мой фюрер, информация такова… В общем, лучше обсудить это не здесь… Не в гостинице… Давайте встретимся завтра чуть позже. Скажем, в двенадцать..? Что будет удобнее со всех точек зрения… Я знаю в Берлине одно место, где мы сможем поговорить совершенно свободно.

«Ишь ты..!» - с иронией подумал шеф, - «Мальчишка уже обзавёлся в Берлине собственными явками», но адрес ресторанчика, где Ганс встречался с Гюнтером в пятницу вечером, записал и дал отбой. А Ганс свалил в бак повседневные рубашки и несвежее бельё, бросил на кровать неделю ношенный мундир с запиской, и стал облачаться в спортивный костюм…

Гюнтер с дамами подъехал на довольно раздолбанном авто, почему, видимо, и остановился чёрт-те где, почти на перекрёстке с Вильгельмштрассе. Колымага была с номерами СС, что, наверное, было задумано для отпугивания шуцманов из дорожных патрулей, но внеслужебная поездка всё равно была очевидна – на крыше её были пристроены три пары лыж. Судя по всему, компания одним катанием на них ограничиваться не собиралась, о чём красноречиво свидетельствовал сидящий за рулём угрюмый тип. Несмотря на то, что тип был одет в спортивного покроя куртку, бриджи и толстенные, скандинавского узора, вязанные гетры, впоследствии он оказался унтершарфюрером СС и штатным водителем этой колымаги.

Одна из дам, Гретта, была женой Гюнтера. Но и подруга – давняя её подруга, как выразилась Гретта - оказалась чьей-то женой: фрау Агнесс Зальрих была замужем, и, как было с гордостью сообщено, замужем за офицером СС. Служил он, однако, по дипломатическому ведомству - вероятно, из «общих», из Allgemeine SS, но разницы она себе в принципе не представляла..! А сейчас он находился в длительной командировке в Турции. Правда, не настолько в длительной, чтобы и Агнесс туда ехать – она скучала здесь… Ганс абсолютно без подтекста высказался по поводу пьянящих турецких табачных ароматов, но Агнесс это расценила по-своему, сходу начав ему строить глазки. Кроме того, Ганс оказался на узеньком заднем диванчике авто, крепко зажатый с обеих сторон тугими бедрами женщин, и они всю дорогу ёрзали, борясь с теснотой. Причём Гретта ёрзала, стараясь от Ганса отодвинуться, а Агнесс преследовала цели прямо противоположные…

Ехали порядочно, но дорога, на удивление, не утомила. Сначала держали на Фюрстенвальде, но, запетляв, свернули – видимо, ездили уже не раз, и угрюмый унтершарфюрер уверенно привёл свою колымагу в живописное место на берегу Шпрее. Берег был абсолютно пустынным, поднимаясь к невысокому холму, полукольцом охватывавшему эту пустошь. Тут-то и копошились сотни лыжников, то стремительно съезжая со всех сторон холма к её центру, то неуклюже взбираясь на него обратно. На его вогнутом склоне то тут, то там попадались редкие стройные ёлочки, которые, чем выше, тем становились всё больше, а попадались всё чаще, и на полукружье вершины лес уже стоял стеной. И вот там-то, на самой его опушке и по всей вершине холма было разбросано с десяток уютных домиков, кажущихся снизу просто игрушечными.

Унтершарфюрер смело направил машину в обход холма в лес, и там оказалась совершенно незаметная с берега, но, тем не менее, сносная и основательно укатанная дорога. Следуя за её причудливыми изгибами и натужно ревя на постоянном подъёме, колымага выскочила-таки к одному из домиков на вершине холма, открытая веранда которого была уставлена частоколом лыж и завалена санками – от низких нарт до финских, со «стульчиками». Унтершарфюрер заглушил двигатель и будто испарился, буквально бросив машину, как попало, среди прочих авто, точно так же как попало брошенных.

Гюнтер отбился от навязчивых услуг молодых людей, наперебой предлагавших и помощь в подборе лыж, и самих себя в качестве «опытнейших инструкторов во всей округе», и потащил Ганса внутрь. Лыжная база по совместительству оказалась очень милым пивным ресторанчиком, и сам хозяин его, солидный тучный мужчина в длиннющем, до пола, кожаном фартуке, вышел с ними на веранду выбирать для Ганса лыжи. Денег за их прокат он не взял, зато взял с них честное слово, что, накатавшись, его заведение они посетят обязательно. Да, собственно, Гансу почти сразу стало ясно, что основным пунктом «загородной лыжной прогулки» было посещение именно ресторанчика, а отнюдь не лыжи – как только Гюнтер открыл было рот с предложением пройти хотя бы километров пять по лесной лыжне, вся женская половина компании яростно этому воспротивилась. А затем женщины, с охами и ахами, и заранее всего боясь, мелкими и неуклюжими шажками отправились к склону холма.

Спускаться было здо-о-орово-о-о..!

Ганс поехал за умело лавировавшей по склону Греттой, не упуская её из виду, и довольно сносно спустился, устояв на ногах. С торможением, правда, вышло не так гладко, но его ловко подхватил лихо подкативший Гюнтер, и увлёк «на дугу». И тут по склону заскользила Агнесс…

Ганс был уверен, что окажется наименее подготовленным лыжником из всей компании… но что вытворяла Агнесс!!! Она спускалась практически на прямых и широко расставленных ногах, попеременно поднимая к небесам то одну, то другую лыжу, «разбрасывала» высоко поднятыми руками широко в стороны палки, и откидывалась назад чуть ли не всем корпусом..! Всё это сопровождалось непрерывным визгом, а в её широко раскрытых глазах застыл неподдельный ужас. Народ в лёгкой панике уходил с её, полного опасностей, пути… Но – она так и не упала. Упала она в самом низу, с разгона врезавшись в Ганса.

Ганс был тут же поднят на ноги с помощью Гюнтера и сам принялся поднимать Агнесс. Тут процесс затянулся… В конце концов, непрерывно хохоча, и после многократных падений то в одиночку, то вместе с Гансом, Агнесс поднялась-таки на ноги, опираясь у него на всё, на что у него можно было опереться. Судя по всему, всё это было спектаклем - на лице Гретты застыла гримаса, которую, при известном воображении, можно было посчитать и за улыбку, а выражение глаз стало, как у добродетельной супруги, в присутствии своего мужа наблюдающей за, пусть даже и совсем невинным, флиртом подруги, присутствием её собственного мужа отнюдь не отягощённой. Но более всего Гретту раздражало, что Гюнтер, её муж, офицер берлинского гестапо, чуть не стелется перед этим лейтенантиком из Лейпцига..! Сухо убедившись, что всё, по-видимому, в порядке, Гретта приставными шагами отправилась наверх. Гюнтер, ловко и V-образно переставляя лыжи, отправился за ней.

А Ганс и Агнесс начали «тяжёлый подъём к вершине»… Спектакль? Что ж – Ганс и сам обожал театральность..! Агнесс падала и падала, увлекая его за собой, а затем милостиво разрешала себя спасать, с хохотом отдаваясь во власть своего спасителя – интенсивность тактильного общения была такова, что очень скоро Ганс довольно точно представлял себе все изгибы её тела. Тела, надо сказать, весьма и весьма привлекательного… Раза два, или три уже, мимо них проносились Гретта и Гюнтер: Гретта, старательно их объезжая и сосредоточенно сжав губы в ниточку, а Гюнтер – с ободряющими воплями и обдавая их снежной крупой…

Надо сказать, что вообще-то для Ганса женщины старше его в принципе не существовали – он и к ровесницам-то относился с предубеждением..! А Агнесс, будучи давней, как выразилась сама Гретта, её подругой, была, скорее всего, одного с ней возраста, а, значит, где-то около тридцати… Но он не находил в ней той вульгарной и циничной развязности, которой почему-то ожидал от женщин на пороге тридцатилетия. Впрочем, опыта в делах альковных у него было маловато. Иначе рассмотрел бы, что в той же Эльзе нечто подобного более, чем достаточно… А Агнесс казалась ему забавной. А потому – симпатичной.

«Давняя подруга, - подумал Ганс, - Метко подмечено – во всех смыслах «давняя»…», - и расхохотался своим мыслям, в который раз уже стоя коленями на снегу и склонившись от хохота к коленям Агнесс. Та в притворном возмущении лупила его ладошкой по спине, восклицая «Это Вы про меня, про меня что-то подумали..! Я на Вас обижусь сейчас!!!», и была, как ни странно, абсолютно права, что веселило Ганса ещё больше. И тут Ганс почувствовал, что второй рукой она крепко удерживает его голову у своих колен. И вдруг – отпустила… Буквально за мгновение, когда это могло бы стать уже неприличным.

И всё-таки они добрались до вершины..! И даже нашли в себе силы съехать вниз! Потом ещё раз!!! Потом ещё и ещё - «училась» Агнесс просто молниеносно! Да она и не скрывала, что притворялась неумехой, и на лице её не было ни капельки досады за то, что разоблачена. Наоборот, на её разрумянившемся от мороза лице было написано «Ну и что, что притворялась? Кому от этого плохо?! Тебе?!! По-моему, всем от этого только хорошо…».

Несколько раз компания в полном составе воссоединялась то у подножия, то на вершине холма, и Гюнтер пускал по кругу тоненькую плоскую фляжечку с коньяком. Но даже с этим ободряющим средством часа через два катания - или, вернее, «скатывания» - дамы объявили, что их «ноги не держат», и, взвалив свои лыжи на плечи мужчин, целенаправленно отправились к ресторанчику…

Вообще-то, это было местечко, где всем залом, размахивая пивными кружками, хором песни горланят, и Гюнтер сказал, что к вечеру так и будет, но пока ещё слишком светло - ведь посетители-то почти поголовно приехали на лыжах покататься, и их высокая ротация не позволяет им успевать упиваться до необходимого состояния. Но в зале, тем не менее, было довольно шумно, пиво разносили подносами просто, а под потолком густыми слоями висел табачный дым, смешиваясь с такими ароматами с кухни..! Короче, все четверо немедленно ощутили зверский аппетит. На их столик тут же было доставлено – для затравки – восемь кружек пива и орешки, и они уткнулись в меню.

Видимо, не нарочно, просто излишне громко, Гюнтер произнёс слово «айс-бан», тыча пальцем в меню. Дамы немедленно завозражали, оглаживая свои прелести, за стройность которых они якобы всерьёз опасались. Но слово было произнесено и за соседними столиками к ним стали оборачиваться, ободряюще поднимая кружки и показывая большие пальцы. Гюнтер решил ещё больше усилить впечатление и громко выкрикнул «Четыре порции!!!». По залу прокатился хохот и тут уж Агнесс с Греттой воспротивились не на шутку. Но нестройные выкрики «айс-бан» в разных концах стали крепнуть и упорядочиваться, а вскоре уже весь зал скандировал «Айс-бан-айс-бан-айс-бан..!». Гюнтер встал и, картинно раскланявшись, сделал обеими руками примиряющий жест. И, когда голоса выжидающе стихли, громогласно объявил хозяину у стойки:

- Айс-бан..! Две порции!!!

Зал тут же разразился счастливым смехом и криками «ура». И после двух-трёх перемен пива из кухни торжественно были вынесены два огромных блюда… На каждом из них, истончая такие запахи, от которых можно было запросто слюной захлебнуться, возлежало по одной - подрумяненной, тщательно пропечённой и слегка сдобренной чесночком, в хрустящей от горчички золотистой корочке, чуть присыпанной крупного помола перцем, с веточками розмарина во множестве кругообразных надрезов в ней… Возлежало по одной чудовищных размеров свиной коленке..! Зал взорвался аплодисментами!!!

К свиным ножкам подали две тарелки тушёной с тмином и ягодами можжевельника капусты: одна с белокочанной, вторая – с красной. И одно общее блюдо горячего салата, где угадывались малюсенькие горячие луковки, целиком сваренные морковки с мизинчик и такие же маленькие, едва завязавшиеся початки кукурузки... Да чего там только ещё не было..!

Первым делом все попарно отправились освободить от пива место под всю эту вкуснятину, а потом взялись за ножи. Но если Гретта предоставила право разделки мяса мужу, да и ела-то, по-женски жеманясь и привередничая, то с Агнесс приходилось сражаться за каждый кусок..! Степень «скученности» Агнесс и Ганса над единственным на двоих блюдом была так велика, что грозила вот-вот перерасти в диффузию: Агнесс делала под столом неоднократные попытки взобраться к нему на колени, чему он противился изо всех сил - и не потому, что ему это было неприятно. Просто он был почти уверен, что из-за её спины ему вообще ничего не достанется!!! Короче, они жрали и ржали, ничего не замечая вокруг…

А у Гюнтера с Греттой опять что-то было не так - в самом начале трапезы Гюнтер поинтересовался, какую капусту предпочитают на противоположном конце стола, и Ганс выбрал красную, видимо, угадав затаённое желание его супруги. Настроение её тотчас же испортилось, и она с неудовольствием косилась на мужа, из кожи вон лезшего, предупреждая каждое желание этого мальчишки. Но пиво продолжали подносить. Значит, и из-за стола надо было время от времени выходить… И Гюнтер ринулся наперерез супруге, когда та в очередной раз возвращалась в зал, и оттащил её к стойке. Там он несколько минут очень напористо ей что-то говорил, после чего они вернулись. С двумя бокалами зеленовато-жёлтого абсента с кусочками сахара в ложечках - для дам. И двумя рюмками коньяка – мужчинам. Будто за этим и отлучались…

Вернувшись, Гретта уставилась на Ганса, чуть склонив голову набок, и в глазах её отчётливо стало читаться «надо же…». На губах тоже заиграло нечто новое, куда более похожее на улыбку, чем раньше – причём нечто это было и восторженным, и недоверчивым одновременно. Так она и просидела весь остаток вечера – видимо, Гретта испытывала в своей жизни очень малое количество эмоций и они, чтоб уж как-то компенсировать этот пробел, овладевали ею очень надолго…

Крепкие напитки пока стояли нетронутыми, но уже становилось ясно, что Гюнтер сделал на них серьёзнейшую «стойку» - он и до этого-то с каждой переменой пива заказывал себе сорта всё темнее и темнее. И когда мало по малу все присутствующие ощутили, что желудок уже явно давит на глаза, и мужчины закурили и расслабились, он и уговорил-таки всех выпить за его «чудесного и настоящего друга Ганса». Крепчайший абсент сделал своё дело, и Агнесс стала клянчить у Ганса турецкую сигарету, весьма неудачно объяснив своё желание тем, что хочет покурить с ним «в память о муже». Гюнтер начал экспериментировать с коньяками, ища поддержки опять же у Ганса, но обнаружив в наличии невесть как там оказавшиеся «Hennessy» и «Bisquit», чуть было не устроил хозяину форменный скандал, возмущаясь тем, что тот держит у себя «пойло самой вонючей из европейских демократий», а столь любимый им с другом «Герцог Альба» приобрести не удосужился..! Причём скандалил он, это «пойло» и попивая. Короче, начал вести себя, как обычно. И компания засобиралась домой…

На крыше колымаги, как по волшебству, оказались три пары привезённых с собой лыж, а за рулём – будто из воздуха материализовавшийся угрюмый унтершарфюрер. Гюнтер настоятельно попросил его погудеть «всем этим свиньям напоследок» и, наконец, тронулись.

Странно, но именно дорога вывела всех из начавшегося было полусонного состояния. Пока ехали лесной дорогой, смехом и выкриками встречали каждого увиденного по пути лыжника, которые в заметно сгустившихся сумерках попадались всё реже и реже. Потом Гюнтер всю дорогу начинал рассказывать что-то смешное, а Гретта, пытаясь ему помочь, абсолютно невпопад вставляла свои подсказки. В итоге они постоянно переругивались, что веселило Агнесс и Ганса куда больше, чем сами рассказы Гюнтера. Агнесс уютно пристроилась справа от Ганса и, завладев его рукой, поигрывала массивным перстнем. Да и слева всякое ёрзанье прекратилось…

И беседа, в которой Ганс практически не принимал участия, как-то совершенно незаметно приобрела характер обсуждения, как они сейчас мило и весело продолжат столь замечательно сложившийся день… у Агнесс дома. Ни о чём подобном, вроде бы, заранее и не договаривались. Так… сам собой разумеющийся факт. И вот, когда за окнами замелькали уже пригороды Берлина, Ганс откашлялся и твёрдо объявил, что, как ни жаль, но он вынужден откланяться – дела…

- Га-а-анс..! Да какие сейчас могут быть дела?!! – Гюнтер резко обернулся к нему, готовый расхохотаться – он был уверен, что это начало розыгрыша и сейчас последует всё объясняющая шутка. Агнесс тоже обернулась к нему с улыбкой, но улыбкой отнюдь не уверенной, и комментарий вставила куда более прозорливый:

- Мне кажется, Ганс, Вы ещё недостаточно выпили, чтобы приступать к серьёзным делам…

Но Ганс ответил абсолютно серьёзно, и именно Гюнтеру:

- Те самые, дорогой Гюнтер, которые могли сделать нашу чудесную прогулку вообще невозможной. Отменить их совсем не удалось

– удалось только отложить ближе к вечеру…

Гюнтер был обескуражен – это чувствовалось. Но, тем не менее, именно Гюнтер, борясь с собственным раздражением, довольно резко ответил начавшей было капризничать Агнесс:

- Дела, которыми занят в Берлине Ганс, действительно по-настоящему важны. Да и уезжает он не завтра… Ведь правда, Ганс? Мы ещё найдем время пообщаться во внеслужебной обстановке..?

- Конечно, Гюнтер… Обязательно найдём.

- Тебя к гостинице?

- Да… Но прежде завезём даму…

«Дама» небрежно отбросила руку Ганса и «надула губки». Потом завозилась, и, выудив откуда-то помаду с зеркальцем, стала эти губки подводить. В кромешной тьме и тягостном молчании, повисшем в салоне, - даже Гретта была недовольна, что такой вечер и так неожиданно закончился… не удержавшись, правда, от пары ехидных взглядов в сторону подруги. И лишь с водительского кресла Гансу почудился едва слышный вздох облегчения…

В том же молчании подъехали к дому Агнесс и она, вступив на тротуар, наклонилась и салонно чмокнула Ганса в щёку. Затем, послюнявив пальчик, вытерла скорее воображаемый след от помады и язвительно проворковала:

- Вы такой милый мальчик, Ганс… Очень приятно было с Вами познакомиться.

А Гюнтер с Греттой, как раз в тот момент, когда Ганс внимательно осматривал вычищенный и выглаженный парадный мундир в своём гостиничном номере, лаялись в супружеской спальне. Гюнтер – видимо, от расстройства только – в который раз уже грел в руках пузатую рюмку с коньяком и убеждённо говорил, что только такая непроходимая дура, как она, Гретта, могла пригласить на столь важное для него, Гюнтера, мероприятие такую непроходимую дуру, как Агнесс. На что Гретта с чисто женской непоследовательностью выдвинула контраргумент, что в таком случае не надо было напиваться, как свинья. И хлопнув дверью, скрылась в ванной…

Продолжение следует…

SSS®

статью прочитали: 3849 человек

Комментарии 

Комментарии возможны только от зарегистрированных пользователей, пожалуйста зарегистрируйтесь

Праздники сегодня

© 2009-2018  Создание сайта - "Студия СПИЧКА" , Разработка дизайна - "Арсента"