быстрый поиск:

переводика рекомендует  
Война и Мир
Терра Аналитика
Усадьба Урсы
Хуторок
Сделано у нас, в России!
ПОБЕДИТЕЛИ — Солдаты Великой Войны
Вместе Победим
Российская газета
 
дата публикации 08.03.10 10:16
публикатор: Ple
   
 

Рейд на Констанц (глава вторая)

(глава первая)

Глава вторая


С Эльзой фон Штюлингер он познакомился случайно на одном из концертов Высшей школы музыки и театра, студенткой которой она и была. Во втором отделении давали как раз ненавистного Штрауса, и Ганс совсем уж было решил, что вечер пропал, как он получил неожиданное продолжение. В фойе Ганс уже натягивал свой кожаный плащ, выбирая между шнапсом в скучной холостяцкой квартире и шнапсом в гнезде порока и греха, как его окликнули… Блестящий капитан Luftwaffe, Йозеф, однокашник Иоахима ещё по аэроклубу раскрыл Гансу свои объятья. Всё второе отделение они просидели в буфете, накачиваясь коньяком. Йозеф только что вернулся из России с группой курсантов-стажёров и рассказывал о невообразимой убогости славянского Липецка, так схожего названием с очаровательным Лейпцигом. Выяснилось, что он ожидает свою новую знакомую, пиликающую сейчас на сцене, и был бы счастлив представить ей друга детства и земляка. Знакомая явилась с довольно многочисленной компанией разношёрстной молодёжи, с которой они и рванули по кабачкам ночного Лейпцига.

В компании явно выделялась молодая аристократка Эльза фон Штюлингер, расположения которой искали все. Она держалась вовсе незаносчиво, просто даже. Но иногда, чтобы у переходящего грань шутника мгновенно прилип язык к гортани, ей достаточно было просто посмотреть на него, чуть приподняв бровь. Вообще чувствовалось, что ей глубоко неинтересны все эти из кожи вон лезущие шутники – на лице её вечно красовалась приклеенная улыбка, а над нею – пустые и безразличные зелёные глаза. Другое дело – Ганс..! Это было интересно, это завораживало. Чёрный мундир, весь в зловещих эмблемах, скрипящие ремни, не менее зловещий перстень – это так сексуально..! И потом все эти леденящие душу легенды о тайной жизни паладинов фюрера!!! Её влекло к нему, как необъяснимо тянет к себе порок.

Они стали довольно часто видеться. Сначала в общих компаниях, где он, парень из простой работящей семьи, чувствовал себя не очень уютно – там все музицировали, читали стихи… К тому же их разговоры… Гансу часто казалось, что они вот-вот перейдут грань… И переходили, наверное. В его отсутствие-то... А Эльза быстро его раскусила и вовсю пользовалась и его недостаточной начитанностью, и абсолютно несветскими манерами, и неуклюжестью в беседах и в поведении. Ей очень захотелось сделать из этого «фюрика» тайных спецслужб верную и преданную собачонку, способную ради неё мгновенно превращаться в свирепого пса. И, кажется, ей это стало удаваться… Во всяком случае из их компании она единственная вовсе перестала его бояться, зная, что в любой момент сможет поставить его на место…

Постепенно они стали встречаться и вдвоём. Это не были романтические встречи – просто Эльзу всё время надо было куда-то сопровождать, куда она ездила абсолютно по своим делам, или встречать откуда-то… Он стал всеми правдами и неправдами выбивать себе служебную машину, а для дальних поездок за город… Например, в клуб, где Эльза занималась верховой ездой – даже с водителем, стройным и молчаливым роттенфюрером, которому платил аж по три рейхсмарки за вояж. Он подолгу сидел и на скамейке у кортов, где Эльза в коротенькой юбчонке совершенно бездарно играла в лаун-теннис, исподволь любуясь её стройными и крепенькими ножками. И всё это ей очень нравилось. Вообще, она была хороша… Там, в загородном клубе, всё в конце концов и произошло.

Дома Ганс внимательно прислушался к испытанным им ощущениям, и они показались ему куда острее, чем те, что он испытывал с фабричными девчонками, которых стадами загоняли в свои казармы штурмовики. И мюнхенские проститутки не шли ни в какое сравнение с этой саксонской аристократкой. Взвесив все «за» и «против», Ганс решил, что, видимо, влюблён…

А Эльза, сидя перед зеркалом в спальне и снимая дневной макияж, сделала вывод, что этот ломовой жеребец из пекарни куда занятнее очкарика Вилли с его дурацким альтом…

И Ганс начал у них бывать. Штюлингеры проживали в трёхэтажном старинном особняке, который вначале показался ему роскошным. Перед домом был небольшой палисадник, отделённый от уличного тротуара лишь невысокой кованой решёткой-оградой, а в гараже – великолепный «даймлер». Отец Эльзы всячески демонстрировал свои либеральные взгляды, ёрничая над всем и вся, держался очень просто, во всяком случае, никак не проявляя ни аристократической снисходительности к простолюдину, ни аристократической же брезгливости к полицейскому. Он весело предрекал, что бесконечные факельные шествия в Нюрнберге рано или поздно закончатся грандиозным пожаром наподобие пожара в Рейхстаге тридцать третьего года, и это пойдёт только на пользу разжиревшим лентяям из пожарной полиции. Или с лукавой улыбкой выспренне говорил о гении германского канцлера, неожиданно вставляя, что имел ввиду, конечно же, Бисмарка, ибо гении в Германии, к сожалению, рождаются не так часто, как хотелось бы. Или вдруг с лёгкой иронией начинал восхищаться помпезной роскошью парадов вермахта, прибавляя, что у них на Александер-плац получается не хуже даже, чем в своё время у рейхсвера… на дорогах всей Европы. Ганс не спорил и не бросался на защиту нового порядка. Но и веселья хозяина не разделял – он молча бродил вдоль книжных шкафов библиотеки Штюлингеров, сплошь уставленных книгами в кожаных тиснёных переплётах, то и дело натыкаясь на фамилии авторов, труды которых, как ему казалось, давно уничтожены на бесчисленных площадях Рейха. За порядком в доме следили, как и положено, седой представительный дворецкий и пожилая опрятная экономка – его жена. Их сын, долговязый невыразительный парень в форменной куртке и фуражке, целыми днями мыл и до блеска полировал роскошный «даймлер». Он же его и водил.

Правда, Гансу буквально в первую же встречу было сообщено, что Штюлингеры принадлежат к одной из ветвей древнейшего рода саксонских ланд-графов, ведущих, по слухам, свою родословную аж от курфюста Саксонии Людвига Доброго. А это не шутки – XII век всё-таки. Не по прямой линии, дорогой Ганс… Конечно же, не по прямой… Сообщено было опять же с лёгкой самоиронией и вполне доброжелательно. К чему это он..? То ли наметил всё-таки границу между ними и Гансом? То ли… И Ганс скоро понял, что уже давно и сообщать-то просто некому стало. При ближайшем рассмотрении резиденция семейства Штюлингеров оказалась ветхим и неухоженным строением, а дворецкий был уже настолько дряхл, что силы его иссякали после ежеутреннего облачения во фрак. Всё остальное время до отхода ко сну он проводил в глубоком кресле каминного зала. Жена его была не только экономкой, но и кухаркой, и прачкой, и горничной, и наперсницей хозяйки дома, которая сама ничего не делала и ей не давала. На мальчишке-шофёре лежали ещё и обязанности садовника, поэтому дорожки палисадника содержались в безобразном состоянии, а сам палисадник пребывал в совершеннейшем запустении…

Как-то само собой выяснилось, что начало этому процессу руинизации положила внезапная и глупая смерть среднего брата Эльзы в двадцать третьем году. Будучи ещё совсем мальчишкой, он оказался в Мюнхене и, как любой бы мальчишка на его месте, попёрся смотреть «марш национал-социалистов на Берлин». Полиция тогда открыла огонь, и шальной пулей какого-то шуцмана парень был убит наповал. Ланд-граф, рассказывая об этом, назвал марш «пивным путчем», как окрестили его тогда паршивые либеральные газетёнки. И угрюмо добавил, что пуля, сразившая его мальчика, видимо, предназначалась кому-то другому… Но даже это Ганс предпочёл снести молча, потому что ланд-граф говорил, вопреки обыкновению, без тени улыбки. И Ганс решил, что уже неплохо хотя бы то, что ланд-граф, вроде бы, никак не ассоциирует его с той полицией – полицией Веймарской республики…

И с того момента Штюлингеры заточили себя в доме. Многочисленная некогда прислуга постепенно рассчиталась, дом ветшал, но чета ланд-графов только безучастно наблюдала за этим. Старший брат Эльзы, с которым у них была просто чудовищная разница в возрасте – он ещё и на фронтах Мировой успел побывать – уехал из родного гнезда и бывал здесь крайне редко. Сейчас он также вернулся в армию и командовал драгунским кавалерийским полком. А Штюлингеры сосредоточили всю свою родительскую любовь на младшей Эльзе, которая, главным образом, выражалась в потакании ей во всём, отсутствии каких-либо запретов и абсолютном невмешательстве в её личные дела. Очень скоро, соблюдая хотя бы видимость приличий, когда Ганс решительно вставал в гостиной из кресла и откланивался, Эльза также поднималась его провожать… и провожала к себе в спальню. Комизм ситуации заключался ещё и в том, что гостиная находилась во втором этаже, а спальня – этажом выше…

Так или иначе, Ганс вскоре окрестил для себя дом Штюлингеров «приютом бездельников» и как-то, в который раз уже наблюдая за процессом полировки единственной стоящей вещи (кроме Эльзы, конечно… Кроме Эльзы), оставшейся в доме – роскошного чёрного «даймлера» с откидным верхом, с хромированными фарами, решёткой радиатора, колёсными спицами и раструбом клаксона, с отделанным дорогим деревом салоном, с кремовыми крыльями, дверями, кожаными диванами и даже скатами колёс – подумал, что жена-аристократка никак не повредит в будущем блестящей карьере офицера СС. Строго говоря, жениться он пока и не мог, да и не собирался – до установленного Рейхсфюрером минимального возраста для вступления в брак офицеров СС было ещё почти два года. Но Ганс справедливо решил, что факт помолвки с родовитой немецкой аристократкой должен быть благоприятно расценен командованием.

Рождественские праздники они с Эльзой провели замечательно. Вся её компания молча согласилась с ролью «оруженосца», выполняемой при ней Гансом, и он, по-своему это истолковав, был вполне доволен. В компании же просто решили, что, видимо, подошла его очередь на доступ к аристократическому телу, и следует подождать своей. Причём так решили не только парни …

И вот, в начале января следующего, тридцать восьмого года Ганс заказал ювелиру массивное золотое кольцо с готической надписью «Es ist bis zu der Sarg richtig» - «верна до гроба». Причём все четыре точки над «i» должны были быть выложены совсем маленькими брильянтиками, а между концом и началом надписи – бриллиант покрупнее. Если носить кольцо крупным камнем вверх, получалось очень красиво – камень побольше в обрамлении двух пар камней помельче. Ювелир похвалил изысканный вкус «герра офицера» и, заломив цену чуть не в две трети жалованья Ганса, обещал через две недели выполнить заказ.

В назначенный срок Ганс в своей квартире бережно положил на стол маленькую сафьяновую коробочку и завалился на диван с томиком Гейне. Ненавистного, но не так чтобы уж - земляк всё-таки…

А утром, в парадной форме и с наградным кинжалом у пояса, он уже был в доме Штюлингеров. Эльза встретила его растрёпанная, в пеньюаре, с огромными синячищами под глазами и со следами вчерашнего макияжа на лице. И, тем не менее, допустила к себе. В спальне Ганс прошёл к окну и замер, а Эльза с тупым безразличием стала рассматривать себя в зеркале трюмо. Неожиданно Ганс проговорил:

- Я ведь с Рейна, ты знаешь...
- Да, - безразлично согласилась она, - Знаю…

И Ганс вдруг, запинаясь и помаргивая, стал читать:

- Не знаю, что стало со мною,
Печалью душа смущена.
Мне всё не даёт покою
Старинная сказка одна…

Эльза развернулась к нему и удивлённо продолжила:

- На воздухе зябко. Темнеет,
И Рейн засыпает во мгле.
Последним лучом пламенеет
Закат на прибрежной скале…

Но он остановил её ладонью и продолжил, всё более воодушевляясь:

- Там девушка, песнь распевая,
Сидит на вершине крутой.
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке – золотой.
И кос её золото вьётся…

Эльза пересела, плюхнувшись в кресло, и расставила ноги так, что стали видны подвязки чулок:

- Ну, хватит, Ганс… - она широко развела руки для аплодисментов, но он опять остановил её, декламируя дальше уже совсем окрепшим голосом и даже закрыв от волнения глаза:

- И чешет их гребнем она,
И песня волшебная льётся,
Неведомой силы полна.
Охвачен безумной тоскою,
Гребец не глядит на волну,
Не видит скалы пред собою,
Он смотрит туда, в вышину.
Я знаю, река свирепея,
Навеки сомкнётся над ним,
И это всё Лорелея
Сделала пеньем своим.*

Ганс замолк, будто переводя дыхание. В комнате повисла пауза… Эльза, слегка удивлённо на него поглядывая, закурила папиросу с длинным мундштуком и, пустив дым в потолок, проговорила:

- Браво, Ганс..! И что же у нас случилось? Фюрер стал кайзером..?

Ганс порывисто встал перед ней на одно колено и протянул раскрытую сафьяновую коробочку…

- Бо-о-оже, Ганс..! – протянула Эльза, но на губах её уже блуждала улыбка, а в глазах загорелись весёлые огоньки, - Кажется, Рождество уже прошло..? И что за глупость тут написана?!! – она кокетливо подняла плечики, хитро на него глядя. Внезапно она посерьёзнела и глаза её сузились – она начала кое-что понимать:

- Что всё это значит?
- Эльза, я прошу тебя стать моей женой. И я увезу тебя… Когда-нибудь я увезу тебя на берега Рейна. И ты будешь счастлива, Эльза…
- Что-о-о?!!...- Эльза сдвинула брови и смотрела на него потемневшими глазами и с открытым ртом, будто позабыв закрыть его…

Ганс растерянно вскочил.

- Жен-о-о-ой..! – на скулах Эльзы проступил почти чахоточный румянец, - Чьей?!! – истерически выкрикнула она, - Твое-е-ей?!!

И вдруг она закинула голову на спинку кресла и вульгарно, грязно, омерзительно расхохоталась, широко раскрывая рот и демонстрируя Гансу серебряные коронки коренных зубов. Она хохотала, как сумасшедшая, билась в истерике и выглядела пьяной, ничего не соображающей бульварной девкой… Внезапно Эльза вскочила и швырнула в Ганса кольцо. В глазах её плясало бешенство.

- Я-а-а-а..?!! Твое-е-ей?!! Жено-о-ой?!! Тесто месить некому?!! Ты кто?!! Пекарь-рь-рь… - она перешла на шёпот и тут же снова заорала, срываясь на визг, - Быдло..! Ищейка.!! Лавошник!!! – так и сказала – «лавошник», - Лавошник..! Лавошник.!! Лавошник!!! Во-о-он..!!!

Ганс медленно наклонился и подобрал кольцо и коробочку. Затем выпрямился, чётко повернулся, щёлкнув каблуками, и твёрдо пошёл к дверям. Глаза его не моргали – они были узкими и очень, очень светлыми. Безобразная полуодетая Эльза выскочила на парадную лестницу и продолжала, уже задыхаясь, хрипло выкрикивать ему в спину бесконечное «лавошник», пока Ганс не скрылся за входными дверями…

С неделю он жил, как в сомнамбулическом сне – подолгу застывал в одной позе и сверлил пространство бессмысленным немигающим взглядом. Даже помпезные торжества по поводу пятилетия назначения фюрера рейхсканцлером не вывели его из этого состояния – он был словно автомат… Эльза, конечно, не появлялась и не телефонировала. Да, собственно, он и не ждал ничего иного – он обдумывал…

А прибыв в понедельник на службу, решительно положил перед собой чистый лист бумаги. Ганс не решил ещё, на чьё именно имя он будет писать. А потому, солидно отступив от верхнего края листа, обмакнул перо и старательно вывел посередине строки – «Рапорт». Дальше пошло, как по маслу:

«Настоящим докладываю, что я, СС унтерштурмфюрер Ганс Рихард Лемтке, помощник следователя вверенного Вам подразделения гестапо города Лейпциг, 23-ёх лет, холост, ранее в браке не состоял, имею намерение войти в семью ланд-графов земли Саксония фон Штюлингер на правах мужа и зятя, и, в соответствии с установленным порядком, испрашиваю на то разрешения. Моей избранницей является Эльза фон Штюлингер, девица 19-ти лет и единственная дочь ланд-графа герра Фридриха Ференца фон Штюлингера, незамужняя и в браке ранее не состоявшая.»

Ганс закурил и задумался. После чего вновь взялся за перо…

«Однако, будучи убеждённым национал-социалистом, истинным арийцем и верным солдатом фюрера, я должен быть абсолютно уверен в правильности своего выбора, дабы не совершить поступка, за который мне в будущем может быть стыдно перед нацией, несмотря на высокое аристократическое происхождение всех членов семьи фон Штюлингер.

Вопросы крови всех домочадцев ланд-графа не вызывают у меня ни малейшего сомнения – они истинные арийцы в седьмом колене и даже, смею Вас в этом заверить, куда значительнее – их род существует более семи веков. Но, будучи уже принят в доме ланд-графа, несколько раз я становился свидетелем разговоров, смысл которых может быть истолкован весьма двояко, о чём и считаю своим долгом доложить.»

Ганс заварил себе контрабандного бразильского кофе, которое кому, как не гестапо, перепадало во время бесконечных ночных обысков и облав, и, закурив вполне легальную турецкую сигарету, начал скрупулёзно, день за днём, восстанавливать в памяти вечера, проведённые в доме Штюлингеров. На бумагу легли и иронические комментарии трагедии нации – чудовищного по своему цинизму поджога Рейхстага. И сравнительные характеристики Бисмарка и фюрера, общий смысл которых складывался явно не в пользу последнего. И плохо скрытые намёки на абсолютную беспомощность и опереточность вновь рождающегося могучего вермахта. И даже, с извинительной припиской «можно по-человечески понять всё горе этой семьи», история гибели их среднего сына, рассказанная с явным намёком на то, что полиции «вонючей демократии» Веймарской республики следовало бы стрелять лучше… И уж совсем дополняя картину, Ганс упомянул, что одному из членов семьи, в которой царят подобные настроения, доверено – и, быть может, весьма заслуженно – командовать славными кавалеристами вермахта, столь блестяще показавшими себя на фронтах Мировой войны. И, хотя Ганс в данном пассаже всячески избегал упоминания имени самой Эльзы, он всё-таки, предварив сообщение обтекаемой фразой «в доме бытует уверенность», написал, что там прозвучала мысль, будто бы фюрер, вождь Национал-социалистической рабочей партии Германии, вполне способен объявить себя кайзером…

Прихлёбывая кофе и истребив уже почти полпачки сигарет, Ганс упомянул ещё кое какие мелочи из бытового уклада Штюлингеров, их вкусы и пристрастия в самых разных жанрах искусств, и перешёл к заключению:

«Исходя из вышеизложенного, я вынужден просить у старших, умудрённых опытом товарищей по борьбе жизненно важного совета – как мне поступить. Или это безвредные по сути своей причуды аристократа, или же – нечто большее, куда более серьёзное, что может склонить меня к изменению своего решения.

Как офицер Рейха и верный солдат фюрера, я стойко перенесу любые рекомендации и решения Командования, выполню любой его приказ и буду рад выслушать любой совет товарищей по партии.

Хайль Гитлер!

СС унтерштурмфюрер Г.Р.Лемтке»

Ганс задумчиво опустил документ в нижний ящик стола, думая, что за ночь решение должно созреть окончательно – что-то, возможно, придётся подправить, что-то он, возможно, упустил…

А утром всё разрешилось само собой – не успел он придти на службу, как немедленно был вызван к Начальнику лейпцигского Управления гестапо. «Ну, вот, - подумал Ганс, - «вверенное подразделение» определилось само собой…». В верхней незаполненной части листа, в правом его углу он вывел «Начальнику Управления гестапо города Лейпциг СС оберштурмбанфюреру…» - ну, и так далее… Ганс промокнул написанное тяжёлым пресс-папье и, бегло пробежав документ глазами, сунул его в папку «К докладу» - он спешил к руководству.

С самого начала аудиенции Ганс взял инициативу на себя – сразу же после приветствия он попросил разрешения обратиться к оберштурмбанфюреру с глубоко личной просьбой.

- А в чём дело..? – поинтересовался тот, указывая Гансу на стул.
- Мой фюрер, я хотел бы получить Ваше разрешение на свадьбу…
- Ну-у-у, дорогой Ганс… Похвально, что столь молодой офицер, как Вы, с такой щепетильностью относится к вопросам субординации… И прислушивается к мнению вышестоящих начальников даже во внеслужебных вопросах. Кое-кому и постарше стоило бы поучиться.
- Но, мой фюрер, я ещё не достиг двадцатипятилетия, и поэтому вынужден просить Вас о разрешении хотя бы на помолвку…
- Избранница беременна? – как о само собой разумеющимся спросил шеф.
- Никак нет… Но я отдаю себе отчёт в серьёзности наших отношений, а то положение, которое она занимает в обществе, не даёт мне права… Не даёт мне права легкомысленно отнестись к предстоящему шагу…
- Ганс, ведь это же формальность, в конце концов..! Рейхсфюрер лично дал недавно понять, что не видит никаких препятствий к более ранним бракам своих офицеров, тем более, если с вопросом чистоты крови всё обстоит надлежащим образом. Надеюсь, Вы же не сделаете опрометчивого шага? - и шеф буквально на секунду бросил на Ганса пристальный взгляд, - И кто же она, эта счастливица?
- Фройлен Эльза фон Штюлингер, дочь ланд…
- О! – воскликнул, выпрямившись, шеф гестапо, - Знаю-знаю… А как же… После предоставления фройлен фон Штюлингер соответствующих документов, я уверен, никаких препятствий к вашему бракосочетанию не будет… - шеф помолчал, по-новому оценивая этого простоватого на вид парня, и добавил, - Поздравляю - прекрасный выбор, Ганс...! И – блестящая партия.

Ганс вскочил и, щёлкнув каблуками, с кивком головы вручил шефу рапорт. Тот вновь жестом пригласил Ганса сесть и, не глядя в документ, продолжил:

- Но столь приятными хлопотами, дорогой Ганс, Вы займётесь по возвращению из Берлина, - и шеф положил рапорт в лежащую на углу стола папку. Затем тяжело опёрся обеими руками на стол и посмотрел на Ганса серьёзно и с холодным прищуром, - Я не знаю, к чему там привела проверка Вашего отчёта… - он замолчал, подбирая слова. И задумчиво проговорил, - И дай нам Бог вернуться оттуда в прежнем качестве… - Спохватившись, он дернул подбородком, как бы стряхивая с себя оцепенение, и, поймав вопросительный взгляд Ганса, заговорил тоном отрывистым и нетерпящим возражений, - Да, унтерштурмфюрер, мы едем вместе. Поэтому сейчас отправляйтесь-ка домой, приводите себя в порядок и к двадцати-ноль-ноль жду Вас у ворот Управления. Билеты уже заказаны. Хайль Гитлер..!

Ганс торопливо шёл по коридору, не в силах унять улыбки, растягивающей губы. Но если с ней он ещё как-то мог совладать, то с глазами ничего поделать было невозможно – он был доволен и не мог этого скрыть. Всё устроилось как нельзя лучше – шеф, конечно же, сейчас передаст дела своему заместителю и сам уедет готовиться к отъезду. Завтра зам откроет папку и натолкнётся на рапорт. Ганс головой мог ручаться, что тот землю рыть будет в отсутствие шефа и даст ход проверке приведённым в нём фактам. А Ганс будет уже далеко…

На третий день после отъезда Ганса к мрачному подъезду Лейпцигского Управления гестапо подкатил роскошный чёрно-кремовый «даймлер»-кабриолет с кремовыми же скатами колёс и поднятым верхом. Мальчишка-шофёр в униформе почтительно открыл заднюю дверцу и на тротуар вступил поджарый седовласый господин в элегантном пальто, опираясь на дорогую старинную трость. Он был в монокле, подбородок надменно выдвинут вперёд, а уголки губ под аккуратно подстриженными седыми усами опущены вниз. Сей господин молча остановился на верхней ступени площадки лестницы, ожидая, что ему откроют дверь, но застывшие по обе её стороны эсэсманы даже не шелохнулись. Наконец мальчишка-шофёр догадался помочь своему пассажиру и тот скрылся в дверях Управления.

Через шесть часов, когда водитель уже основательно промёрз, несмотря на неоднократные рейды в кафе на углу, а также после его неоднократных же и безуспешных попыток расспросить уже третью пару часовых, из дверей Управления появился… согбенный старик. Трясущимися подагрическими пальцами он никак не мог удержать в руках трость, и водителю пришлось её принять. Глаза ланд-графа – а это был он – затравленно озирались вокруг, а отвисшая нижняя челюсть время от времени так же слегка подрагивала…

Роскошный «даймлер» снова и снова стал появляться у подъезда гестапо, по нескольку раз свозя сюда обитателей дома Штюлингеров, включая и мальчишку-шофёра. А вскоре и сотрудники гестапо многочисленными компаниями стали наносить им ответные визиты.

В доме ланд-графа Штюлингера повисло тяжёлое слово «отъезд». И только Эльза, неожиданно для себя оказавшаяся в полной изоляции и регулярно в связи с этим напивавшаяся, произнесла вслух то, что все и так вкладывали в это слово – «бегство». Нет, среди прежних знакомых были и те, кто не прочь был продолжить с ней общение… Но они резко изменили сам тон его и впрямую стали называть причину, по которой они, собственно, и не прочь. После очередной пощёчины, на которую ей весьма неожиданно, но вполне полновесно ответили, Эльза стала напиваться дома.

Куда ехать, вопрос не стоял. Ланд-граф, правда, сразу же отринул Швейцарию из-за её традиционной дороговизны. Но и без неё он перечислил домочадцам много надёжных мест в Европе, куда, по его мнению, рука германских властей не дотянется никогда – Дания, Голландия, Бельгия, Франция… Греция, наконец..! Но вот на что-о-о ехать… Это был вопрос. Отъезд оборачивался бегством ещё и потому, что всем было слишком хорошо известно, на каких условиях заключаются сделки по продаже недвижимости с покидающими Рейх. К тому же все прекрасно понимали также, что их отъезд при создавшихся обстоятельствах - это неминуемый конец карьеры блестящего кавалериста, драгуна Фредерика фон Штюлингера. И, возможно, не её одной…

Ганс, держась на полшага позади своего начальника, шёл по февральской позёмке вдоль фасада Имперского Управления безопасности. Оба были несколько удивлены, но не расстроены, нет. Наоборот, оберштурмбанфюрер выглядел куда спокойнее, чем по дороге сюда.

Прибыв в Главный секретариат, Ганс и его шеф вручили для отметки командировочные предписания, предъявив копию телеграммы вызова, и потянулись долгие часы ожидания. Штурмбанфюрер с усталыми, невыспавшимися глазами, который ими занялся, немедленно начал куда-то звонить, но его несколько раз перенаправляли в другие инстанции. Он звонил туда, там просили или обождать, или перезвонить, или заверяли, что перезвонят сами… Штурмбанфюрер перепоручал звонки подчинённым, которые и так непрерывно говорили по непрерывно звонящим телефонам, параллельно решал кучу проблем, поминутно извинительно разводил руками, но чувствовалось, что он находится в состоянии какого-то внутреннего подъёма. В таком же радостном возбуждении находились и все влетающие в приёмную и выбегающие из трёх постоянно хлопающих дверей позади штурмбанфюрера сотрудники. Чувствовалось, что в недрах РСХА что-то готовится, и что прибывшие из Лейпцига сейчас явно не ко двору. Им разрешили курить, и делать более ничего не оставалось, как наблюдать весь этот таинственный ажиотаж…

Наконец усталый, но возбуждённый штурмбанфюрер объявил, что аудиенция состоится здесь же, скорее всего в апартаментах Sicherheitspolizei – т.е. зипо - в следующую пятницу, в семь-ноль-ноль утра. Несколько удивившись назначенному времени, Ганс и его шеф поднялись. Оберштурмбанфюрер протянул руку для рукопожатия и с улыбкой произнёс:

- Дружище, спасибо за содействие. Осталось только решить, куда себя деть в оставшиеся два дня…

Штурмбанфюрер ответил на рукопожатие, но протестующее поднял левую руку:

- Боюсь, Вы меня неправильно поняли, оберштурмбанфюрер… Аудиенция запланирована на пятницу следующей недели. Если точно – в семь-ноль-ноль одиннадцатого февраля.
- Помилуйте, дружище..! Это же девять дней ожидания!!!
- Ничем не могу помочь. Ваш визит числится за зипо, они же и подтвердили ваш вызов. Время аудиенции определено секретариатом СС группенфюрера Гейдриха. Вот всё, что мне известно…
- Но, может быть, мы могли бы вернуться на это время в Лейпциг?
- Ни в коем случае! Вы же видите, какой у нас здесь… - штурмбанфюрер с едва заметной улыбкой поискал подходящее слово и, промокнув пальцами усталые глаза, продолжил, - … муравейник. Всё может измениться в любой момент и вам надлежит быть в пределах досягаемости. Кстати, где вы остановились?
- Ну-у-у… - оберштурмбанфюрер слегка замялся, - пока, собственно, нигде… Вещи только оставили… В Грюневальде…
- В Шлоссотеле, - вставил Ганс и оберштурмбанфюрер слегка дёрнул щекой.
- Ну-у-у, господа, - штурмбанфюрер рассмеялся и во взгляде его промелькнуло нечто иронично-покровительственное к провинциалам, решившим шикануть в столице, - на девять дней в Шлоссотеле никаких командировочных не хватит..! Присядьте-ка ещё на пару минут…

И штурмбанфюрер снова потянулся к телефонам. Через некоторое время ему были принесены два продовольственных аттестата «для господ офицеров из Лейпцига», которые он и передал Гансу и его шефу вместе с командировочными предписаниями. На командировочных стояло по одному дополнительному штампу с размашистой резолюцией «Разместить!». Согласно этим документам им следовало поселиться в ведомственной гостинице РСХА и там же встать на довольствие в офицерской столовой.

- Но, может быть, - сделал последнюю попытку прояснить ситуацию оберштурмбанфюрер, - мы могли бы в эти дни быть чем-то полезны Управлению?
- На этот счёт никаких распоряжений не поступало, - отрезал штурмбанфюрер, - Хайль Гитлер!

Гостиница находилась здесь же, на Принц-Альбрехтштрассе, и вопрос с явкой к семи утра решался сам собой. Они шли по заснеженному тротуару, обдумывая сложившуюся ситуацию, как вдруг Ганс спросил:

- Мой фюрер, но почему всё-таки зипо?
- Мой милый Ганс, - шеф остановился, резко повернувшись к нему, и заговорил веско, медленно и пристально глядя в глаза, - Вы иногда меня просто поражаете..! Вы пишете блестящие по глубине анализа чисто умозрительные отчёты о ситуациях в Вестфалии и Берлине, не вылезая из служебного кабинета в Саксонии… А иногда лепите чёрт-те что в секретариате Рейхсфюрера!!!

Ганс моргал, стараясь не встречаться с шефом глазами. А тот также резко повернулся и решительным шагом направился к гостинице. Там они довольно быстро получили ключ от номера и талоны на питание в столовой – визит был предварён звонком из секретариата и их ждали. Номер находился в третьем этаже и состоял из гостиной с необъятным диваном и спальни с широкой кроватью на две персоны. И был телефонизирован. Ещё бы! Номер сдавался не лейтенанту – он числился за подполковником..! И, тем не менее, он ни в какое сравнение не шёл с самым скромным (по словам оберштурмбанфюрера) номером, который шеф снял для Ганса в Шлоссотеле. Тот был действительно куда скромнее размерами, но обста-а-авле-е-ен..! К тому же он был отдельным…

Шеф прошёл в гостиную и, не раздеваясь, расположился на диване перед кофейным столиком. Кивнув Гансу на кресло, он, не торопясь, начал:

- Почему зипо, мой дорогой Ганс..? Мы можем только гадать… Понятнее было бы, если бы нас приняли исключительно в своём ведомстве. В гестапо… По сути же – то же самое. Формально зипо даже чуть солиднее. Видимо… Подчёркиваю – видимо! Видимо, проверка Вашего отчёта не выявила никакой политической составляющей в действиях перечисленных там фигурантов. А вот криминальную, напротив, скорее всего подтвердила… Отсюда и – зипо! За девять суток предоставленного нам безделья я попытаюсь выяснить суть вопроса. По своим каналам… А Вы… Вот, пожалуйста – владейте! – и шеф бросил на столик ключ от номера, - Я как-нибудь найду себе пристанище в этом городе. Правда, тоже не в Шлоссотеле… С Вашей лёгкой руки, - шеф бросил на Ганса быстрый взгляд, - Так что располагайтесь, отдыхайте и ешьте от пуза – у Вас по два талона на каждый приём пищи!!! Я сейчас съезжу в отель, сдам наши номера и пришлю сюда Ваши вещи с рассыльным – благо, не распаковались ещё… А Вас попрошу ежедневно в семь утра… Раз уж в Берлине так заведено - находиться здесь, у телефона…- Шеф хитро улыбнулся и подмигнул Гансу, - Вам это сейчас и просто, и полезно – Вы ведь теперь жених..! – Кровь бросилась Гансу в лицо и шеф притворно смутился – Ну-ну-ну, Ганс… Ну, хорошо – в восемь. Это необходимо, - снова посерьёзнел шеф, - И в случае поступления какой-либо информации, касающейся нас с Вами. И в случае, если что-то прояснится в этой их малопонятной суете. Знать бы, что они все так засуетились..? - закончил шеф задумчивым вопросом в никуда.

Ганс был глубоко уязвлён – с неба свалившиеся, казалось бы, абсолютно свободные девять дней, оказались отнюдь не свободными..! Они не были ни отпуском, ни накопившимися за ночные бдения выходными – эта служебная командировка выдалась таковой. И надо ж было ей таковой выдаться под бдительным оком не то, что непосредственного – самого высшего в лейпцигском Управлении гестапо начальства!!! И вот теперь его, в абсолютном соответствии с субординацией, сажают на цепь у телефона…

Шеф наблюдал за Гансом, угадывая каждую его мысль вплоть до интонаций. А оставлять за спиной врага было не в его правилах. Да и потом, чёрт его знает, как придётся выстраивать взаимоотношения с этим молокососом по возвращении домой..? Шеф как бы вернулся из задумчивости и продолжил, устало потирая виски:

- Вот что, унтерштурмфюрер… От нашей с вами поездки я ничего плохого не жду. Ну-у-у… В смысле, по-настоящему плохого… Вы меня понимаете? Длительное ожидание – это не более, чем наша обычная неразбериха и несогласованность ведомств. Подождём… И запомните на будущее – плохие известия приходят сразу. А тут… Видимо, вызов вызовом, но, пока суть да дело, ситуация изменилась. И изменилась коренным образом – не до нас стало… И не тяготитесь Вы вынужденным дежурством у телефона – раз на аудиенцию вызвали, без аудиенции не оставят. Найдёте, чем себя занять – занимайте. Оставьте только внизу информацию, как Вас можно найти. Ну и… Раз уж мы здесь на полном обеспечении Рейха… - оберштурмбанфюрер приберёг самый главный аргумент под занавес, - Командировочные – тратьте! Тратьте-тратье..! Изменившиеся обстоятельства, незапланированное увеличение сроков, вынужденный рост расходов… И так далее… В Лейпциге найдём выход.

Для Ганса наступивший четверг начался телефонным звонком шефа, но никаких новостей не принёс. Пока он ещё валялся в постели, пришла горничная. И никак Ганса не впечатлила – она и себя-то, видимо, уже давно не впечатляла. Обнаружив в спальне «герра офицера», та выскользнула в гостиную, не тронув вентилей отопления, и завозилась там с уборкой. Затем погремела в ванной и, не найдя несвежего белья, покинула номер. Ганс встал, привёл себя в порядок и после неизысканного, но плотного завтрака, накупил в фойе газет – делать всё равно было больше нечего. Порадовал буфет офицерской столовой – там обнаружился коньяк. Ганс удивил всех присутствующих, купив три пузатые бутылки «Герцога Альба», смущённо обронив, что на перспективу, мол… К коньяку были присовокуплены испанский же вяленый окорок, баварские колбаски и настоящий финский салями. Далее запас турецких сигарет, и жирная патриотическая точка – коробка немецкого шоколада…

- У Вас блестящие перспективы, унтерштурмфюрер, - весело бросил какой-то гауптштурмфюрер в сером общевойсковом мундире со знаками различия СС.
- К несчастью, ретроспективы скорее… - смутился Ганс.
- Ностальгия по Андалусии? – гауптштурмфюрер заинтересованно прищурился.
- По Каталонии, - растерянно проговорил Ганс и поспешно вышёл…

Из саквояжа был извлечён бразильский кофе, а из багажа – парадный мундир, белая сорочка и сорочка с матовым серебристым отливом. Кроме того, роскошный серый шерстяной костюм в полоску, пальто бежевого драпа и щегольский, с широкими полями, фетр. Затем в номер была вызвана горничная, коей было поручено положить мясо в лёд, а к вечеру воскресенья привести в порядок не только парадный мундир и белую сорочку, но и «гражданский» гардероб. Да! Кофе подавать в номер каждые два часа – и не в кофейных «напёрстках», а в кружке. После чего Ганс откупорил бутылку и погрузился в чтение газет. Ко второй кружке кофе стало понятно, что пресса ситуацию в Управлении не прояснит. Зато коньяк существенно прояснил ситуацию в мозгах и Ганс набрал номер районного отдела гестапо, с помощью которого устанавливались берлинские контакты экс-бургомистра Гёрделера. Трубку взял Гюнтер – он то и отправлял запросы в Лондон.

- Господи Бож… - драматически-притворно воскликнул Гюнтер, как только понял с кем говорит. Но тут же осёкся и продолжил в том же всевдо-патетическом тоне, - Великий фюрер! Га-а-анс..! Это Вы… Если могло случиться что-либо ещё более ужасное, чем происходящее здесь у нас, так это Ваше появление из небытия!!! Что случилось? Вы приступили к написанию следующего тома Вашего легендарного отчёта? Какой ещё международный заговор Вы раскрыли из Лепцига..? Ганс, дорогой, даже если очередное удовлетворение Вашего любопытства грозит мне командировкой в Ниццу, сейчас всё равно не до Вас. Телефонируйте через неделю… Да какой через неделю – дней через десять, не раньше!!!
- Гюнтер, дорогой, дайте хоть слово вставить… Я здесь, в Берлине…
- То, что Вы здесь, дела совершенно не меняет..! Ганс, я действительно рад Вас слышать! И увидеть был бы рад!!! Но вот сегодня, например, я не только не представляю себе, когда выйду отсюда – я не представляю, когда нормально поесть доведётся..!
- Гюнтер, я здесь как раз по поводу той свистопляски, которую вы тут…- Ганс сделал паузу и прищурился – он отчаянно рисковал, - Которую вы тут затеяли. И вполне мог бы разделить с Вами хлопоты насчёт «нормально поесть»…

Трубка замолчала и пауза явно затягивалась. Затем Гюнтер слегка осуждающе и недоверчиво проговорил:

- Ну, положим, не мы затеяли эту «свистопляску», как Вы изволили выразиться…
- Конечно-конечно, - торопливо проговорил Ганс, проклиная себя за то, что чуть не провалил дело, о котором ещё толком ничего и не узнал, - Просто я, видимо, не совсем удачно выразился…
- Тем более, что и затеять-то следовало уже давно, - сменила «трубка» гнев на милость, - А Вы где?
- На Принц-Альбрехтштрассе…
- Уже-е-е..?!! – казалось, Гюнтер задохнулся от неожиданности.
- В командировке, Гюнтер, только в командировке, - Ганса позабавила та неприкрытая зависть, которая прозвучала в восклицании Гюнтера, и он добавил, напустив ещё больше туману, - Пока…
- А-а-а… надолго?
- К сожалению, да.
- Дней десять? Месяц? Сколько?
- Всё разрешится в пятницу… В следующую пятницу, - осторожно ответил Ганс.
- Это одиннадцатого? Одиннадцатого, да..?!! – громоподобным заговорщицким шёпотом переспросил Гюнтер.
- Да.
- Ганс, дружище, меня всегда восхищала твоя способность вскочить на ступеньку последнего трамвая..! – Гюнтер заговорил бодро. Весело даже, видимо, на что-то решившись, и сходу и «незаметно» перейдя на «ты», - Всё это совершенно меняет дело, и увидеться нам просто необходимо!!! Но – не сегодня. Сегодня – никак, хоть я и помчался бы сейчас к тебе навстречу сломя голову..! Но до вечера субботы тоже откладывать не хочу, тем более, что он тоже может выдаться поздним. Завтра вечером ты бы смог..? Совсем вечером?

Ганс ликовал. Не он, помощник следователя из провинции, умолял «столичную штучку» уделить ему время – тот сам настаивал на встрече.

- Гюнтер, дружище… Честное слово, не знаю. График такой напряжённый..!
- Я понимаю… Давай договоримся так: как только твои… Наши с тобой дела дадут возможность вырваться, встретимся в ресторанчике на Унтер-дер-Линден-аллее. Это очень милое место, где мы сможем поговорить совершенно свободно… - «Видимо, из тех же мест, «где кофе куда лучше», - с улыбкой подумал Ганс, - Найти его очень просто – он прямо напротив перекрёстка с Фридрихштрассе. Тем более, что он там один…

Далее Гюнтер начал подробно рассказывать, на какой стороне Унтер-дер-Линден находится ресторанчик, раза три повторив, что на той же, что и Рейхстаг, не забыв упомянуть, что со стороны тыла Рейхстага, а отнюдь не с фасада… Потом начал рассказывать, какой это по счёту перекрёсток от Бранденбургских ворот, а для верности высчитал, каким он будет и от Александер-плац… А Ганс не слушал его, в который раз удивляясь спесивости берлинцев, назначавших ему свидание именно на Унтер-дер-Линден, как какому-то туристу из фольксдойче. Причём именно на перекрёстке с Фридрихштрассе, на которой столько лет находилась ставка его, Ганса, непосредственного командования по резервным войскам СС…

- Ганс, дорогой, я всеми силами буду стремиться быть там к двадцати часам… Но я буду точно! Подожди меня, если что – там очень уютно..! Сам же можешь вообще никуда не спешить. Я понимаю, ты – в командировке… А мы, столичные свиньи, любим нагрузить собственными заботами настоящих парней, разгребающих дерьмо по всему Рейху..! Я дождусь тебя, во сколько бы ты ни освободился…

«Ну, что ж…» - подумал Ганс, - «Завтра я узнаю, что за ажиотаж царит в Управлении, и имеет ли он какое-нибудь отношение к моему вызову в зипо… Или не узнаю…». Следующую кружку кофе горничная унесла обратно – коньяк сделал своё дело и Ганс крепко заснул.

Продолжение следует…
_____________________________________
*Перевод В.Левика под редакцией С.Смирнова



статью прочитали: 5238 человек

Комментарии 

Комментарии возможны только от зарегистрированных пользователей, пожалуйста зарегистрируйтесь

HashFlare
Праздники сегодня

© 2009-2018  Создание сайта - "Студия СПИЧКА" , Разработка дизайна - "Арсента"