быстрый поиск:

переводика рекомендует  
Война и Мир
Терра Аналитика
Усадьба Урсы
Хуторок
Сделано у нас, в России!
ПОБЕДИТЕЛИ — Солдаты Великой Войны
Вместе Победим
Российская газета
 
дата публикации 10.06.11 00:07
публикатор: Публикатор
   
 

Как меня интернировали. Глава третья

Глава третья

- Не, ништяк техасы-то… Зашибись просто! – услышал я позади резковатый, чуть в нос, голос. И тут же глуховатый гогот пополам с подхихикиванием…

…Заход был стрёмный – раньше техасами… ну, у нас в «колхозе», например… звали все штаны, в которых щеголяли ковбои из гэдээровских фильмов «про индейцев». Потом уж про джинсы-то узнали. Но название «техасы» прочно закрепилось за очередным «чудом» советской лёгкой промышленности… Мудрые руководители партии и правительства выдумали его, по всей видимости, именно в пику «нездоровой тяге некоторых, весьма немногочисленных слоёв советской молодёжи к лживым образцам западной культуры». Из «драп-дерюги-три-копейки-километр» всех цветов «радуги» - от тускло-красного до грязно-фиолетового… Причём о красителе обязательно сообщалось, что он «особо стоек к воздействию солнечных лучей и не подвержен линьке и усадке при любых режимах стирки». Так во-о-от… Из этого вот всего текстильные комбинаты самой передовой в мире плановой экономики настрогали штанов. До фига́. Фасон, вроде бы, до боли знакомый – швы все двойной строчки, два кармана спереди (один – с «пистончиком»), и на жопе – тоже два. Но без изысков – а не фиг тут! И никаких полукружий – по линейке всё. И карманы - все накладные… А чтоб уж от красоты такой вообще было глаз не отвесть, то прострочены они были нитками, к цвету штанов контрастными – белыми, чёрными, красными… А иногда и зелёными..! Лекала на советских комбинатах были, видимо, подобраны в точном соответствии с типичным телосложением типичных представителей великой исторической общности «советский народ» - вне зависимости от роста и размера в поясе штаны всегда оказывались как раз под пивной живот, а внизу – обужены у́же некуда… в то самое время, когда весь мир жеманно рассуждал, что в моду неотвратимо входит клёш. Ну, и названия им подобрали соответствующие – «Пионер», «Турист», «Следопыт» и «Искатель». Сзади, на поясе, на клеёнчатой фигне – как и положено.

Весь этот бред сначала висел… а потом и просто свален был по прилавкам всех без исключения секций готового платья необъятной нашей родины под жизнеутверждающими транспарантами типа «Стильная молодёжная одежда для досуга и отдыха». Не берут..! Их уценяли аж до стоимости пол-литры третьесортного портвейна – не берут, и всё!!! Транспаранты постепенно превращались в «стильную одежду для работы на приусадебном участке», не уточняя, где, а главное, у кого эти усадьбы и есть-то… Потом, под влиянием вылезшей наружу правды жизни советского народа, просто в «рабочую одежду» превратились. А потом уж всё это барахло и в натуре по предприятиям развезли…

Там, в отличие от магазинов, работяги расхватывали «ковбойские штаны», как горячие пирожки. И чадолюбивые фрезеровщики с того же «Салюта», к примеру, пёрли это тряпьё сквозь автобусные давки, с умилением представляя, «как пацан обрадуется». И в тот же вечер узнавали от своих пацанов о себе много нового… но всегда – неинтересного.

Вот прямо как я сейчас… о предмете ещё недавно гордости своей – «путёвых трузерах» ZPO·Vrožlav. И я резко обернулся…

Уже в «предбаннике» стоял парень приблизительно моего роста, развязно засунув большие пальцы рук за брючный ремень. Ремень – пижонский. Именно что псевдоковбойский ремень. Правда, бляха была не с быком в рогах, а с огромной и блестявой подковой. Будь подкова та хоть из металлишки какого ни то – ремню этому цены б не было. А так… Силумин, поди. А то и пластмасска под фольгу – понты, в общем. Но мне сейчас как-то не до кожгалантерей его стало, потому что повыше ремня – тоже понты были. И за такие понты у нас в «колхозе» отвечать положено – за такие понты у нас жопы на свастику враз рвут…

Одет парень был, как мне уже казаться стало, в «местную униформу» - в рубашку-батник. В полосатенькую такую. С вертикальными такими полосочками – белая, красная, белая, красная… А вот воротничок, планочка, клапана кармашков, манжеты, погончики и грудь от плечей до карманов были синими. А по синему – звёздочки… Аккуратненькие такие беленькие пятиконечные звёздочки. Расположенные ро-о-овненько так. Будто по линеечке – что по горизонтали, что по вертикали, что по диагональкам обеим. А над левым грудным кармашком – не то резиновый, не то из пластика какого мягкого - гордо, красиво распластав крылья, «летел» орёл. С белой башкой. Будто приклеенный… The United States of America… Место демонстрации модели – Московская область, станция Чкаловская.

У нас в «колхозе» в такой рубахе не то, что во двор – из квартиры в подъезд не вышел бы…

Он был довольно коренастый. Брюнет. Стриженный… Но не под «полубокс» какой – модельная стрижка… «молодёжная». Удивлял ровненький, в ниточку, пробор. Но совсем не так удивлял, как Кефина роскошная шевелюра – из-под небрежно как бы спадающей на лоб, но, тем не менее, аккуратно уложенной чёлки смотрели наглые, недобрые глаза. И смотрели вовсе не на меня – я его, казалось, вообще не интересовал. Он внимательно изучал мои джинсы…

А поизучав, повернул голову к раскрытой двери и проговорил туда:

- Не, «майонез», нормальные техасы, чё ты..? – а затем весело продекламировал:

Лимите́ живётся клёво

На заводе Лихачёва!

В коридоре раздался новый взрыв утробного хохота пополам с повизгиванием и из-за двери сначала показался губошлёп в утиной кепке, а за ним протиснулся и востроглазый пацан, глаза которого на этот раз сияли просто сумасшедшим восторгом.

- Так я и говорю – нормальные. Как техасы – вааще вышак! – снова изобразил губошлёп весь спектр звуковых сигналов, прерываемых смешками-похрюкиваниями.

«Ага, - пронеслось у меня в голове, - не «пельмень», значит. «Майонез». Но в гастрономическую область я попал точно…».

- Вам видней… - негромко сказал я.

Парень чуть дёрнул подбородком, будто слегка удивившись – кто, мол, тут ещё голос-то подаёт? Без команды..? И, наконец, посмотрел мне в глаза…

Парень был ничего… Я бы сказал, симпатичный даже. Правда, весь какой-то… острый… что ли? Острый подбородок, высокие острые скулы, густые, но тоже острые, чуть выдвинутые вперёд, брови… Уши… Хоть и прижатые, а тоже острые какие-то… И даже нос, с тонкой прямой спинкой, оканчивался острым кончиком, и чуть книзу. Как бы нависая над чётко очерченным ртом… С острыми же, тоже будто вперёд выдвинутыми, краями губ! Но губы были не тонкими, нет – нормальные были губы. Только вот слишком сжаты чего-то. А глаза – серые. Светлоглазый брюнет… Редкость.

- Слышь, новенький… Вопросы тут к тебе поднакопились… Про хряков-бо́ровов, - чуть гнусаво и лениво растягивая слова, проговорил он, - Может, просветишь? А то мы тут не шибко в свиноводстве-то сильны…

- Ой ли? – брякнул я, сам же направляя разговор в наихудшее для меня русло.

- «Ой ли», «ой ли»… - эхом повторил он, как бы подвигая меня к ответу по существу.

- Да я тоже… «не шибко», - проговорил я… И после чуть заметной паузы продолжил… в глубине души понимая, что меня несёт, но раздумывать было некогда, - Я по кабанам больше, - парень непроизвольно сделал шаг, но, на пол-движении как-то, остановился. И я понял: парень – Кабан и есть. И закончил, - Просветить? – будто предлагая самой троице решать, какая тут приставка более уместна – «про» или «за»…

Это был вызов. И он был принят – парень сделал-таки этот шаг, а из-за его плеча влево двинулся Майонез… «Под правую руку себе заходит, падла…», - промелькнуло у меня в голове, и в следующую секунду понял, что мне-то – под левую..! И отчётливо осознал, что вызов вызовом, но стою я плохо. Отвратительно просто стою! Сзади, в копчик, считай, упиралась долбанная раковина – в угол не встать. До стены справа – шаг всего. Вжаться в неё? Сделай я этот шаг… Только попытайся - всё начнётся сразу… Немедленно. Они и начнут.

А они медленно, будто нагнетая значимость момента, приближались – Кабан пёр «фронтом», Майонез – с «фланга»… И только востроглазый никак не мог определиться с позицией, мельтеша за их спинами. И почти тут же я осознал, что меня тут за лоха́ держат – Кабан так и пёр, не вынимая рук из-за ремня! И подошёл близко… Совсем близко – я уже чувствовал на щеках его дыхание. Но они - не начинали..! Вместо этого Кабан изобразил «демонический» взгляд, от которого, видимо, по его мнению, должно трепетать всё живое, и стал меня им сверлить. Глаза в глаза. Мда-а-а… Ну, и хрен с вами, дети кооперативных кварталов – трепетать, так трепетать. Чуть раздвинув только каблуки «говноступиков» и крепко уперевшись жопой в рукомойник, я, со слегка растерянной улыбкой, стал медленно опускать голову…

Со стороны это могло быть истолковано двояко… У нас во дворе. Эти же истолковали, как надо и однозначно – на лицах Майонеза и востроглазого отразилось неприкрытое торжество, а у Кабана – ирония пополам с разочарованием. И вот уж за линией моих бровей скрылась чёлочка его… затем глаза… нос… И когда мой подбородок твёрдо упёрся в грудь, я видел только его насмешливую, чуть издевательскую улыбочку…

…Не, оно, конечно - английская школа там… «Художка» по воскресеньям… Был, правда, и спорт, но всё время маловразумительный какой-то. Начнём с того, что с первого класса мама́н засадила меня за фано. Отец был не против «гармонического развития личности», но видел его в диаметрально противоположных областях. И сказал, что всё было бы ничего, если б все эти «гаммы с сольфеджиями» были уравновешены спортивной секцией, скажем. А так как ему самому в принципе некогда было мной заниматься, сия забота также легла на плечи неработающей мама́н. И она с честью выполнила порученное – я был записан в секцию фигурного катания..! Где-то через год, наплевав на «ласточки» с «пистолетиками», я научился довольно прилично бегать на коньках, и без сожаления ушёл в секцию прыжков в воду, куда меня отобрали прямо из гимнастического зала катка.

Отец отнёсся к бассейну с пониманием куда бо́льшим, чем к «фигуркам», а то, что плавать я на тот момент не умел, дома никого не напрягло – там научат. А хрен там – не учили. Там был зал-батут-снаряды и бассейн с вышками. Отработанное в зале требовали воспроизвести с пружинистых мостков, а находящихся в состоянии перманентного ужаса «топориков» обвязывали подмышками шкертиком и заставляли сигать во враждебную им среду. Ещё через год меня оттуда форменно выпёрли с вердиктом «природная водобоязнь».

Отец – на дыбы. Этим же летом он вывез всю семью в Эшери и там за неделю (всего!) научил меня плавать. Но в бассейн – в тот, на Мироновской - возвращаться категорически запретил…

А ещё через год я довольно решительно объявил, что хватит с меня этюдов с «перепёлочками», в чём неожиданно получил поддержку отца. Тот вообще считал, что с того момента, как я научился – к его бурному восторгу в ходе семейных застолий - двумя руками (!) и без помарок играть «Полюшко-поле», с музыкальной составляющей «гармонического развития личности» можно было завязывать. Рассчитавшись, предки тепло попрощались со старушкой «из бывших», и… И я. Сам. Попёрся в секцию спортивного фехтования… Аж в Лужники..! Хотя секция была почему-то от ЦСКА. На кой – хрен его знает… Может, из-за раннего ознакомления с творчеством Дюма? Но выбрал не шпагу, а эспадрон. Эс-па-дрон… Одно название-то чего стоит..! Сабля, в общем-то. Только спортивная. Ничего общего с саблей привычной, настоящей, не имеющая. Почему выбрал? Голос крови? Мама ж кубанских кровей… Не. Скорее всего, из-за того же Дюма, только «кинематографического» - больше всего эспадрон на «киношную» шпагу как раз и смахивает… Отец к выбору отнёсся с непониманием – почему фехтование? Кому оно сейчас нужно-то, фехтование это..? Как-то, в одну из суббот, приехал даже в Лужники… С тем же непониманием он воспринял и не очень серьёзное, с его точки зрения, слово «урок» вместо привычного «тренировка». И весь урок простоял в углу зала, с сомнением потирая подбородок и прищуренным взглядом «вычисляя» меня среди огромных чёрных масок и «кальсонных», как он потом выразился, костюмчиков. А обилие терминов по-французски его, кажется, слегка раздражало даже. Но в принципе – не возражал…

Ещё через год он случайно узнал, что я занимаюсь настольным теннисом в «Динамо». Как он случайно узнал, так же случайно я туда и попал - в летние каникулы в Евпатории я только-только научился «стучать» в пинг-понг, и вот, на волне этого интереса и попёрся. Как-то, после школы уже… А она у нас в «пушкинских» переулках… Кто-то из наших… Юрка Перлин, что ли..? Ляпнул, что вот тут, в двух шагах буквально – в «петровских» переулках - обнаружился динамовский «Клуб лаун-тенниса и пинг-понга». Тут же и попёрлись – всем кагалом, человек восемь-десять… Троих взяли.

Отец, который пинг-понг и за спорт-то не считал, спросил только, забросил ли я фехтование. Узнав, что нет, он с сомнением покачал головой, и сказал матери:

- Пусть ходит. Лишь бы по подворотням собак не гонял…

И хоть тренировки и не пересекались, неделя была занята вся. Школа – шесть дней в неделю. Второй выходной, что тока-тока, в шийсят-седьмом, и ввели, нам, школьникам – шиш с маслом. Только взрослым… Понедельник-среда-пятница, с пятнадцати-тридцати – теннис. Вторник-четверг-суббота, с семнадцати – фехтование. В воскресенье – «художка». К десьти. Для отца меня, за редкими исключениями, будто и не было вовсе: он уходил – я ещё спал, приходил – сплю уже…

Как ни странно, я неплохо учился. Может, за счёт памяти только? Уроки делал в метро. Письменные на переменах сдувал. Для «художки» - по ночам. Да и «собак погонять», во дворе нашем – тоже успеть надо. А вот в шестом классе пошёл уж совсем перебор…

В самом начале учебного года, и именно во дворе, кто-то брякнул, что в старой церкви, в Балакиревском переулке – от Бауманской два шага всего! – работает детско-юношеская секция бокса спортивного общества «Спартак». Наша линия вообще! И просто по дороге из школы – с «Площади Революции» ж еду..! С дурацким графиком, правда – понедельник-вторник-суббота. И с временем не очень удобным – с девятнадцати часов. Но… Короче - за компанию поп повесился…

После первого же синяка всё и открылось.

- Чего-о-о..? Бо-о-окс?!! – лицо отца стало расплываться в недоверчивой улыбке, - С твоим-то шнобелем?

Надо признаться, что шнобель у меня – да. И уже тогда был «да»…

Однако в одну из суббот отец приехал-таки и на Балакиревский, и тоже отстоял всю тренировку в углу малюсенького зала с рингом. Правда, сосредоточенности в нём уже не было ни грамма – с лица не сходила всё та же недоверчивая улыбка, а в особо «драматичных» моментах он ещё и комично складывал бровки «домиком». А уже дома, за ужином, всё так же улыбаясь, сказал:

- Фехтование твоё тебе плохую службу сослужит – всё время в правостороннюю стойку сбиваешься. При ударной-то правой… - и подытожил, - Чёрт с тобой – ходи. Не надорвись только…

И я понял, что, видимо, аргумент «лишь бы собак не гонял» - аргумент убийственный. Но очень скоро стало понятно и то, что я, если и не надорвался ещё, то вот-вот… Не успевать стал везде. Причём не успевать во всех смыслах. По вторникам и субботам встал выбор – или «свинчивать» пораньше с фехтования, или опаздывать на бокс. Первое удавалось редко, и опоздания на Балакиревский стали регулярными… И тогда вообще «задвигать» стал. То то, то это. В эти же дни плюс понедельник домой стал являться чуть ли не с отцом уж. Пока ужин, разговоры, то сё – стал в школу просыпать. В «художку» просто физически ничего путёвого «сваять» не мог – «пролетел» мимо двух конкурсов. В школе тоже «съехал» - «трояки» пошли…

Короче, только с пинг-понгом этим хре́новым всё тип-топ и было-то…

Хотя… синяков заметно прибавилось. И не только с ринга… Я, болея чуть не с бессознательного возраста за ЦСКА, абсолютно вольготно себя чувствовал только в Лужниках. Но я ж умудрился и у «мусоров» теннисом подзаняться, и у «мясников» - боксом. Первые, за Мальцева своего, кого хошь порвать могли! И вторые, за своих Старшинова с двумя Майоровыми – тоже. И те и другие «конюшню» нашу - ЦСКА то есть - ненавидели просто. Ещё-о-о бы...! Фи-и-ирсов… Вику-у-улов… Полупа-а-анов… Имена-то какие!!! И душевые с раздевалками частенько превращались в арены отнюдь не спортивных драк…

Под Новый Год отец с хмурым неудовольствием рассматривал в моём дневнике оценки за полугодие. А каких «высот» я достиг в «творчестве», Эрна-Иванна, из «художки», маме уж изложила. А та – папе. Весьма эмоционально… Я с, по обыкновению уже, «порепаной» мордой, сидел на диване у его письменного стола – только закончились отборочные на первенство района по боксу среди секций и спортшкол. Я их прошёл... И был включён в стартовый состав. Каникулы предстояли «весёлые»: сразу после Нового Года – первенство Москвы по настольному теннису, и я, разрядник уже – в стартовом составе. С середины каникул – первенство по боксу, и опять я, хоть и без квалификации какой, а выступаю. Выступлю прилично – первенство зачтут и за квалификационные бои. Место-не место, а разряд – точно будет…

- Серёг… Надо что-то делать – на двух стульях сидишь. А то и больше… - отец тяжело вздохнул, закурил и с невесёлой улыбкой поправился, – Вернее, чего-то делать не надо, - и, разгоняя дым рукой, спросил, - Чего там… с пинг-понгом-то твоим?

- Бать… - с некоторых пор я стал его так называть. Как-то назвал… Так, случайно. И он… слегка удивившись… стал каким-то… своим, что ли? И так постепенно, не сразу, воспитательные беседы превратились из назидательных монологов во вполне равноправное обсуждение проблем, - Бать, я на Москву выхожу. Второй год уж. В прошлом-то – мимо денег… Может, щас чё выгорит..?

- А выгорит? Призовое-то будет?

- Не зна-а-аю… - я пожал плечами.

- А нужен он тебе? Вообще-то..?

И я снова пожал…

- Ладно… С боксом что?

- Да ничего пока – ни разряда, ни… Стартов же не было! Вот перв…

- Совесть-то поимей! – перебил он, - Полгода всего занимаешься..! Сабелькой вон своей третий год уж размахиваешь, а тоже… ни шатко, ни валко.

- Там ровно всё, - я обиделся и засопел, - На региональные на все выхожу… Разряд есть. Будут и призовые…

- Когда? И будут ли..? Может, как раз с фехтованием… и решим… что-нибудь? Ведь через всю ж Москву мотаешься…

Вот чё ему скажешь? Ни на одних летних сборах я там, почти за три года, и не был вовсе – всё проще меня в лагерь на три смены запереть, чем всё лето с места на место возить. Да и на зимних, толком, тоже – всё с матерью по ёлкам, да родственников навещать. А там что, слепые, что ли? Вот и не ставят…

- Будут, бать… Будут призовые. И давай в конце каникул поговорим? Может, там чё и решится..? Само…

- «Само-о-о»..! – передразнил он меня, давя свою «Новость» в пепельнице, и одновременно доставая другую, - Само, брат, ничего и никогда не решается. В школе – вот, - тыкнул он пальцем в страницу с табелем, - В музее тоже… Эрна Ивановна говорит, полгода ворон считал. Если ты там номер отбываешь…

- Бать, в конце каникул, ладно..?

- Ладно, - батя глубоко затянулся, чуть прищуря один глаз, и уже менторским тоном, никакого обсуждения не терпящим, подвёл итог, - Но в изостудии чтоб… Хотя б годовая работа… Которую показать не стыдно… Чтоб была!

На том и расстались.

Четвёртого января, в субботу, со стадиона «Динамо» я приехал гоголем… слегка удивившись, что прямо передо мной откуда-то вернулся и батя. В штатском. Он как раз раздевался в прихожей. Удивило не то, что в штатском – такое бывало даже в будни – а то, что вернулся он с кинокамерой – в чехле, она лежала на низенькой тумбочке под зеркалом. Куда он с кинокамерой-то мотался? Да ещё в законный выходной..? Но лишних вопросов я приучен был не задавать и, молча и торжественно, стал выкладывать рядом с чехлом… золотистую медальку на алой муаровой ленточке, грамоту в рамке и под стеклом, и простенький кубок, что рядами стояли на полках «Культтоваров»… Но мой был – с гравировкой. И, наконец – шведскую призовую ракетку: ярко красный «сэндвич» с обеих сторон… с одной стороны гладкий, с другой – в пупырышках… пробковые «щёчки» на рукоятке и в фирменном чехле на молнии – вышак, а не ракетка..!

И за мгновенно симпровизированным мамой семейным торжеством – с родительскими возлияниями даже – я им неожиданно объявил, что уровня моего «спортивного мастерства» уже вполне хватает для выпендрёжа в вестибюлях пансионатов, а потому с пинг-понгом я завязываю. Заключительная фаза «торжества» оказалась слегка скомканной, и оно как-то само собой переместилось от телевизора в кухню. А я, разложив диван, улёгся у разделявшей нас теперь стеночки… Слышимость в квартирах в те поры была, что называется, «почти что видимость». И, засыпая уже, я слышал прокуренный батин баритон и редкие замечания мамы…

- Не, Надежда… Не понимаю я Серёгу! Что у него в голове-то творится..? Москву взял... И - шаба́ш?!!

- А я тебя не понимаю: то тебе теннис – дело несерьёзное, то удивляешься, бросает почему… Он дома-то бывает? Как у этой прям… как её..? Барто́ - «драмкружок, кружок по фото, мне ещё и петь охота»…

- Это ж спо-о-орт! – упорствовал батя в противоречиях самому себе, - А не бабские финтифлюшки всякие..!

За три дня первенства мы вполне попривыкли к залу бокса только что отстроенного – близёхонько, на Сиреневом же - нового здания института физкультуры. Зал был тренировочный, в два ринга и без трибун, но чё-то такое для зрителей всё же соорудили – из гимнастических скамеек и понатасканных отовсюду стульев. И так вот, под постоянный грохот от падения этих сооружений под излишне эмоциональными зрителями, я довольно резво продрался в четверть-финал…

И вот девятого числа… Недоброй памяти и дата-то сама… Но – где-то часа в четыре в четверг, на четвёртый день соревнований, четвёртой парой я вышел на четверть-финальный бой. Мне досталась какая-то горилла с Преображенки… С «Локомотива», кажется… На голову ниже, руки – до колен. Разрядник. Кой чёрт я сходу решил ловить его на его же высоте..? На двадцать четвёртой секунде, на собственном же нырке, пропускаю встречный. И сразу стало ослепляющее светло. А на двадцать пятой – «свет потушили». Вот и верь после этого в «магию цифр»..!

Свет включился снова уже в раздевалке… Со стойким запахом нашатыря. Вокруг копошилась куча народа и, в том числе, и батя. С кинокамерой. Что на этот раз меня почему-то совершенно не удивило. Все говорили одновременно и говорили как-то низко, с эхом, противно растягивая слова – будто в банку. А банкой была моя раскалывающаяся голова… Каждый чуть не поминутно, в разных вариантах, повторял слово «сотряс», а хрен в белом халате настаивал на рентгене вообще и рентгене нижней челюсти в частности – какие-то «тройка и четвёрка снизу слева», по его мнению, уж больно подозрительно шатались…

Дома я довольно уныло хлебал жиденький супчик-пюре, а батя, не сводя с меня садистки-восторженных глаз, в который раз уж зачитывал текст справки из травмпункта… к неподдельному ужасу мама́н. Из него следовало, что я, где-то за секундочку всего, стал «счастливым» обладателем «телесных повреждений средней тяжести с временной потерей трудоспособности», выразившихся в следующем: «обширная гематома лицевой части в области переносья», «перелом без смещения (трещина) в левой части нижней челюсти» и «сотрясение головного мозга»… «Средней тяжести» же. Снимки – прилагались…

И всё так же радостно разглядывая мой широченный, с синюшным отливом отёк через всю переносицу, украшенную по обеим сторонам ещё и фиолетовыми «очками», батя, наконец, спросил:

- Ну… что дальше-то делать будем… «очкарик»?

Я с усилием разлепил не менее живописные, прямо-таки африканские губы той же цветовой гаммы, и произнёс черт-те как – с гнусавым «французским» «ре» и где надо и не надо упирая на «эф»:

- А фто? Газгяд есть. Фтогой, нафегное… Дальфе – посмотгим.

- Третий, - веско, со знанием дела, сказал батя, - Третий юношеский. Да и то авансом… вьюнош ты наш – двенадцати выигранных боёв ты так за всё первенство и не набрал, - он, видать, солидно поднахватался там… в раздевалке-то, - Так что – третий. Да и то лишь потому, что тебя в четверть-финале выбили. Выбили б раньше – вообще шиш с маслом.

Я довольно долго возил ложкой по супу-размазне и, наконец, моргнув глазками опухшего китаёзы, выдавил:

- Ну, тгетий… И фто? Будет и фтогой…

Закурив, батя надолго замолчал. Мама вышла «за добавкой кровиночке»… И он резко ко мне придвинулся. И его улыбка, из насмешливой, вдруг до-о-оброй-доброй стала. И, как мне показалось, грустной слегка…

- Серёг… А твоё это? Фехту-у-уй..! Д’Артаньян хренов. И будет тебе счастье…

И с этого момента моё воспитание приобрело истинно «дворянский» оттенок – английская школа, уроки фехтования, студия изобразительных искусств при музее имени Пушкина и… ну, и двор же! Что ж ещё? Раз «дворянское»-то?!!

Справка из травмпункта вылилась в длительный бюллетень, существенно удлинив и без того длинные каникулы, и в «дворянскую» жизнь я погрузился весь – уж там-то, во дворе, мою расквашенную физиономию действительно оценили. И высоко. Потому что двор мой - в Измайлове. Измайловский я пацан…

…Которым не сразу стал. И даже не в первое «посещение» Москвы. Ну, первого-то я вообще не помню – говорят, что меня, в неполные два, привозили туда на недельку-две. И ещё несколько раз потом. Проживая там чуть не по всё лето. А раз – даже и побольше чуток… Ну, это так… картинками… Обрывками, в общем. И это при том всё, что везде мы считались за «москвичей». Дело в том, что маме, перед самой войной, от завода «Серп и молот» выделили комнату в общем коридоре. Общежития тогда такие были – коридорного типа. А в честь Победы и «наградили по-царски» - общаги так и оставили ведомственными – не обменяешь и не сдашь - но проживавших в них граждан на их же метрах официально и прописали..!

Ну, с сорок шестого где-то, как расписались, предки всё время были где-то далеко… Где, среди посвещённых, тоже за «москвичей» канали. А в конце пятидесятых – вернулись. И по всему выходило, что «крепко» вернулись. Привезя в светлую, просторную комнату на Самокатной и меня… Которого угораздило родиться на суровых скандинавских берегах. Однако, вскоре снова подсобрали весь свой нехитрый скарб и двинулись - в Грузию… В «столицу» Кахетии – в Кварели. Мрачные, встревоженные и ни в чём не уверенные…

Надо сказать, что мои детские – а они, говорят, самые яркие – воспоминания о Грузии с общепринятой картинкой солнечного и гостеприимного края вообще ничего общего не имеют. В полной мере их, конечно, и воспоминаниями-то не назовёшь – опять же, картинки какие-то… Отдельные… Цветные, да. Но… мрачные-не мрачные… Безрадостные какие-то.

Вот не помню я ни праздников каких, ни свадеб, тем более… Когда, как говорят, гуляют всем селением, перегораживая улицу и чуть не силой затаскивая каждого «пешего-конного» за праздничный стол. И песен «на голоса» не помню, и шашлыков веером, и рога с вином, пущенного вкруговую… И моря с галечкой – нет его там вовсе. Да просто лиц-то светлых – и то не помню!

Как-то оттуда, из Кварели, ездили мы с мамой на Кубань. И не к родственникам даже – не осталось там никого из родственников. К соседям родителей маминых… По хутору, сгинувшему где-то в тридцатых. А люди нашлись. После войны уж… Кто где. Да и на самой Кубани тоже по станицам разметало – Брюхове́цкая, Чепи́гинская, Каневска́я, Бринько́вская... В последнюю, на берегу Бейсу́гского лимана, все, кто смог… Из тех, кто жив остался - и съехались. Лиман - не море, конечно. Ну-у-у, и… не совсем не море-то..!

Вот там-то и были ароматные шашлыки с пухлыми чебуреками, от масла жирные, натёртые крупной солью горячие кукурузные початки, гуси в яблоках с красными, хрустящими боками, длиннющие, сплошь уставленные столы во весь двор, винишко бедовым девкам… Вкусное-е-е...! Мне тоже давали попробовать… по-тихому. Самогон бутыля́ми – всем взрослым и парня́м. Напевы-ы-ы… Заслушаешься! Мягкий южнорусский говорок… Там я впервые в жизни увидал тонконогих строевых лошадей. Красоты невероятной! И казако́в. Одетых прям так же, как, вроде бы, и джигиты должны одеваться. Только не видал я таких в Кварели-то…

Мы без бати тогда поехали. А как у него отпуск начался, он за нами и заехал, и тоже с пару дней про́был. В Каневско́й, в поезд Краснодар-Москва, нас чуть ли не всей округой сажали в «военный», восемнадцатый вагон. Который был во всех поездах дальнего следования, и на который всегда билеты были. Ну, понятно, если ты – военнослужащий. И вот, уж как тронулись, батя еле пробрался к окошку через купе, сплошь заставленное аккуратно, из реечек сколоченными – «щоб дышало» - ящичками-чемоданчиками с овощами и фруктами, с копчёностями, салом и домашней колбасой, с бутылками «сваво» вина и самогонки, и с бешенным количеством закрученных банок – и чёрт его знает, чего в них только поназакручено не было..! Сдвинув катающиеся по полке арбузы с дынями, батя безошибочно выудил из какого тюка бутылку ставропольского «КВ» и сочную грушу, смачно махнул-закусил стопку… и, вдруг помрачнев, уставился в окно.

- Серёж, ты чего? – слегка обеспокоилась мама, возясь с вещами и со мной, - Там… В Москве… опять не так что-то?

- Уезжать не хочется, - просто ответил он. И чуть погодя грустно добавил, - Вот так я себе… солнечную Грузию представлял.

Так мы и мотались: все граждане необъятной страны, как лето - на юг… А мы в Москву, на север. А по осени – наоборот. Хорошо хоть, угол в Москве не снимали – своя комната на Самокатной. И мама делилась «воспоминаниями о Грузии» с нашей соседкой по коридору и с закадычной подругой своей аж с сорок первого года - тётей Люсей. Хомченко… Их тогда обеих на рытьё окопов услали и там они хором курить и начали. Вот и бегали всю дорогу «перекурить» друг к дружке…

Мама сказала ей как-то, что батя там, в Кварели, начал пить. Что это означало, я тогда себе хоть и слабо, но представлял – насмотрелся в той же общаге коридорной. Но того, что под этим подразумевалось, в бате не видел никогда. Потом уж, в памяти своей детской как следует покопавшись… И со словами матери всё это соотнеся… Пусть даже случайно, вскользь обронёнными, понял – да, пил батя. Но не «по-русски» так… По-местному. Но так, как из местных никто и не пил. Кстати сказать, и возлияния их бесконечные, радостные да с песнями – тоже байка.

Пил батя там не водку… И не спирт. Хотя и первую достать – проблема не ахти, какая. А второго в части его вообще хоть залейся. И не домашние «коньяки» с чачей. А с чачей-то там вообще лафа: вышел за ворота - перекурить не успеешь, как с полной грелкой - а то и двумя! – вернёшься. Но, хоть Кварели «столицей» Кахетии и числилась, какая там столица – так, посёлок… Хотя и большой. А вот чего она точно столицей была, так это столицей «кинзмараули»! Его тут – море разливанное… У всех. В каждом дворе. К любому тыну подойди – и бери. Хоть банками трёхлитровыми… из-под сока… Хоть бидонами. Да хоть бурдюками! За копейки… А с хозяином в корешах, он и до кувшина проводит – лакай до посинения..! Тут его всё равно девать некуда – у всех оно. И что интересно: у всех – «кинзмараули». Но в каждом дворе – чуть-чуть, да разное… А «реклама» у всех одна – «любимое вино Сталина»! Вот и пил это «кинзмараули» отец с утра и до вечера. А частенько и с вечера до утра… Как воду! И будто никак напиться не мог. Мрачно пил. Невесело. То и дело недобрым словом поминая «сталинских соколов», разлетевшихся теперь кто куда. Да какого-то Малинина – отдельно от всех и исключительно по матери…

А вот что касается меня-а-а… Ну, хоть бы одна гроздочка сочного, сахарного виноградика! Да что там гроздочка – ягодка чтоб хоть одна..! Огромные, километровые, горные сады-террасы – один над другим, один над другим… И везде – кислятина эта! Под вино. В рот не возьмёшь. И – кукуруза. Стеной. Круго́м. И тоже террасами. Мы, дети офицеров и старшин части, перемешанные с ватагами местных пацанов, целыми днями носились туда-сюда по пыльным улицам посёлка, по террасам этим, по дворам… Львиную часть года одеждой большинству из нас служила длинная, насквозь пропылённая, доне́льзя замызганная майка на лямках. Майка. И – всё. Всё-о-о..! Босиком – обладатель сандалий вызывал безотчётное чувство агрессии, обструкции и детской, нередко страшной в неосознанности своей, жестокости. Трусы́ допускались, но - дружно признавались нецелесообразными. А объяснялось всё просто: и те, и другие не у каждого и были-то. Далеко не у каждого… А шорт всяких, и прочих излишеств - для нас тогда ещё вообще «не придумали».

Не, элементы воспитания… Не «воспитания» даже, а своеобразной заботы – присутствовали. Все взрослые помнили войну, и основной заботой о детях было, чтоб сыты были. Поэтому частенько сухая, с головы до пят в чёрном, злобная на вид хозяйка ближайшего двора, у плетня которого мы, скажем, резню в «расшибец» затеяли, каркая по-вороньи, загоняла весь табун к себе. И, не разбирая, кто свой, кто чужой, кормила всех мамалыгой – этой тоже было в каждом доме завались. Кукурузы-то – обожрись хоть! И, тоже, в каждом доме – своя. Я любил густую, чтоб и в миске форму чумички держала… И на всю жизнь полюбил! Потом уже, узнав, что мамалыга вовсе и не грузинская каша, а молдавская, попробовал и той – так не умеют ни хрена мамалыжники мамалыгу-то делать..!

Но в частных-то дворах не только кукуруза с кислятиной была – тут тебе и персики, и мандарины… Вишня с крыжовником. Абрикосов, как грязи. Виноград. Сладкий. И перчик - сладкий… Да до фига́ чего..! А попробуй тронь только. На десерт, типа… После каши-то на «сладкое»… Ну, если «свой» слямзил, дело ограничивалось двухчасовым лаем с такой же чёрной и сухой матерью «проштрафившегося» пацана. У её же плетня. А вот если «русский»..! Тогда тощая, как жердь, старуха пёрлась к командиру части… А то и в политотдел! И там, потрясая высохшими кулачками, выбивала себе блага́ разные…

Считалось, что батина часть - «совсекретная». И при ней был расквартирован целый караульный батальон. В котором кое-кто из офицеров - а уж старшины-то почти поголовно – были фронтовиками ещё. И в караул каждые сутки заступала рота аж! С автоматами, похожими на паровоз – с дырчатыми, квадратными «стволами» и пузатыми и круглыми магазинами. Это сейчас ППШ экзотика – только в кино и увидишь. А тогда, хоть и через полтора десятка лет после войны, по всем окраинам Союза дело это было вполне обычное… С официально-то снятым с вооружения наперевес! И когда в часть прибывало какое-нибудь оборудование… Или аппаратура какая – а прибывали они чуть не круглый год – «местные» окружали ребят из взводов сопровождения и, цокая языком, рассматривали их «калаши»… С особым пиететом взвешивая на ладонях длинненькие, «востроносенькие» - практически, винтовочные патроны с полноценной гильзой «бутылочкой».

Секретная-то секретная, а на деле – проходной двор! Не, было место, про которое все в округе знали, но куда никто не совался. Даже пацаны. «Антенное поле» - там стреляли без предупреждения… А по самой части, буквально стадами, перемещались какие-то грузины из местных, решая с командиром все свои проблемы, вплоть до бытовых – то стройматериал канючили, то машину - товар на рынок свезти… У себя, с председателем колхоза, сама организация которого даже призрачно в памяти не отложилась, они не могли решить ничего. Да и денег они там не видали. Вообще. Никаких. Трудодни́ одни… Выдаваемые на́ руки той же кукурузной крупой. Да виноградом – под жмых. Всё время предлагали сделать какую-нибудь работу… Хоть разовую. И молча, глядя в землю, выслушивали загадочные фразы, типа «в штатно-должностном расписании такая единица не предусмотрена». Или «на данный вид работ не отпущено финансирования». И комментировали меж собой – «уады сахши»* говорили они как бы друг другу, но с нехорошей интонацией и позыркивая на офицера. Убеждённо добавляя по-русски – «нэ хочэт»…

Поэтому те, у кого квартировали «русские», ходили гоголя́ми… Батя мой, да и прочие, кто жил в посёлке «на постое», «квартирные» и не получали вовсе – хозяева сами ходили за ними в финчасть и расписывались за них согласно договорам на «поднаём жилья». Аккуратно разделив денежку на «на Тбилиси» и «на сейчас», «на сейчас» тут же относилось в буфет офицерской столовой, который у них проходил за вполне приличный и недорогой продмаг. Или в войсковую лавку. Но там – сложности. «Костюм мужской» одного-двух фасонов и «платье женское» фасонов двух-трёх купить ещё можно было. Но это им было, наоборот, дорого. Для всего остального нужно было удостоверение. То есть его «носитель» - тот же квартирант или ещё какой «мегобаро»** из тех же офицеров и старшин. Понятно, что не знаки различия и фурнитура армейская их интересовали – под ошарашенным взглядом русского «друга» они, штуками*** буквально, скупали нерезаную «портяночную» фланель, шинельный офицерский драп и бостон-«диагональ» - зелёный на кителя и синий, брючный. А! Ещё плащ-палатки «на дождь». И тёплое, «с начёсом», офицерское белье. Не разрезая бечёвок – прям упаковками по размерам. Это - «на холод».

Вот вся округа в одной цветовой гамме и шастала. А в дождь вообще не поймёшь кто наш, кто местный…

Наш хозяин весь год ходил в войлочной «ермолке», крест на́ крест простроченной, да в «портяночных» обмотках в галоши. А как в Тбилиси уезжал – в синем костюме из «диагонали» и в кепке с аэродром. Из шинельного сукна. Причём всегда небритый – что в костюме, что без. А ездил он часто. То на рынок – деньгу сшибить. То по магазинам – отовариться. В Тбилиси – мама откуда-то знала точно – он давал проводнику международного вагона… Тогда во всех составах, следовавших через столицы республик или областные центры, обязательно был такой. Так вот он давал ему двадцать пять рублей. «Старыми»… «Старыми», конечно. Чтоб его там из него встретили…

Иногда уезжал и с женой. И тогда их дочь, девчонка лет двенадцати, была предоставлена буквально самой себе. Раз вот они точно также укатили… Да надолго – чуть не на две недели аж..! Мама заметила, как девчонка мечется по двору, заглядывая в собственные окна. С батиной полевой сумкой – видно, из школы пришла. Оказалось, в условленном месте не оказалось ключа. Ну, ключа-не ключа, а хитрого такого рычажка, которым засов снаружи открывался. Забыли оставить, что ли..? А мы в доме-то почти ж не готовили – кроме «квартирных», батя не получал и «пайковых». И мы с мамой ходили есть в офицерскую столовую – по талонам. Или с судками, чтоб дома разогреть только. Где иногда, если повезёт, мельком и батю видели. Вот чё делать? Пошли втроём…

Вечером пришёл батя и хозяйскую половину открыл-таки. Перерыли весь дом: еды – ни грамма. Ни лепёшки, ни сыра засохшего..! Воды даже не наносили. Банка соли да склянка масла… Кукурузного же. И вино! Козы, и те не доены. В хозяйской комнате, в самой большой, стоял разложенный диван «книжкой», что было весьма удивительно – они только-только появились, да и то в городах. Решили сложить. Короб дивана, чуть не до краёв, был засыпан кукурузной крупой – шесть мышиных гнёзд насчитали…

Ну, воду принести – мамалыга будет. Правда, без сыра даже. А сколько их-то не будет? И чё, изо дня в день – мамалыга одна..? Тем более, что девчонка сказала, что у неё уроков тоже несколько дней не будет – училка укатила на какую-то… кон… фен… или фер? На кон-фен-ренцию, в общем. Правда, в прямо противоположном направлении – в Телави. А чё? Ничего удивительного – обычное дело. Тем более, если училка на всю школу – одна…

Утром мы всей семьей плюс хозяйская девчонка пошли в столовую завтракать. А потом батя послал с нами двоих бойцов и они, взамен сломанного, «хитро» открывающегося засова, врезали хозяевам новёхонький замок, вручив маме пять длинных, блестящих и красивых ключей со сложными бородками. Так мы до приезда хозяев и жили – день-деньской дочурка их с нами, а под вечер – на свою «половину» спать. Приходила соседка какая-то… Коз доить. Но девка и сама, вроде, умела. Да и маме научиться пришлось.

Наконец, приехали… И, хотя тут же выяснилось, что «хитрый рычажок» они увезли с собой, хозяин выслушал обстоятельный рассказ по поводу случившегося с улыбкой сильно сомневающегося человека. Правда, постоянно прерываемый его «гмадлобт, батоно**** майор» и «бодиши*****, батоно майор». Затем, после не менее обстоятельного инструктажа по открыванию-закрыванию двери и долгого – по нескольку раз – пересчитывания ключей с улыбкой ещё более сомневающегося человека, он, наконец, изрёк «квелапери ригзеа******, батоно майор» и – заперся изнутри.

В тот же вечер дочурку выдрали, как сидорову козу. Оказывается, училка никуда не уезжала – девка просто боялась пропустить завтраки с обедами. Отъедалась… Кашами молочными. Борщами с котлетами… Рыбой жареной, да отбивными с компотами. А с утра командование части было поставлено в известность о «незаконном проникновении» батоно майора на хозяйскую половину, чему, под диктовку «потерпевшего», был даже составлен соответствующий документ. К «денежной компенсации» так, впрочем, и не приведший…

А кроме местных по части постоянно болтались какие-то «пиджаки» - гражданские спецы с закрытых «почтовых ящиков». Со всего Союза! Они приезжали целыми бригадами с новым оборудованием на установку его, подключение и наладку. Теми же бригадами приезжали и на демонтаж - под замену там… Или ремонт - если на месте нельзя было. А по одному-двое толклись тут, сменяясь, весь год. На ППО и ППР – планово-предупредительные осмотры и ремонты, то есть.

«Свежие», малоопытные пёрлись сюда аж с семьями, выгадывая на командировочных. Летом – особенно. А как же – «кровиночек» в полцены, да плюс государственные, к «морю-фруктам» свозить..! И не видать им было из своего далёкого далека, из секретных своих закрытых НИИ и предприятий, что тут «моря»-то – одна Алазань грязьнючая. А фрукты да вино по дворам для приезжих-то едва ли не дороже, чем на тбилисских рынках, встают…

Вот раз такая семейка и прикатила – отец-мать и пацан моих лет. И пацан – пропал. Сняли роту отдыхающей смены – нету. Через сутки сняли две… На третьи нашли. На террасе. В кукурузных зарослях. За версту видно, что не местный пацан – в сандаликах «в дырочку», коротких штанишках на лямках и рубашонке. И с двумя чахлыми, недозрелыми початками за пазухой… И крови-то почти не было – так, ссадинка на виске. И булыжничек рядом. Небольшой совсем. И крови на нём тоже – чуть-чуть…

Все четыре роты снялись сразу. Включая отдыхающую и бодрствующую смены стоящей в карауле. Кроме часовых: тем – трибунал. Взломали оружейки и ломанулись по посёлку. По два пузатых диска на брата, в семьдесят один патрон каждый – не рожок «калаша» на тридцать пукалок..! Офицеры и старшины летали по посёлку на «виллисах» и шийсят-девятых «козлах»-ГАЗиках, размахивая новенькими, воронёными «макарами» и стёртыми до тусклого металла ТТ… И – ничего поделать не могли!!! Сержантов с ними не было – сержанты шли в цепях своих рот.

Как никого не убили..?!! До сих пор не пойму. Шли, как немцы в кино. Поливая всё вокруг… От живота. Ни одного целого стекла не оставили! Сами с мамой, друг в дружку вцепившись, с полчаса на полу пролежали… Пока батя не приехал.

Хотя, как не убили? Убили… Как в раж вошли, форменную «антипартизанскую акцию» затеяли – всех собак перестреляли… А заодно и кошек. Потом в баранов с овцами палить начали. В свиней… Попостятся, мол… И не перемёрзнут, авось… Пока свои же, из деревенских, не опомнились - из многодетных семей сами ж. А здесь в каждом доме - дети. Поди, подыми дитя… без молока-то! Вот, считай, коз одних и не тронули…

Зато мы узнали, что в посёлке и милиция есть. А где-то рядом – и военная прокуратура. Незримо бдящая, так сказать… Первая так таки никого и не нашла, а вторая – нашла… Нашла, что израсходованный боезапас следует списать на боевую подготовку, и ускорить перевооружение караульных рот. Тут же и Политуправа округа нарисовалась. И настоятельно порекомендовала зам по тылу части произвести у местного населения закупку «мясо-молочных продуктов с целью пополнения запасов провизии из денежных средств полковых касс». По охренительным совершенно закупочным ценам..! В результате воин засел за наваристые борщи с парной баранинкой да за свиные отбивные, местные рассовали по матрасам пухлые пачки «на Тбилиси», а мудрая интернациональная политика партии и Правительства, по обыкновению, восторжествовала…

Вот из такого «солнечного рая» мы и рвали́сь в пропылённую асфальтовую Москву. Мы с мамой уезжали редко, да метко – надолго всегда. А отец часто. Но всегда не больше, чем на неделю. Если ехать надо было даже не в Москву, а в область куда-нибудь… Или в соседнюю с Московской даже – он эти командировки зубами рвал..! Сам не технарь, а малейшую возможность использовал – то модуль какой сопроводить, то получить чего… В тех же «почтовых ящиках» засекреченных. Каждый раз затовариваясь «кинзмараули», чачей и местным «коньяком» по самое не могу. Да ещё и в Тбилиси закупаясь какой-нибудь совсем уж экзотикой…

А приезжая, сразу, с порога, чуть поводил из стороны в сторону подбородком, и встреча, полная скрытых, но радостных надежд - хоть и пополам с тревожными ожиданиями - тут же превращалась во встречу вполне рядовую - так… в череде многих.

Однажды, будучи всей семьёй в Москве, поехали мы к какому-то «штеме́нке». За город. Полдня тряслись в раздолбанной «победе» с шашечками, пока не приехали в какой-то уютный, практически весь заросший лесом, дачный посёлок. Однако, лес, стеной стоящий за крепким забором, быстро кончился, раздавшись в обе стороны от тропочки довольно ухоженным и обширным садом. А тропочка упиралась в загородный дом. Без намёка на архитектуру и стиль – многократно перестраивавшийся и достраивавшийся. Огро-о-омный. Двух… нет, трёхэтажный почти – ещё и с мансардой..! С двумя ажурно застеклёнными террасками на обоих этажах, с открытой верандочкой наверху и ведущем на неё балконом-галерейкой. Дом был красиво, дощечка к дощечке, обшит… В общем – дача! Настоящая, классическая русская дача… Из «бывших».

На дощатый настил то ли крыльца, то ли просто… места для бесед и отдыха… В общем, никакого навеса от дождя над ним не было, а стол с лавкой и двумя плетёными креслами - были… Вышел хозяин. И я обалдел – Будённый вышел!!! «Будённый» был одет в чистую нательную рубаху, кавалерийские галифе с подтяжками и мягкие, искусно сработанные сапожки без каблуков. Остановившись, он глубоко засунул руки в карманы, склонил к плечу голову и долгих несколько секунд пристально смотрел бате в лицо. Создавалось впечатление, что нас с мамой тут и не было вовсе…

- Серёжа… - ни улыбки, ни искринки в глазах, - Не забываешь…

- Сергей Матвеич, да как же можно-то… - отец сделал было шаг навстречу, но «буденный» тут же остановил его раскрытой ладонью и, разглаживая ею же аж до мочек ушей почти достающие свои будёновские усы, тяжело двинулся навстречу сам… По ступенькам.

Он уже раскрыл было руки… приобнял даже слегка батю-то… Но тут будто только и заметил нас с мамой. И – резко отстранился. Затем крепко, чуть тряхнув кистью даже, пожал ему руку.

- Сергей Матвеич! Вот… Вам..! – батя, как из воздуха материализовав, вытащил откуда-то пузатый фаянсовый графин – весь бело-зелёный, в выпуклых золотистых гроздьях винограда и с пробкой под сургучом.

- О-о-о… Горный дубняк! – на лице Сергей-Матвеича впервые отразилось подобие удовольствия. Тут же, впрочем, сменившееся насупленными бровями и пытливым взглядом, - А ты у нас в Армении разве..?

- В Грузии… В Грузии я. Искал… Вам… - батя был какой-то… растроганный. Предупредительный какой-то. И какой-то грустно-счастливый… Короче, я его таким и не видал никогда.

Сергей Матвеевич посмотрел куда-то вправо, где в саду, под огромным защитным тентом, копошилось вокруг стола вперемешку пять-семь баб с мужиками. Почему-то именно так их тут же окрестило моё сознание. И изрёк:

- Ну-у-у… Это на стол ставить – только товар переводить. Водочкой перетопчутся… Пойдём, Серёж, - и они пошли с батей куда-то левее тента, в самые садовые заросли, в которых утопала просто, вся крест на́ крест в реечку, уютная беседочка под шпилём.

Им в хвост тут же пристроились три бабы от стола. Хоть и в платьях, вроде, но в замызганных передниках все. Первая несла огромное блюдо с фруктами и вазочку явно со сладостями. Вторая – тарелочку нарезаного лимона под сахарной пудрой и плошку чёрной икры. Только светло-серой какой-то… А третья в одной руке несла вилки-ложки-ножи-тарелочки с парой лафитников, а в другой – пол-литру явно коньяка, но с непривычной жёлтой этикеткой. А мы с мамой так и остались у крылечка, как бедные родственники… Мама разделила со мной припёртые из Москвы сумки и мы, стесняясь и бочком, отправились под тент. Где её тут же весело и на равных припахали стол накрывать. Причём разобраться, кто здесь кто, и кем кому приходится, было совершенно невозможно..!

У тента, явно сделанного из войсковой палатки с обрезанными бортами, дымили аж три очага. Привычный мангал с огромными кусищами корейки «с косточкой» на шампурах. Котёл на треноге, в котором булькало что-то вкусное и, судя даже по запаху, острое-преострое. И самый обычный низенький очаг из четырёх кирпичных стеночек, накрытых железной решёткой. На решётке вповалку лежали, лопаясь боками, помидоры с брынзой, баклажаны с чесноком, сладкий перчик и малюсенькие кабачки – с огурец. Стол тоже был под стать – «армянский» был стол: ничего не резалось, всё так клало́сь… И мелкие крепенькие свежие помидорки с огурчиками, и тот же перчик, пара мисок уж отваренных перепелиных яиц, и укроп-петрушка-базилик-ки́ндзочка – чуть не вениками! И картошка в огромном печном горшке тоже аж «в мундире» была. Только зелёный лучок «по-хохлянски» на цыбули порезали. Везде по столу были понатыканы солонки-розетки с крупной мутноватой солью и крупного помола перцем. И – соусы, соусы, соусы… В разнокалиберных плошках – белые, желтоватые, нежно-розовые, кроваво-красные, зелёные… И аж синие прям! А рыбы-ы-ы!!! Любой! Какой хошь..! Вяленой, солёной… Копчёной… перламутровой будто. Одна тётка, из бидона прям, деревянной ложкой накладывала по плошкам, мискам и вазочкам всё ту же светло-серую «чёрную» икру, заравнивая края и горки ножом с подтопленным маслом. А у низенького очага стоял глубокий противень, засыпанный почти до краёв песком, из которого торчали горлышки и рукоятки где-то двух десятков джезв. Над противнем, на чурбачке, обливался потом мужик, крутя уж то одной, то другой, а то и двумя руками сразу рукоятку зажатой между ног длинной, похожей на гильзу от артиллерийского снаряда, кустарной выделки кофемолки. Кофе будет…

Водки, кстати, в серебристых «бескозырках», было не так уж и много. Много было тех бутылок – с жёлтыми этикетками и золотистыми «козырьками», действительно оказавшихся коньяком. Правда, армянским. Поэтому две наших бутылки грузинского, с синими ажурными этикетками, были восприняты с улыбками вежливыми, доброжелательными, но… как-то свысока будто. А выглядящая подошва подошвой бастурма́ была встречена даже несколько недоумённо. Восторг стал нарастать, когда мама достала два круга сулугу́ни. А когда шесть глиняных бутыле́й с «кинзмараули», раздалось просто неприличное почти «о-о-о..!» всей женской половины. Закатанная же трёхлитровая банка чачи – «нормальная, виноградная - не сливо́вая же..!» - вызвала уж совсем неприличное мужское «а-а-а!!!».

Я шлялся вокруг стола, не зная, куда себя деть, и все считали своим долгом мне чё-нибудь в рот сунуть. Под притворное мамино «нечего его прикармливать… пока все за стол не сели!». И, наконец, смылся от них за дом, где, вдобавок к шикарному саду, ещё и огород обнаружился. Я налупился немытых – всё равно ж не видит никто! – клубники, смородины и крыжовника. И, обойдя дом с другой стороны, отправился к беседке…

- Моё заступничество… - Сергей-Матвеичу, видно, самому не понравилось это слово и он, поморщившись, поправился, - Мои хлопоты… тебе, Серёж, теперь боком выйдут. Сам понимаешь… - он сидел, тяжело опершись на скрещённые на столе руки, и брови его были уже не просто насуплены – между ними пролегла глубокая, сумрачная складка. Меня он не видел просто.

Батя, тоже даже не взглянув на меня, протянул в мою сторону руку, и я пошёл под неё, устроившись у его колена. А Сергей Матвеич продолжил:

- Вижусь… Вижусь, конечно, и с Серовым. Да и с Малининым вижусь… Но с Серовым мне говорить… не по рангу, что ли..?

- Я понимаю, товарищ генерал армии…

- Брось! – Сергей Матвеич резко выпрямился и так хлопнул обеими ладонями по столу, что я чуточку испугался аж, - Брось! Не ерунди..! Генерал-лейтенант я. И тебе это не хуже моего известно..!

- Я Вас знал, как генерала армии, - тихо, но упрямо сказал батя.

- А я тебя знал… - начал было Сергей Матвеич. Но сам себя оборвал и неожиданно закончил, - А сейчас оба в жопе сидим. Хоть и каждый в своей… Этот ещё… непрозрачный, гад! Есть там ещё? – и он указал подбородком на графин.

Батя кивнул и Сергей Матвеич чуть прикрыл глаза – мол, давай. Батя разлил в гранёные, на низких ножках, рюмки и они как-то тупо, не чокаясь даже, выпили и закусили лимоном. Тот, кстати, кончался уже, а всё остальное было вообще не тронуто. Батя, не сводя с Сергей-Матвеича глаз, взял из вазочки шоколадный батончик и сунул мне. Тот с минуту смотрел на меня, и я даже жевать боялся.

- Твой?

- Мо-о-ой..! – и мне почудился в словах отца даже оттенок какой-то гордости. Тут же перечёркнутый генералом.

- Сопляк ещё совсем…

От такого резюме я аж весь батончик проглотил. Не жуя. И, как выяснилось, не зря – он довольно грубо сгрёб меня за плечо и подтащил к себе. Правой рукой схватил ложку и, зачерпнув икры, сунул её куда-то в область моей головы. Опять же, на меня и не глядя – видимо, я сам был должен «одеваться» на неё ртом. Первая. Не успел проглотить – вторая… Тут же – третья! Не, хорошая икра… И проглотилась даже. Только я больше красную люблю.

- Полезная вещь! – произнёс генерал в пространство. И после паузы добавил, - Пацанве – особенно.

Всё. На этом забота о подрастающем поколении закончилась – меня отпустили к бате и генерал снова смотрел на него:

- Доучиться-то дали? Ах, да… помню… И то хлеб. А отметили как?

- Красной Звезды… В пийсят втором.

- Это я помню – за коды, - генерал нетерпеливо боднул головой, - Сам представление визировал. А потом? Когда… Ну, тогда уж..?

- В газетах пропечатали, - с грустной иронией сказал отец.

Сергей Матвеич откинулся назад, упираясь ладонями в стол, и, казалось бы, довольно и удовлетворённо протянул:

- Чита-а-ал..! – и вдруг ка-а-ак саданул по столу кулаком! Всё жалобно звякнуло, рюмки попадали, а я вздрогнул и едва не возвернул полезный продукт, - Идддиоты-ы-ы..! – и хрипло продолжил, - А с Малининым мне и говорить бесполезно – он же тебя туда и упёк. Когда разбирались… Мол, языки знает – туда и дорога…

- Я знаю, Сергей Матвеи…

- Не перебивай, - не повышая голоса, сказал тот. Потом поискал глазами что-то по столу, упёрся в графин и вполне натурально и сокрушённо сказал, - Ну вот… Перебил. Наливай.

Они всё так же механически выпили и Сергей Матвеич, сосредоточенно пожевав лимон, и так, видимо, и не вспомнив свою мысль, начал явно не о том:

- Так что мы с Малининым оба твои крестники-то. Я тебя туда послал. А он – в Грузию..!

- Да что Вы такое говори… - но генерал выставил вперёд ладонь и проговорил с грустной улыбкой:

- Шучу, шучу… - и, посерьёзнев, продолжил, - А я ж тогда весь год тот все твои выкрутасы отслеживал… И вины твоей не нашёл.

- Спасибо, Сергей Матвеи… - но генерал опять не дал бате договорить и с каким-то горьким упрёком воскликнул:

- И чё ты тогда с этим смежником-то связался? А..? Отмазал он тебя от конторы своей… Ну, отмазал, и молодец. Дальше - у него своя свадьба, у тебя – своя..! Разные мы. И не сойдёмся никогда с ними… О! Вспомнил..! – генерал даже обрадовался чуток, - Я всё про у́харей этих… Про Серова с Малининым… А ведь для Родион-Яковлевича что тот, что этот – не свет в окошке совсем. Ну, это моё мнение, - будто сомневаясь в нём же, добавил генерал. И вдруг оживился. По-своему. Всё так же угрюмо… Но – оживился. Палец его упёрся бате в переносицу, и он начал, всё более и более убеждаясь в собственной правоте, - Ты вот что, Сергей… Тебе сейчас отметиться надо… по профилю…

- Из радиоперехвата? – лицо бати было по-прежнему серьёзно, но в интонации читалась еле заметная ирония.

- Погоди, - строго сказал Сергей Матвеич, - Есть намётки… И о них вот-вот речь пойдёт. Я днями к себе на Волгу возвращаюсь. Но до отъезда на Арбате потолкусь. И не о тебе даже… Даже и фамилии твоей не называя… Мол, вполне целесообразно будет… По намёткам этим… Создать оперативную группу из офицеров и специалистов… длительное время привлекавшихся к работе по данной тематике. Получится – там уж сам. А засветишься… Ну, не в том… В хорошем смысле слова засветишься – там может и мой голос что решит..? На другом… На другом уровне. Однополчане ж почти – оба в сорок четвёртом при Тимошенко побывали…

- На уровне… - казалось, что батя растерян… Ошарашен даже, - Родион-Яковлевича..?

- А чем чёрт не шутит? – очень спокойно сказал Сергей Матвеич. И абсолютно серьёзно и убеждённо добавил, - Не место тебе там, Сергей… Не место.

Позади кашлянули. Генерал, не оборачиваясь, спросил:

- Долго там ещё?

Кашлянули опять, и Сергей Матвеич хмуро обернулся. У беседки стоял, видимо, офицер всё-таки, из только что возившихся у стола мужиков. Одет он был так же, как и Сергей Матвеич, только вместо кавалерийских галифе на нём были полевые бриджи без сапог, и их штрипки волочились за пятками по земле. А обут просто в тапки. С замятыми задниками. Зато в руках он держа-а-ал… целую охапку кавалерийских шашек и сабель! Краси-и-ивые ж до чего-о-о..!

Одного взгляда на всё это хватило Сергей-Матвеичу, чтоб сделать безапелляционный вывод:

- Долго, значит… Сколько хоть?

- С полчаса ещё, товарищ генерал…

Генерал обернулся к нам и… странно – в глазах его засветились еле угадываемые огоньки!

- А пойдём, Серёж, лозу рубить… А? – и уже мне. С оттенком легкого превосходства – Пойдем с нами, сопляк! Посмотришь, как батя твой рубит… А заодно посмотришь, как это на самом деле делается..! – и, весело подхватив за горлышко уже и бутыль с коньяком, потащил нас чёрт-те куда вообще - в чащу какую-то аж за огородом.

Вот там кла-а-ассно было-о-о… А батю Сергей Матвеич отчитывал будто пацана какого! И говорил, как выпутается, мол, батя, пусть, мол, куда-то к нему на Волгу едет. Мол, рыба-а-алка та-а-ам..! А заодно и лозу рубить подучится…

За столом, как сели, народу оказалось вдвое больше, чем до этого во дворе толклось. И у мамы на лице проявилась смущённая улыбка попавшего впросак человека – приняла-то её «на ура» прислуга, получалось… Но все, абсолютно все вели себя по-доброму весело и запросто очень. Да к тому же выяснилось, что все, кроме нас, жили здесь же, на даче. И поневоле напрашивался ублажавший самолюбие вопрос – это ж для каких таких гостей такой стол-то накрыли..? И во главе стола, весь вечер уже с не исчезавшей искринкой из глаз, с наполненной рюмкой встал Сергей Матвеич:

- Выпьем, други мои, за майора… За Серёжу нашего… - и ни у кого в глазах не отразилось удивлённо-брезгливого – мол, чё это генерал армии… хоть и бывший… с майором-то распивает? Нет – все, наоборот, в радостном ожидании переводили взгляды с генерала на моего батю. Видать, знали уже заранее, что за майор к ним сегодня в гости заявится. И генерал продолжил, - Так выпьем же за майора… который в своё время… всех супостатов… разом… раком поставил!!!

Домой ехали уже налегке. И чуть не на последней электричке. Мама не сводила с бати сияющих глаз! В которых едва… еле-еле только… Но всё таки угадывался немой вопрос. А он пожимал плечами и чуть пьяненько и смущённо улыбался… А я вот, хоть и «сопляк ещё совсем», и весь вечер дул ситро с квасом, вынес из-за генеральского стола науку на всю жизнь. Науку от Сергея Матвеевича Штеменко – «Икрой водку не закусывают! Икру водкой – запивают!!!».

Продолжение следует…

SSS®

__________________________________________________________________________

* уады сахши (груз) – невинная, на первый взгляд, фраза, дословно означающая «иди домой». Но при уничижительной интонации расценивается, как «мягкие» ругательство, оскорбление или нанесённая обида

** мегобаро (груз) - друг

*** штука (русск) – рулон ткани длиной 10 м и более

**** гмадлобт, батоно (груз) – спасибо, уважаемый

***** бодиши (груз) - извините

****** квелапери ригзеа (груз) – всё в порядке

статью прочитали: 12764 человек

   
теги: Публицистика, Армия  
   
Комментарии 

Сегодня статей опубликовано не было.

Kikker, 27.10.2011 03:58:28
Когда публика дождется продолжения? Почему нас держат на голодном пайке?

Комментарии возможны только от зарегистрированных пользователей, пожалуйста зарегистрируйтесь

Праздники сегодня

© 2009-2017  Создание сайта - "Студия СПИЧКА" , Разработка дизайна - "Арсента"